Текст книги "Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ)"

Автор книги: Властелина Богатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

7.

Франческа Лебланд

Два дня я пребываю в медблоке.

Кройцер не отходит от меня ни на шаг, сканирует, делает целительные компрессы, и уже на третий день на коже остаются лишь незначительные следы от болевой фиксации.

А ещё она была очень вежлива и внимательно заходила в палату и утром, и вечером. Вела чёткий режим. Мне даже думать не хочется, кто именно повлиял на такое усердие.

– Уже завтра вы можете приступить к занятиям, – говорит она, – целительные компрессы дают быстрые результаты.

– Наверное, это очень дорогое лечение? – невзначай интересуюсь я.

– Очень, – отвечает. – Майор Морстейн распорядился. Он интересуется вами каждый день, утром и вечером.

Молчание.

– Так, на сегодня всё. Завтра я жду вас в кабинете чтобы написать выписку.

– Спасибо, – отвечаю я и сажусь на койке.

Кройцер покидает палату, а я остаюсь в тиши и полной растерянности.

И всё равно от слов “утром и вечером” в груди становится слишком тепло и слишком больно одновременно.

…И распорядился лечением.

Происходит явно что-то выходящее за рамки.

А ещё я до сих пор не знаю, добился ли главнокомандующий правды от своей невесты или решил всё закрыть.

Нужно это выяснить. Мэйрин приходила, но рассказывала, что в Академии всё тихо. Только пару раз слышала разговоры в женском туалете: слухи зелёных мундиров – “Эта приютская такая растяпа, что сама себя ранила ранжетом, а Аурелия её как всегда спасла”.

Неудивительно, что источник – сама Аурелия. Она умела управлять вниманием целых групп.

А Морстейн так внимателен, потому что просто заглаживает вину. Это не забота. Это контроль под видом вежливости.

Я беру квадратную конфету в блестящей обёртке со вкусом вишни в ликёре.

Разворачиваю и надкусываю.

Он даже конфеты подбирает так же, как и всё остальное – не сердцем, а по инструкции.

Дорого, строго, правильно, то, что должно сработать безукоризненно. Как и он сам. Обёртка красива и аккуратна, а начинка – жжёт и горчит.

Думает, если отправит сладости – всё исчезнет? Как будто вкус вишни может стереть вину.

– Ешьте свои конфеты сами, майор, – отодвигаю коробку.

Если он выбирает Аурелию, значит, мне здесь не место. Уверена, он сделал вывод именно такой.

Я даже могу войти в его положение и понять вынужденные мотивы. Но это не делает их менее болезненными для меня. И несправедливыми.

Горло сжимается, будто я проглотила горькое лекарство.

Я бы предпочла, чтобы он не выбирал её.

Да, чёрт, мне больно, и я не железная. Хотя не должно быть, не должно!

Со злостью поднимаюсь с койки и прохожу к окну.

Туман рассеялся, являя чистое небо с заходящим солнцем. Яркий диск обжигает глаза. Красиво, но невыносимо.

Я разворачиваюсь и прохожу к тумбочке, где лежит мой накопитель. А там – ценная информация.

Изучил ли её Рэммел Морстейн?

Нет. Вряд ли ему это нужно теперь.

Но надеяться, что он перестанет меня контролировать – глупо.

Если я хочу выйти из-под его взгляда, мне придётся понять, как начать его опережать.

Аурелия дала мне три дня, чтобы я вернулась в Зелёную зону. Она не оставит это так просто. Значит, мне нужно немедленно снять этот проклятый ограничивающий контур.

А снять его может только он.

Я сжимаю кулаки. Нужно сейчас же пойти к нему и потребовать это. Сказать Кройцер, что мне нужно срочно к майору, предлог – любой. В конце концов пусть проверит, что я в состоянии себя контролировать, если он этого так опасается.

Я буквально достигаю двери и берусь за ручку, чтобы раскрыть её, как с той стороны кто-то резко открывает её первым. Я успеваю только отпрянуть, чтобы не получить деревянным полотном по лбу.

В палату вдруг заходит дежурная.

– Курсант Лебланд, – поднимает на меня испуганный взгляд, не ожидая увидеть меня у порога. – Вас вызывает к себе главнокомандующий.

Сердце твердеет до раскалённого камня, а потом срывается куда-то в пропасть, разгоняя по венам жар. Это было так неожиданно, что я просто молчу.

– Офицер Валькройцер в курсе. Вы можете покинуть медблок на время.

– Хорошо.

Дежурная уходит.

Стою несколько секунд, слыша своё напряжённое дыхание, и, развернувшись, бросаюсь к шкафу, где висит моя красная форма. В этот раз мне выдали всё: тапочки, пижаму, комплект повседневной одежды и даже халат для похода в душ – разумеется, всё с щедрого плеча ректора.

Быстро заплетаю волосы в нетугую косу. Застёгиваю пуговицы рубашки, смотрясь в зеркало.

На этот раз я не буду молчать. Скажу всё, что думаю…

Или услышу то, чего боюсь.

До главного штаба Академии КАВИ иду как к себе домой.

Охранники уже меня знают и не обращают, на появление курсанта в столь поздний час, внимания.

Я задерживаюсь на пороге, чтобы вдохнуть побольше свежего весеннего воздуха.

В штабе же было строго, сухо и тихо. Возможно, все уже разошлись с рабочих мест, и только Рэммел Морстейн отчего-то решил позвать курсантку на ковёр.

Или это действительно что-то важное, или…

Спотыкаюсь о свою мысль. В желудке как-то неприятно сдавливает.

Собравшись с духом, я вхожу в приёмную, где мне сразу дали понять, что ректор ждёт.

Меня охватывает неприятная дрожь, выработанная за эти месяцы, когда я вхожу в его апартаменты. Тело в этот момент живёт своей жизнью: волнение гуляет по груди, живот напряжён. Но голову я оставляю совершенно холодной.

Шагаю через порог и оказываюсь в уже до боли знакомом пространстве, с плотным воздухом и тёмной драконьей аурой разбавленной его парфюмом.

– Заходи, не стой в дверях, – слышится грудной голос, едва я успела сделать салют.

И уже это сломало все ожидания, которые я строила. Где придирки, одёргивания, недовольный тон, в конце концов, морозный взгляд серых глаз? И всё-таки внутри что-то отзывается на этот голос, то что я стараюсь давить изо всех сил.

Рэммел Морстейн сидел за своим шикарным письменным столом из тёмного полированного дерева, при всём своём безупречном параде: чёрный китель, белоснежная рубашка, гладкий чёрный галстук, ордена и военные нашивки – ему всегда к лицу.

Я приближаюсь, как мне было велено, два строевых шага и вытягиваюсь по струнке. Лицо невозмутимо, я хорошо этому натренировалась.

Морстейн откладывает бумаги и откидывается на спинку кресла.

Оценивающий, внимательный взгляд проходит по мне, как по плацу перед проверкой. И вместе с тем, было в нём что-то, личное, то, что возникает, когда мы наедине.

Горло давит.

Я шла сюда с одной мыслью – чтобы сказать: снять контур. И только открываю рот, как он меня перебивает:

– Выглядишь лучше, – замечает. – Как себя чувствуешь?

Сегодня безоблачно, майор вы перегрелись на солнце?

Он смотрит так, будто отмечает не только отсутствие ран, но и то, как на мне сидит форма. А точнее, что под ней, хотя что под ней он уже лицезрел и не единожды.

Неуместные мысли обжигают стыдом.

Я сжимаю губы, заставляя себя не убегать взглядом.

– Достаточно, чтобы… – начинаю я и тут же запинаюсь. Чтобы наконец потребовать, что я имею право на свободу.

Он смотрит слишком внимательно. Не как на подчинённую, на рядового курсанта. Как будто оценивает не состояние, а глубже, гораздо глубже. И это путает мысли, делает речь вязкой.

Я на миг опускаю взгляд, не выдерживая этого давления.

– Лучше, – выдыхаю.

И тут же злюсь на себя. Я ведь не за этим сюда пришла, чтобы отвечать на его личные вопросы.

– Майор… – снова поднимаю голову, собираясь продолжить.

Хочу сказать, но он уже встаёт из-за стола.

А я не знаю, куда себя деть: развернуться и бежать – дурацкая привычка! Я должна стоять.

Он поправляет воротник рубашки, с которым и так было всё в порядке, и смотрит на часы.

– Скоро ужин, – вдруг говорит он, приближаясь, и, кажется, не собирается останавливаться.

Я замираю, когда дракон оказывается в такой близости, что я внутренне дёргаюсь, чувствуя волну давления и дорогой стойкий запах древесины и морской свежести, мгновенно делающий моё тело тяжёлым и слишком чувствующим тесный контакт с ним.

Пока я собираюсь с мыслями, Морстейн проходит к двери, открыв её, даёт кому-то знак и, возвращается.

– Скоро ужин, и ты ещё ничего не ела.

Мне известно, что ему докладывает всё Кройцер, но честно не до такой степени.

– Спасибо, – произношу, оторопев вконец, – я наелась вашими конфетами.

– И всё-таки предлагаю поужинать.

И прежде чем возразить, он опережает меня:

– Считай, что это приказ, Франческа Дирсти.

Я смыкаю губы на замок. В его голосе нет ни капли угрозы и холода, и это почему-то сбивает меня сильнее, чем грубость.

– Можете выписать мне штрафной жетон, но я не соглашусь на ужин с вами, майор. И вы не заставите меня это сделать.

Разум кричит, что я сейчас снова ступила на тонкий лёд его терпения. Сердце совершает десять ударов в секунду, дыхание сбивается, и воздух заметно становится тяжелее, а взгляд Морстейна – опаснее.

– Если это всё, то я пойду, – я разворачиваюсь, на самом деле хочу сбежать, потому что всё это – его внимание, его взгляд и предложения – слишком непонятны для меня. И пусть буду себя корить, потом, но это перебор.

Горячее сильное кольцо захвата на моём запястье было внезапно резким. Его пальцы сжимаются так, что я невольно делаю вдох, от ощущения жесткой власти, которое слишком остро чувствуется нежной кожей. И моё тело безропотно и предательски поддаётся назад.

– Я могу заплатить, – предлагает вдруг он. – За ужин со мной разумеется.

В его голосе появляется низкая нота, от которой внутри всё неприятно сжимается, есть у него отвратительная черта – думать что может если не взять приказом, то купить.

– Вы правда считаете, что я соглашусь за деньги, отужинать с вами, конечно?

– Не думаю, – его зрачки скользят по моему лицу, а между тёмных бровей становится глубже хмурая складка, такая появляется тогда, когда дракон решает сложную загадку.

– Хорошо. У тебя есть возможность что-то попросить взамен.

Сегодня точно странный день, мне так и хочется потрогать его лоб. Я колеблюсь, я ведь могу действительно попросить, например…

– Я поужинаю с вами. Если вы… снимете контур. Навсегда.

Морстейн не двигается, но и руку мою не выпускает, и всё моё внимание сейчас было на том, какие горячие у дракона пальцы – просто огненные. Да он правда перегрет.

– Не наглейте, курсант Дирсти. Всё будет зависеть от…, – взгляд опускается на мою нижнюю часть лица, и задерживаются на губах, задерживается там дольше, чем допустимо, и от этого внутри всё обрывается, будто я перестаю понимать, что именно он сейчас оценивает.

Кровь в венах густеет и приливает к губам.

– Как поведёт себя твоя иммерсия, – заканчивает он.

Значит, майор, вы согласны, действительно согласны снять с меня контур? Даже не верится.

– Она поведёт себя совершенно безупречно, можете не переживать, – уверяю я.

Он спокойно ухмыляется, видимо, как всегда, услышав в моих словах самоуверенность приютской.

Я резко дёргаю рукой, чтобы вырваться из его захвата.

На запястье всё равно остаётся отпечаток его тепла и сильных пальцев. Злюсь на собственную реакцию, я должна быть равнодушной, но не могу.

Он усмехается уголком рта – коротко, без веселья. Так реагируют не на дерзость, а на предсказуемость. И я не понимаю, почему он такой спокойный? Что-то здесь не так. Но потом понимаю – он спокоен потому что контролирует ситуацию полностью.

– Тогда, проходи, – указывает на дверь в гостиную.

Я поворачиваюсь в двери, открывающие глубины кабинета. Миг сомнения охватывает, но я отбрасываю его в сторону. Мне нужно снять контур – это самое главное.

Морстейн не касается меня снова – но идёт следом так близко, двигаясь бесшумно, выверенно как на плацу или на охоте, что я кожей чувствую его присутствие за спиной.

Апартаменты – не кабинет. Не служебное помещение. Здесь слишком… лично. Тепло. Закрыто. Здесь его территория.

Пахнет кожей, тёплым деревом и чем-то пряным, мужским, тяжёлым. Воздух гуще, чем в служебных помещениях.

Я могла бы опустить глаза. Но не делаю этого. Я здесь не гостья, а по делу.

Я цепляюсь взглядом за детали – диваны, столик, растения – лишь бы не смотреть на него.

Интересно, Аурелия здесь была?

Мысль вспыхивает и почему-то неприятно жжёт.

На стене – портрет Морстейна. Парадный мундир. Орденская сталь. Холодный взгляд.

Тогда он был мечтой. Сейчас – объектом моей тотальной ненависти к нему в частности и к чистокровным в целом.

Этот портрет печатался везде, где только мог в Академии, один единственный. Та фотография, которую я безжалостно уничтожила копия этого портрета. А ведь недавно я клала её под подушку и мечтала о встрече, а сейчас я в его пространстве и он рядом. И мне совсем это не нравится.

И вдруг остро ощущаю как стоит он позади. Живой. Опаснее портрета.

Шаг и он оказывается рядом – слишком тихо для такого крупного мужчины. Я не слышала ни шага, ни движения только давление ауры.

– Смелее, – говорит негромко.

Кожа покрывается мурашками, от этого бархатного баритона. Игнорирую это и подчиняюсь считая это как формальность.

Сажусь на край дивана. Намеренно выравниваю спину. Если он хочет видеть слабость – пусть разочаруется.

Фуражку снимаю и кладу на коленях. Здесь я чувствую себя не так уверенно и безопасно, как в кабинете, но не собираюсь этого показывать.

Он садится напротив и смотрит так, словно расстояния между нами нет.

Он не торопится и что-то явно задумал.

Я же стараюсь не думать о дискомфорте, который всё же с запозданием возникает: вся эта роскошь вокруг, приватное пространство и наличие одного очень странного и сильного дракона с потемневшими серыми глазами крайне вне зоны моих правил безопасности.

Мы молчим.

Рэммел явно о чём-то думает, и не просто думает, а оценивает меня как задачу, взвешивая риск, принимая решения, а потом откидывается на спинку дивана, положив на него локоть. Максимально расслабляясь, смотрит мне в глаза, потому на мою форму, снова в глаза, следом на губы, задерживается на долю секунды дольше, фиксируя свое внимание только на них.

– Покажи руки, – вдруг произносит он.

Задерживаю дыхание.

– Майор, с моими руками всё в порядке.

– Я не повторяю распоряжения, Дирсти.

Убираю в сторону фуражку и вздёрнув вверх рукава, показываю свои кисти рук.

– Смотрите, – говорю ровно.

На них, раны зажили быстрее всего. Благодарить ли его за предоставленное лечение или обвинять в их причине возникновения – пока не решила.

Брови Морстейна хмурятся, как будто его не устраивает не состояние ран, а сам факт, что они были, как на допущенный просчёт.

Решив, что достаточно, я убираю руку и возвращаю фуражку на своё законное место.

– Теперь грудь.

Сердце мгновенно разрывается тревожным набатом.

– Вы решили устроить мне осмотр? Для этого есть лекарь.

– Я хочу посмотреть сам.

Замираю, чуть сжимая пронявшие странной дрожью пальцы.

– Мне, кажется, это лишнее, майор.

Тишина.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд опасно внимательно.

А потом вдруг подаётся вперёд и вместо приказа убирает фуражку спокойно, демонстративно аккуратно, как снимают формальность перед разговором без свидетелей.

Воздух между нами исчезает и я прекращаю дышать.

– Мне нужно убедиться. Это для твоей же безопасности.

Он касается только ткани. Ни на миллиметр ближе, чем позволяет устав, и это пугает сильнее прикосновения к коже, держа тонкую и хрупкую как лед границу между запретами и вседозволенностью.

– И моего спокойствия, приютская, – добавляет он хрипло.

8.

Слово “приютская” как оглушающий выстрел.

Раньше меня не трогало то, как меня называли, а называли по-всякому: приютской, обслугой, пришибленной. Но сейчас…

Сейчас всё по-другому.

Пальцы главнокомандующего подхватывают воротник рубашки и сжимают. Ткань впивается в горло, вместе с его хваткой.

Он близко, так близко, что я чувствую тепло его дыхания сквозь прохладный воздух.

Я не понимаю его намерений, но в этих глазах затаилось что-то, что рождает в теле тревогу.

Мне нужно срочно, что-то придумать, нельзя позволять это делать, когда метка нестабильно себя проявляет. А вдруг она появится, снова. И тогда.

– Майор, – сухо говорю я, разлепив губы, смотря в глаза. – Можно воды? Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Рэммел Морстейн замирает, пальцы сталью впились в мою рубашку, напряжение сжимает его челюсти. Ни одного лишнего движения, только зрачки чуть сужаются. Как прицельная поправка.

Ещё один вдох.

– Пожалуйста, – безобидно прошу я.

Его брови чуть хмурятся, будто он не ждал услышать от меня вежливой просьбы. Но разжимает пальцы, выпрямляется, и берёт графин с серебряного подноса.

Я судорожно выдыхаю и отвожу взгляд, пряча под ресницами свою растерянность.

Слышу всплеск воды.

Я быстро возвращаю взгляд, когда Морстейн протягивает мне стакан.

Протягиваю руку, чтобы взять. Он разжимает пальцы, стекло холодит мои пальцы. Скользит. И я не пытаюсь ухватить крепче. Стакан со стуком падает на стол тяжёлым дном, выплёскивая воду, вот удача, в сторону ректора.

И прямо в область паха.

Ой.

Рэммел застывает каменной статуей. Даже воздух в кабинете будто отступает, освобождая место для его гнева.

Чёрная ткань штанов становится катастрофически ещё темнее.

Стакан прощающим вращением катится на край стола и срывается на пол.

Упал на ковёр.

Медленно, очень медленно лицо главнокомандующего бледнеет, так что скулы становятся чётче, а серые глаза на их фоне – как две воронки смерча.

– Простите, майор, я всё ещё чувствую слабость, – и, чтобы добавить правдоподобности, хватаюсь за край стола, коснувшись пальцами лба.

Я рассчитывала, что он в худшем случае рыкнет на меня что-то жёсткое, но то, что он сделал дальше, вконец ввело в недоумение.

– Я вызову Кройцер.

– Что? – вытягиваюсь я и тут же добавляю: – Не стоит, майор, мне уже лучше, это было минутным недомоганием.

Он садится на диван и, не сводя с меня взгляда, выдернув из кармана белоснежный платок.

Затем просовывает ладонь за воротник мундира и расстёгивает пуговицу, одну, другую, третью.

Распахнув мундир, Морстейн принимается стряхивать с брюк платком остатки воды.

А я просто не шевелюсь и не дышу, смотря на расставленные ноги дракона. И открывшееся мне драконье хозяйство, на которое невозможно было не пялиться.

– Смотреть можно. Трогать – рано, – спокойно произносит он, даже не поднимая головы.

Я вздрагиваю, как от удара, но следом медленно расправляю плечи.

– Можете не беспокоиться. Границы я соблюдаю лучше, чем многие офицеры, – отвечаю сухо, и пусть внутри меня всё полыхает.

Морстейн обжигает меня коротким мрачным взглядом, как ночной лёд: сверху холод и тишина, а под ним – чёрная глубина, в которую лучше не проваливаться.

Откладывает платок на другой край стола.

Роняю взгляд в сторону двери и продвигаю на миллиметр к ней ближе, дёрнув свой китель, убеждаясь, что он застёгнут надёжно.

Но тут из кабинета слышится грохот, и в следующий момент в комнату входит мужчина в тёмной форме с серебряным кантом.

Он вкатывает тележку, накрытую плотным белым полотном. Колёса почти не издают звука – только мягкий ход по ковровой дорожке.

Я делаю облегчённый выдох – с Морстейном хотя бы на несколько минут я не одна.

Слуга останавливается у стола, коротко отдаёт честь.

Морстейн отвечает едва заметным кивком – даже не глядя в его сторону.

Полотно снимается точным движением.

На столе один за другим появляются блюда. Это не солдатский паёк и не будничная простота.

Тонкий фарфор, тёмное стекло, тяжёлые приборы с гербом Академии.

Горячее мясо под густым соусом с пряным запахом перца и трав. Запечённые корнеплоды с золотистой корочкой. Чёрный хлеб, ещё тёплый – от него поднимается пар. Соусники. Соль в крошечной серебряной чаше. Небольшой чайник с крепким чаем. И десерт.

Всё расставляется строго симметрично, проверяется положение приборов.

Стол главнокомандующего роскошен.

– Что-нибудь ещё, господин ректор?

– Пока свободен.

Дверь закрывается тихо.

И снова только мы двое. И накрытый стол между нами – как линия фронта.

Морстейн наконец поднимает на меня взгляд.

– Ужин, – объявляет он.

И мне вдруг стало интересно: он всегда так ухаживает или только со мной так? Хотя с чего я взяла, что он вообще ухаживает с такой вереницей поклонниц, готовая каждая ему угодить?

– Благодарю, но острое я не ем, – спокойно говорю я.

Пауза была короткой, но тяжёлой.

Взгляд Рэммела поднимается медленно.

– Не ешь? – переспрашивает он.

– Нет.

На самом деле я люблю острое, соленое, сладкое, пряное, и съела бы всё, что было на столе, потому что Кройцер посадила меня на строгую диету. И сложно устоять от такого соблазна, но ещё сложнее – упустить редкий шанс вывести майора из безупречного равновесия.

Височная мышца на безупречно красивом лице офицера, дергается как сбой в идеально работающем механизме.

Он берёт приборы, откладывает обратно, аккуратно, но чуть жёстче, чем нужно.

– Это не ресторан, курсант.

– Я понимаю, – так же ровно отвечаю. – Но мой организм плохо реагирует и Вальдкройцер строго рекомендовала облегчённое меню.

Тишина натягивается струной.

– Хлеб, чай, гарнир подойдёт? – сухо уточняет он.

– Более чем.

Он оценивающе смотрит ещё секунду с лёгким раздражением, которое держит в узде, и только потом подвигает ко мне тарелку с корнеплодами и хлебом.

На вкус это так же утончённо божественно, как и на вид, но я ем со спокойным, непроницаемым видом лица, как будто самую обычную пищу.

А вот у Рэммела Морстейна то ли пропал аппетит, то ли он изначально был не так голоден, ел выборочно, сдержанно и неохотно.

Я старалась гнать от себя навязчивые, тревожные мысли, зачем ему моя компания.

– Зачем тебе нужно снять контур? Это может быть реально опасно, пока не научишься управлять иммерсией, – вдруг говорит он ровным, холодным голосом.

– Уверена, что я справлюсь, майор. Зачем? Чтобы защитить себя от определённого, неприятного ряда лиц.

Он перестаёт пережёвывать пищу и бросает на меня долгий, изучающий взгляд.

– Ряда лиц? – уточняет он настойчиво.

Я опускаю взгляд и накалываю на вилку маленький, хрустящий корнишон.

– Хочешь сказать, приютская, что на тебя нападают в Академии? И туалет не ты разгромила?

Неужели проблески здравомыслия? Я даже боюсь дышать.

– Если я скажу правду, вы же не поверите, приютской, – отправляю в рот безумно вкусный, пряный овощ.

Хоть в чём-то нужно получать маленькое удовольствие, пусть это будет еда, ведь она действительно удивительно вкусная.

Рэммел Морстейн сжимает напряжённые челюсти и отводит глаза, срывая своё скрытое, глухое раздражение на меня или всё-таки… Нет, вряд ли.

Такие, как он – бесчувственные сухари, остаются таковыми. На приютскую ему совершенно плевать.

– Мне не важно, приютская ты или нет, в моей Академии должен быть железный, безупречный порядок, – резко отвечает он.

Я ловлю себя на том, что выпрямляю спину, вновь входя в роль строевого, собранного курсанта и высокопоставленного, дисциплинированного офицера, забывая, что обстановка неформальная, но на его жёсткий, командный тон тело реагирует по заученной, телесной привычке.

– Тогда, господин офицер, боюсь вас огорчить, но в академии нет настоящего, справедливого порядка.

И зачем я это только сказала – глупо и опрометчиво.

– Все говорят, что это ты себя искалечила.

Все это… Рианна и Мэйрин? Колючий ком встаёт в горле, и я не могу проглотить пищу.

– Я не могла это сделать. Контур бы не позволил.

Я откладываю вилку, понимая, что меня загнали в тесную безвыходную ловушку.

– Я вам уже говорила, майор, что туалет разрушила не я, вы мне не поверили и заставили отрабатывать. Поэтому если я скажу, будет только намного хуже.

– Ты боишься Аурелию? – спрашивает он ровно, но давяще, не давая уйти от ответа.

Я вздрагиваю. По телу проноситься страх, сжимая живот.

– Отвечай и не ври.

Да, боюсь что причинит новую, унизительную боль. Она не раз это уже делала, перед всеми, на глазах у всех, и хуже уже нет ничего – это был предел, дно.

– Запомни, курсант Дирсти: боишься – значит слаба. Слабых используют. Потом презирают.

Он мысли мои читает?

Я задерживаю дыхание и начинаю всерьёз тревожиться, потому что не могу понять, к чему весь этот странный разговор про слабость, куда он клонит.

Беру тонкую, белоснежную салфетку.

Для высокородных мы – дефект. И я один из них. Этим дышит и вся строгая, военизированная академия нашей великой, могучей драконьей страны.

– Спасибо за наставления, не представляете, как это ценное, поучительное знание, – я честно стараюсь скрыть в голосе тонкую, ядовитую долю сарказма.

– И за ужин спасибо.

– Мы не закончили. Сядь.

Я возвращаюсь на место.

Его взгляд становится совсем тёмным, непроглядным, как поздние, густые сумерки, за которыми прячется что-то запретное и опасное. Будто он смотрит куда-то вглубь себя.

В гостиной повисает густая, звенящая тишина, она обнажает то, что и так вышло наружу – хрупкую уязвимость.

– Это сделала не ты. И я знаю – кто.

Сжимаю пальцы. Я сглатываю, волна острого волнения и горячего чувства справедливости заставляет сердце биться быстрее и сильнее. Неужели он не поверил своей безупречной идеально честной Аурелии?

– За что ты ненавидишь свою старшую сестру?

– Ты скажешь это вслух, Франческа Дирсти. Тебя никто не слушал. Я – слушаю. У тебя сейчас есть эта возможность, тогда я это приму.

Набираю в грудь больше холодного, плотного воздуха, меня качнуло, как в узкой, шаткой лодке, от глубокого, проникающего в кровь голоса этого холодного, безжалостного дракона.

Секунды тянутся мучительно долго. Он не помогает. Не подсказывает. Ждёт. Липкая тревога покрывает спину. Я раскрываю губы, но тут же сжимаю плотно.

Что ты делаешь, Фрэнс, неужели забыла, как в прошлый раз наказал за честность. Нельзя этого делать. Нельзя.

Дёргаю подбородком, отворачиваясь от подкатывающей к сердцу боли. Возвращаю спокойный насколько могу.

– Что вы, как я могу её ненавидеть, она столько раз мне помогала. У нас действительно было непонимание. Мне приходилось учиться терпению. Аурелия считает, что мне нельзя в пехоту, волнуется видимо, что я могу не потянуть нагрузку. Она ведь такая заботливая, – моя улыбка была слишком фальшивой, как и все слова.

Бросаю взгляд на часы, убегая от пристального тёмного взгляда ректора.

– Уже поздно, господин майор, устав не позволяет засиживаться, мне пора возвращаться в медблок, – отвечаю ровно и устало, хотя десерт так и не был тронут.

– И вы обещали снять контур.

Он не отвечает сразу.

Только медленно откладывает приборы, аккуратно выравнивает салфетку.

– Я ничего не обещаю тем, кто врёт мне, – произносит он.

Холод пробегает по позвоночнику.

Взгляд прямой, тяжёлый, прожигающий. Как будто он не на меня смотрит, а вскрывает слой за слоем, доставая до дна.

Пальцы сами собой сжимают край скатерти.

– Контур сниму, – продолжает он, – мне нужно увидеть, что с твоей иммерсией происходит без защиты.

Он встаёт, обходит стол неторопливым, хищным шагом.

– Иди сюда, – указывает мне на ковёр.

Я так ждала этого момента, когда могу быть свободной, но сейчас, когда близка к этому, внутри сжимается комом тревога. А вдруг иммерсия исчезла, как метка, которая проявилась и снова ушла вглубь. Но я чувствовала, что могу, что полна сил. Тогда, что если не смогу справиться?

Я встаю, перестав дышать. Приближаюсь на негнущихся ногах.

Он подходит ближе. Свежий, грозовой и древесный, его густой, мужской запах окутывает облаком. Сердце начинает биться рвано и гулко.

– Дай мне руки.

Я протягиваю и только потом понимаю, что делаю это без страха и зажимов. Так естественно и просто, будто передо мной не ректор, не ужасный главнокомандующий, а мужчина, который видел меня в самые сломанные, беззащитные минуты. Видел и не воспользовался, ни разу.

Я сглатываю, волнение начинает гулять по телу.

Его палец замирает на узле контура, долю секунды, где он словно принимает окончательное решение. Захват точный, уверенный, мне не больно, но полностью лишает возможности отдёрнуться.

Контур отзывается лёгким покалыванием.

– Смотри на меня.

Мне трудно. Но поднимаю взгляд.

Темнота в его глазах стала глубже. С каких пор в них нет раздражения на само моё существование в этой академии? Когда была пройдена эта грань? Я задерживаю дыхание, не зная, доверять или не стоит. Всё это как внезапное открытие новой двери, назад уже поздно, а вперёд страшно.

– Будь готова.

Я напряжённо киваю.

Его большой палец снова нажимает на узел контура, уже выше запястий.

Иммерсия внутри отзывается сразу, горячей, необузданной волной, будто кто-то резко распахнул дверь в шторм. Рёбра расширяются, выбивает воздух и темнеет по краям зрения.

Я вздрагиваю.

– Тише, – коротко командует. – Не расслабляйся.

Легко ему говорить.

Сила поднимается изнутри такая живая, дикая, слишком плотная. В груди становится тесно. Воздуха не хватает.

– Дыши глубже, – уже резче, приказным тоном.

Я подчиняюсь, чувствуя, как лёгкие наполняются кислородом, а в теле разливается странная тяжесть.

Он продолжает грубо держать меня. Его хватка на запястьях как стальной обруч, сдерживающий бурю внутри меня.

Морстейн не даёт мне упасть, не даёт сорваться, он мой якорь в этом безумном магическом шторме.

Сквозь кожу я чувствую пульс от его пальцев, сильный, ровный, и моё сердце невольно подстраивается под его ритм.

– Спасибо, майор, я могу уже справиться, – мой голос звучит глухо и торопливо, я пытаюсь высвободиться, но моя попытка, лишь жалкое подобие сопротивления. И чем дольше я остаюсь в его поддержке, тем туманнее голова и чувствительнее кожа. Сигнал тревоги, импульсом проходит по телу.

Я делаю шаг, оступаясь, и в тот же миг мир кувыркается.

Железные пальцы сжимают мои запястья и дёргают на себя, и я впечатываюсь в него.

Удар смягчён его грудью, но от неожиданности перехватывает дух. Он отпускает мои руки, но его ладонь тут же вцепляется мне в затылок, грубо фиксируя голову.

– Что вы делаете, майор? – шепчу я, задыхаясь, чувствуя, как его пальцы сжимают волосы, посылая импульсы вдоль позвоночника.

Я поднимаю глаза и проваливаюсь. В его взгляде – шторм. Серые радужки почернели, в них бушует холодная, опасная сила, замешанная на чём-то тёмном и жадном.

У меня пересыхает во рту, сердце пропускает удар.

– Догадайся, приютская, – рычит он, и его голос вибрирует где-то в моей груди. Он не сводит глаз с моих губ, и я чувствую, как они начинают гореть под этим взглядом.

Немедленно отстраниться!

Но не могу. Заворожённо смотрю в иммерисрующие глаза дракона. Острые лезвия зрачков пульсируют в сером шторме радужек.

Его большой палец вдавливается в мою щёку, проводит по скуле, оставляя за собой саднящую дорожку.

Я чувствую, как он напряжён, каждая жила на его шее вздута, пульс бьётся в виске, дыхание с шумом вырывается из ноздрей. Прижатая к нему вплотную, я не могу не ощутить и другое: каменную, пульсирующую тяжесть его возбуждения, упирающуюся мне в живот.

Эта пугающая, неприличная в своей откровенности близость вышибает остатки воздуха из лёгких.