Текст книги "Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ)"

Автор книги: Властелина Богатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

Александр опускает взгляд на мои пальцы, сжатые слишком крепко.

– Обнадёживающе. Обычно именно так и отвечают люди, которым срочно нужна вода.

Он наполняет стакан и протягивает мне.

Я беру его. Я не хочу пить, хотя в горле пересохло так, будто я глотала песок. Просто нужно чем-то занять руки. Иначе начну теребить манжету, поправлять ворот и только сильнее выдам себя.

Стекло холодное, тяжёлое.

Это помогает.

Прохладный глоток освежает. Немного.

Конденсат стекает по стенке и капает мне на пальцы.

– А здесь разве нет служебного выхода? – спрашиваю я, сделав ещё один глоток.

Александр поднимает бровь.

– Есть.

Я резко поворачиваюсь.

– Я могу выйти?

– Нет.

Одно короткое слово.

И вся приёмная будто становится меньше.

– Он запретил выпускать вас без него, – добавляет Александр. – Ни в коем случае. Вообще.

Я едва не сжимаю стакан сильнее, рискуя его раздавить иммерсией, но вовремя останавливаюсь. Аж пальцы сводит от напряжения.

Без него.

Фыркаю.

Значит, даже служебный ход предусмотрен.

И что он будет делать дальше? Заставит всю академию стать мне замком.

Значит, ждать.

Ждать, пока Морстейн примет решение.

Я выпиваю воду почти залпом и ставлю стакан на стол.

Пытаюсь прокрутить в голове последние события.

Огромный выплеск силы, почти до остатка, когда я удерживала двух сильных курсантов.

По уставу за такое меня отправили в изолятор под наблюдение. По личному распоряжению майора Стрейна.

И его формальная причина, которая позволяет всем сделать вид, будто ничего личного здесь не происходит. Запрещённый иммерсионный срыв.

Его принятые меры безопасности.

Изолятор…

Я делаю глубокий вдох.

Александр возвращается к столу, берёт карандаш с металлическим наконечником, но не пишет. Просто задумчиво вертит его в пальцах.

За окном серое небо нависает над внутренним двором академии. Первые струи дождя начинают стучать по стеклу, сначала робко, потом всё увереннее.

И этот стук звучит почти как отсчёт.

До того момента, когда дверь кабинета откроется.

16.

Рэммел Морстейн

Я выхожу в кабинет и плотно закрываю за собой дверь.

Но этот звук всё равно режет слух.

За дверью остаётся Франческа. Её сбитое дыхание, растрёпанные волосы, злой взгляд и упрямство, из-за которого мне приходится дать команду Алексу присмотреть за ней, пока не разберусь с визитом членов комиссии.

Их было двое.

Оливия Вейринг – инспектор надзора, сидит у стола с папкой на коленях. Прямая спина, строгий ворот, серебряный знак комиссии у плеча. Гордон Норт – военный куратор. Тяжёлый, молчаливый, в тёмном мундире.

На столе лежит протокол ночного иммерсионного инцидента.

Так и знал, что, пока меня нет, они уже вытащили все отчёты с дежурных.

И это полностью моё упущение. Вчерашний срыв мне никто не простит. Я должен был остаться и пройти комиссию до конца, но сам сорвал всё.

Не мог иначе.

Я расстёгиваю пуговицу, единственную, которую застегнул, мундира и сажусь в кресло.

Мой кабинет – это моя законная территория.

Обычно этого достаточно, чтобы понять, чья здесь власть.

Сегодня – нет.

Сегодня за смежной дверью находится то, что может превратить мою территорию в место преступления.

Достаточно одного приказа комиссии открыть смежную дверь.

Одного взгляда на её сбитый ворот. На волосы. На губы, которые она наверняка уже поджала до боли.

И всё, что я сейчас назову “служебным наблюдением”, станет тем, чем оно было на самом деле.

Нарушением.

Моим.

– Доброе утро, майор Морстейн, – вежливо улыбается госпожа Вельс.

Я не извиняюсь за ожидание. Оправдания всегда звучат хуже опоздания.

Оливия смотрит на часы.

– Уже девять семнадцать, майор. Комиссия ожидала вас тридцать семь минут. Для человека, который требует от курсантов точности до секунды, это любопытное отклонение.

– Запишите это в отчёт, – предлагаю.

– Уже, – вздёргивает подбородок. – Но, может, есть веские причины? Вам нездоровится?

Я буравлю её взглядом и медленно перевожу на молчаливого куратора.

– Были некоторые проблемы, – разжимаю окаменевшие челюсти.

– Это связано с последствиями инцидента? – она вдруг начинает листать бумаги. – Дориан Стайлер, Биас Ликварс и… Франческа Лебланд. Вы разрешили конфликт? Можете пока предоставить нам отчёты?

– Не успел составить.

– Вы? – Оливия чуть приподнимает бровь. – Не успели?

Я сам приучил их: Морстейн не опаздывает, не забывает и не оставляет протоколы пустыми.

Любое исключение из моего порядка выглядит чем-то недопустимым.

Пальцы сжимают подлокотник, Оливия стреляет взглядом на мои руки.

Умная. Ядовитая. Слишком довольная тем, что нашла первую трещину.

Вельс не двигается, только уголок губ чуть дёргается, но взгляд остаётся холодный и бескомпромиссный.

– За последнее время ваша репутация стала почти безупречной, – продолжает она. – Идеальной, если верить отчётам.

Она делает паузу.

– А идеальные репутации, господин Морстейн, портятся не скандалами. Сначала, а маленькими несостыковками.

Вейринг выдерживает паузу, но не выдерживает мой взгляд.

Она снова смотрит во вчерашние отчёты.

За окном дождь стучит по стеклу. Хороший звук. Он скрывает шаги, шорох ткани, дыхание за дверью, если Франческа вздумает подойти ближе.

Я слишком точно помню, какой она была несколько минут назад. Нежная, мягкая, тёплая.

Помню, как дрожь проходила по её плечам раньше, чем она успевала взять себя в руки. Как пальцы цеплялись за плечи, сначала будто чтобы оттолкнуть, а потом ухватиться крепче. Помню, как дыхание сбивалось у самого моего рта, когда я погружался в её узкую глубину.

Пах тяжелеет. Кровь идёт медленнее, гуще. В пальцах появляется то самое напряжение.

Стоит только вспомнить, как она сбилась на вдохе, как подалась навстречу, и весь мой порядок пошёл к чертям. Этого достаточно, чтобы не открыть папку с протоколом, не встретить комиссию, не восстановить цепочку приказов.

А вернуться.

Закрыть за собой дверь. Забрать у неё этот полный тревоги взгляд. Стереть с лица упрямство, оставить только правду тела, ту самую, которую она так отчаянно пытается отрицать.

Проверить ещё раз, где заканчивается её сопротивление. И где начинается ответ.

Я запрещаю себе эту мысль. Сейчас.

– В отчёте указано, что курсантка Лебланд удержала двух курсантов щитами, – продолжает она. – С превышением допустимого выброса. Почти до остаточного истощения.

Поднимает строгий взгляд.

– Опасная курсантка.

Я сжимаю кулаки. Она не видела, как эта “опасная” держала щит, когда двое сильных курсантов уже теряли контроль. Не видела, как иммерсия рвала воздух вокруг неё. Не видела, как она стояла до последнего, пока собственный контур почти не ушёл в остаток.

– Вы её проверяли? Почему она без ограничительного контура? По уставу после запрещённого иммерсионного выброса курсант должен оставаться в изоляторе до осмотра лекаря и заключения магистра безопасности. Однако из изолятора она была выведена по вашему личному распоряжению. Мы уже это выяснили, пока вас не было.

Мышцы плеч наливаются свинцом, дыхание леденеет в груди, а гнев жжёт лёгкие.

– Да, – отвечаю.

Норт впервые поднимает глаза.

– На каком основании она покинула изолятор?

Я подаю ему папку.

– С Франческой Лебланд всё в порядке.

– Не вижу заключения офицера Вальдкройцер, – шелестит бумагами, которые мне хотелось выдернуть из её цепких пальцев.

– Лекарь не оценивает боевую структуру после двойного отражения.

– Но оценивает физическое состояние курсантки.

Я смотрю на неё.

– Оно стало стабильным.

Стабильным.

Если бы я не успел к изолятору, Стрейн продолжил бы держать её там, как неисправное оружее, пока она не впала в полный магический анабиоз.

Я найду время для Стрейна.

И для Дориана.

Для всех, кто решил, что Франческу Лебланд можно довести до остатка и потом аккуратно занести это в протокол.

Гнев долбит так, что темнеет в глазах.

– Почему вы так уверены? Передачи не было. То есть курсантка всё ещё под вашим наблюдением?

– Под служебным наблюдением.

– Где именно, господин Морстейн?

Вопрос попадает туда, куда она целилась.

Не в документы.

В дверь.

Я слышу за ней тишину.

Оливия не поворачивает головы, но её взгляд на долю секунды касается двери.

– В безопасном месте, – отвечаю я.

– Слишком много распоряжений было отдано устно, – усмехается она. – Изоляция отменена, лекарь не допущен, протокол закрыт. Комиссия должна понимать, что происходит.

Я сам подписывал этот устав.

Сам создал клетку, в которую теперь загнал нас обоих.

И хуже всего, я не хотел её открывать.

– Значит, не хотите отвечать…

Она медленно закрывает папку и смотрит перед собой так въедливо.

– Любопытная деталь, – произносит Оливия, уже собирая задумчивость. – В документах рядом с вашим именем числится брачный договор с домом Лебланд.

Она поднимает глаза.

– А Франческа Лебланд, если я не ошибаюсь, приходится вашей невесте младшей сестрой?

В кабинете становится слишком тихо.

Даже дождь будто отходит за стекло.

Я не двигаюсь.

Кровь. Фамилия. Брачный договор.

Если Оливия свяжет эти три вещи с дверью за моей спиной, отчёт уже не понадобится.

– Тогда мы зафиксируем текущие обстоятельства как нестабильные, – произносит она почти спокойно. – И вернёмся не для вопросов, майор. Для проверки.

– У вас есть несколько дней, – заключает. – Для того, чтобы нарушение не стало публичным.

Она делает паузу.

– Не заставляйте нас открывать двери самим, майор.

– С доступом ко всем помещениям и ящиками вашего стола.

Норт молча поднимается.

– И с правом изъятия курсантки под наблюдение комиссии, – добавляет он глухо.

Оливия одёргивает юбку, собирая бумаги.

– У вас есть время привести всё в порядок, – её взгляд снова скользит к двери. – Если это ещё возможно.

– Всего доброго.

Стуча каблуками и скрипя кожаной сумкой на своём бедре, она покидает кабинет вместе с куратором.

Дверь за ними закрывается.

Несколько секунд тишина долбит по вискам сильнее дождя.

Я наклоняюсь вперёд, сцепив пальцы в жёсткой хватке и сжимаю челюсти, смотрю вперёд.

Несколько дней до того, как комиссия вернётся с правом открыть любую дверь в моём корпусе.

Но первый отчёт уйдёт в Совет сегодня.

Значит, времени меньше, чем кажется.

Мне припишут превышение полномочий. Франческе – всё остальное. Сама пришла. Сама осталась. Сама спровоцировала. Вцепилась в защиту майора. Соблазнила жениха сестры. Не удержала ни честь, ни фамилию.

Сжимаю кулак до ноющей боли.

Нет.

Франческа Лебланд – не слух в коридоре и не девочка из приюта, которую можно стереть из академии одним доносом.

Она поставила нейтрализующие боевые щиты на двоих сильных курсантов. Почти до остатка. Без подготовки. Без допуска. С большим риском потерять способность к иммерсии, после такого выброса.

И если её кровь не совпадает с делом Дирсти, значит, кто-то очень давно солгал в документах.

Я резко отстраняюсь от стола, открываю верхний ящик и вытаскиваю папку с результатами крови Дирсти. Рядом – подписанный документ об отчислении.

Отчисление.

Самый удобный способ выбросить её из академии.

И самый быстрый способ отдать её тем, кто сожрёт её без моего приказа.

Я беру стилус и ставлю поверх документа короткую резолюцию:

Приостановить. До окончания служебной проверки.

Чернила ложатся густо.

– Алекс, – бросаю в сторону двери. – Приведи Франческу.

Голос Морстейна раздается из-за двери неожиданно громко.

Алекс усмехается, в отличие от меня – я разом бледнею. Мне снова придётся столкнуться с ним и смотреть в глаза.

Алекс проходит к входной двери и раскрывает её, я собираю остатки своего достоинства и поднимаюсь с дивана.

Выхожу в кабинет и прохожу мимо ректорского стола, стараясь не смотреть в его сторону.

За окном пасмурно. Серый свет ложится на стены холодными полосами, и кабинет кажется глубже, темнее. Морстейн сидит в этом полумраке неподвижно, как часть самой тени, в чёрном мундире, сливающемся с мрачным деревом и дождливым утром. Только белоснежный воротник и манжеты рубашки резко выделяются в темноте. Строго и безукоризненно, на фоне того, в какую грешную пучину мы погрузились совсем недавно.

Алекс проходит к Морстейну, встав сбоку стола, совершенно не заботясь о том, чтобы соответствовать дисциплине. И я вдруг понимаю: он не просто подчинённый.

Ему здесь позволяют больше, чем остальным.

– Собери офицеров в переговорном зале, – даёт Рэммел Морстайн задание адъютанту. – Мартин Стрейн, жду в первых рядах, немедленно.

– Как скажешь, – бросает Алекс и направляется к двери.

Через пару секунд я остаюсь наедине с ректором. Зачем Морстейну понадобилось собирать офицеров с утра, знает только он, но нехорошее предчувствие давит. Я почти сразу понимаю: это из-за меня.

Из-за изолятора. Из-за щитов. Из-за того, что Морстейн вчера вытащил меня оттуда своим приказом.

А может, из-за того, что случилось после.

Тишина давит, заставляет испытывать выдержку.

– Могу я идти, майор? – интересуюсь я, понимая, что так больше не могу.

Рэммел Морстейн поднимает взгляд, и меня будто приковывает тяжёлыми кандалами на месте.

Взгляд дракона прицельный, собранный, марширует по мне, как по плацу, отмечая беспорядок в моей форме.

К лицу приливает кровь. Не дожидаясь замечаний, зло одёргиваю манжету, заправляю край рубашки и поправляю воротник, затягивая туже галстук. Как будто пуговицы способны закрыть не только следы на коже, оставленные его пальцами, но и всё, что он видел.

Я держу маску равнодушия. Хотя внутри всё рвётся на две части: одна хочет немедленно уйти, вторая – ненавидит себя за то, что всё ещё чувствует его взгляд и ощущаю его внутри себя.

– Теперь могу идти? – спрашиваю сбившимся голосом.

– Нет, – отвечает сухо и коротко.

Я вздёргиваю бровь и делаю выдержанный терпением глубокий вдох.

Он снова приказывает, как и раньше, ничего не поменялось. И это хорошо. Значит, это можно вычеркнуть и забыть. Конечно, сразу не получится, но…

– Подойдите и сядьте в кресло, Франческа, – указывает он на кожаную обивку, называя по имени.

По телу проноситься дрожь, от его тона, от интонации, когда он называет моё имя, это звучит почти интимно.

Ну почему я не могу просто уйти?

Чуть сжимаю пальцы рук, прохожу на указанное место и опускаюсь в кресло. Оно холодное и пахнет женскими духами. Здесь недавно сидела женщина?

Они сухие и холодные. Неприятные. В груди нарастает неприятный ком. Мысль о других женщинах в его окружении неожиданно вызывает крайне неприятное чувство.

Но что ещё хуже, теперь он совсем близко и скрыть своё сбившееся дыхание невозможно.

Даже холодеют пальцы.

Не от страха даже. От невозможности за несколько минут снова стать той, кем я была вчера: курсанткой, нарушительницей, тупицей, кем угодно, только не женщиной, которую он…

Рэммел резко прерывает мою мысль.

– Что вы знаете о своей матери, курсант Лебланд?

Я ждала чего угодно. Приказа. Выговора. Холодного напоминания о том, что случившееся ничего не меняет. Что у него скоро свадьба и он не допустит её срыва.

Но не этого.

Не вопроса, который бил туда, где я сама никогда не была уверена.

Я сглатываю, напрягаю плечи.

– Что?

– Назовите имя женщины, которая вас родила.

– Я ничего не знаю о своей матери, майор.

Сказать это вслух оказывается унизительнее, чем я ожидала. Я стараюсь сохранять дистанцию хотя бы официальным обращением, как это требует устав, я курсант, а он – ректор академии. И то, что между нами произошло, ничего не меняет.

– Отец почти не говорил о ней. В моей жизни был только мой отец и его фамилия… но не для женщины, которая меня родила.

– Что он говорил?

– Что она была простой.

Я сама слышу, как жалко это звучит. Простая женщина, без имени.

Рэммел берёт лист бумаги из папки, что лежит перед ним.

– Это твой анализ крови.

Он кладёт лист передо мной.

– Твоя мать не была простой женщиной.

– Откуда вы знаете?

– Потому что ты не просто держала драконью иммерсию, Франческа. Ты ответила ей. Вчера у тебя был выброс иммерсии выше критического порога.

Я молчу.

– В рамках родословной Лебланд это невозможно.

Я беру лист и опускаю взгляд, уже знаю и хорошо изучила его, ведь копия осталась у меня.

– Твои документы, которые были поданы при поступлении, поддельные, – произносит он.

– Я… – моргаю, отвожу взгляд и возвращаю бумагу на стол, – я ничего об этом не знаю, майор.

Паника поднимается густым сплавом, от которого тяжелеют руки, что я в силах держать даже лист.

Сейчас он узнает о метке.

А что, если он уже знает?

А что, если…

Понимаю это в ту же секунду, когда взгляд срывается с его лица и падает ниже к воротнику. К бронзовой коже над белизной ткани.

Туда, где у него тоже могло появиться подтверждение.

Если связь ответила не только во мне. Если метка выбрала не одну сторону.

Морстейн замечает. Конечно, замечает.

Рэммел смотрит на меня внимательнее. И в этот момент показалось, как вспышка понимания мелькает в его взгляде.

Скулы становятся жёсче, а лицо холоднее.

Молчание затягивается, я сильнее сжимаю пальцы в лист.

– Расстегните рубашку, курсант, – вдруг просит он.

Я замираю.

Сначала даже не понимаю приказа. Вернее, понимаю слишком хорошо, и поэтому тело отказывается двигаться.

– Что?

Морстейн медленно поднимает на моё лицо взгляд.

– Откройте шею.

Холод проходит по позвоночнику.

Он понял. Он всё понял! Понял по моему взгляду и паузе. То, как я посмотрела на его воротник, будто искала там то, чего быть не должно.

Он всё сложил в уме!

– Не заставляйте меня повторять, курсант, – звучит ещё глуше.

Аура Рэммела настолько тяжёлая, что я подчиняюсь.

Я упрямо смотрю в глаза, но не двигаюсь с места.

Дракон откидывает папку с таким хлопком о стол, взявшись за подлокотники, что я вздрагиваю.

– Хорошо, я сама, – роняю.

Быстро расстёгиваю верхнюю пуговицу. Потом вторую. Пальцы плохо слушаются, но я заставляю их двигаться.

Если метка поднялась выше воротника – всё кончено.

Морстейн опасно молчит.

Его взгляд снова опускается к моей шее.

И вдруг становится совсем другим, к холодности и строгости примешивается что-то тягуче тёмное, создавая воронки бездн.

– Что это? – наконец, после долгой мучительной паузы, спрашивает он.

– Что именно, майор?

Он поднимается с кресла стремительно.

Воздух застревает в горле.

Он будто сам заметил, насколько близко сократил дистанцию между нами.

Тяжёлый взгляд падает на меня сверху.

– Что?.. – повторяет он, медленно склоняясь надо мной, опираясь на спинку кресла у моей головы, так что под его пальцами отчётливо скрипнула кожаная обивка.

Мне приходится откинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза, вцепившись в подлокотники.

Его запах окутывает меня плотным одеялом, заставляя кровь разогнаться по телу, заставляя тело стать будто чужим, слабым, непослушным. Это какое-то сумасшествие.

Я задерживаю дыхание, сердце превращается в тугой комок и колотиться о рёбра так сильно, что темнеет перед глазами.

Я удерживаю себя, чтобы не закрыть воротник обратно.

– След. На коже, – говорит он. – Откуда?

Я морщусь и только через секунду понимаю: он смотрит не туда. Не на метку, которая, к счастью, не проявилась, а выше, на ожог, оставленный Дорианом.

Он заметил его раньше, чем я успела вспомнить о нём. Так, будто моё тело знало о себе меньше, чем знал он.

Его рука поднялась и остановилась в нескольких сантиметрах от моей шеи.

Он не тронул её.

Но кожа всё равно вспыхнула, будто коснулся.

– Кто тебя касался? – голос достигает критически нижних градусов, мороз по коже. Прозвучал так, будто тот, кто это сделал, уже труп.

– Майор… Вы… Что-то перепутали, – деликатно улыбаюсь, – это, видимо, насекомое укусило. У вас в спальне окно было открыто…

Челюсти дракона сжимаются намертво, а в потемневших глазах под толщей льда полыхнуло, словно от взрыва пороха.

Стало сильно душно и тесно здесь, в этом огромном кабинете.

Я должна была отстраниться, испугаться, потребовать дистанции, но тело не сделало ни одного движения назад.

– Если ты не скажешь, кто это сделал, я узнаю это сам, а от меня, Франческа Дирсти, ничего невозможно скрыть.

Когда Морстейн говорил так, слова растекались под кожей густым сплавом.

“Франческа Дирсти”, я вдруг почувствовала каждую букву так, будто он провёл пальцами по остальным пуговицам моей рубашки.

Я видела, как он ждал, что я испугаюсь или подчинюсь, но я не делаю ни того, ни другого.

Он – власть Академии, должностное лицо, всё здесь зависит от него. И я в том числе.

Морстейн не угрожает напрасно. Не бросает слов ради впечатления. Если он сказал, что узнает – узнает. Перевернет коридоры, допросит курсантов, пока не доберётся до ответа.

Не отвожу взгляд, надеваю свою спасающую маску спокойствия. Потому что если сейчас я начну оправдываться, он окончательно решит, что имеет право говорить со мной так.

– Биас здесь не причём, майор, он меня защищал.

Я поняла ошибку сразу.

Не по лицу Морстейна – оно не изменилось.

По тишине.

По тому, как пространство между нами стало ещё теснее.

Морстейн не сводит с меня взгляда, буравит им моё лицо, ещё никогда я не чувствовала, насколько тесным может быть пространство между нами.

Самое ужасное было не в том, что Морстейн разозлился. А в том, что впервые эта злость будто стояла между мной и всем остальным миром, что был сейчас за дверью директорского кабинета.

– Защищал? – повторил он холодно.

– Да, – заставила я себя ответить. – Потому что рядом не было никого другого.

На этот раз дрогнул он. Почти незаметно, только взгляд стал тяжелее.

– Майор, – пытаюсь я пошевелиться и дать понять, что мне неудобно сидеть в таком положении, смотря на него снизу, – я понимаю, что вы имеете право задавать вопросы как ректор Академии.

Я заставила себя выдержать его взгляд, хотя сердце колотилось так сильно, будто пыталось выбить мне рёбра изнутри.

– Но это переходит все правила устава, когда вы спрашиваете как мужчина, которому не понравилось, что меня кто-то защитил или трогал.

Я должна была остановиться, только злость оказалась быстрее осторожности.

– Или вам не понравилось, что рядом оказался не вы?

И снова ледяная тишина.

Морстейн не отвечает, застыл ледяной глыбой.

Он даже не разозлился так, как я ожидала. Не повысил голос, не схватил за подбородок. Просто смотрел. Так неподвижно, что я впервые пожалела о каждом сказанном слове.

– Не испытывай моё терпение, Дирсти.

Я смотрю на него, а потом опускаю взгляд и отворачиваюсь, выкручивая кресло в другую сторону. Быстро одёргиваю воротник и начинаю застёгивать пуговицы.

Жестокий монстр, вот он кто, с куском железа вместо сердца.

– Разрешите идти…

Я не договариваю.

Морстейн грубо разворачивает кресло обратно к себе, и мир резко смещается.

В следующее мгновение я оказываюсь почти под ним близко и беззащитно перед его тенью.

Воздух выбивает из лёгких.

– Ты ошиблась, если решила, что после этого можешь просто уйти. Ты теперь под моим надзором. Никто не должен тебя касаться. Никто кроме…

Сердце ударяет так сильно, что на миг темнеет перед глазами.

Между нами будто открылась пропасть, а я стояла у самого края.

– Кроме меня, – произнёс он уже тише.

Это должно было звучать как угроза.

И звучало.

Но в самой глубине этой угрозы было что-то другое – тёмное, горячее, невозможное. То, от чего пальцы сами сильнее вцепились в подлокотники, а не в его грудь, чтобы оттолкнуть.

Я должна была возмутиться сразу. Оттолкнуть его. Напомнить, что я не вещь, не награда, не отметка в его личном списке приказов.

Но тело предало меня раньше, чем успел родиться ответ.

Поднимаю взгляд.

Он был слишком близко. Настолько, что я видела тёмный ободок вокруг его радужки. Настолько, что каждый мой вдох почти касался его мундира.

– Я не вещь, майор, – произношу тихо.

Голос почти не дрогнул. И это “почти” он, конечно, услышал.

– Нет, – отвечает он глухо, – ты…

Его взгляд на миг опустился к моим губам.

– Моя курсантка.

Мои губы чуть дрогнули от сплава эмоций: горечи, истерического смеха и волнения.

Рэммел Морстейн держит взгляд на моих губы – осязаемо, тяжело, почти непозволительно.

И я чувствую, как между нами догорает последняя правильная дистанция.

Та самая, которую в Академии называют уставом. Субординацией. Требованием.

Она оседает пеплом у меня под кожей, оставляя после себя только жар и невозможность сделать вид, что я не испытываю этого запретного, опасного влечения.

Морстейн разжимает пальцы на спинке кресла и обхватывает моё лицо, так что я успеваю сделать только короткий вдох.

А потом целует, сначала почти осторожно, будто сам проверяет последнюю границу, и тут же жадно, срывая у меня дыхание.

Его язык входит глубоко в мой рот властно, так что у меня слабеют колени.

Каждый миллиметр губ ощущают его требовательные губы.

Дыхание сбивается, где-то внизу живота предательски тянет, накатывает текучая слабость, разливаясь горячим свинцом по бёдрам, что мне приходится сжать колени, чтобы не чувствовать его силы.

Я упираюсь ладонями в его широкие плечи, пальцами задеваю холодные грубые металлические запонки. Пытаюсь отстраниться, но Морстейн только прижимает крепче.

Не грубо, но так уверенно, будто уже решил за нас обоих.

Я вижу его тёмные ресницы, опущенные веки, резкую линию скулы слишком близко, и это почему-то пьянит сильнее любого вина.

Нет.

Нельзя смотреть на него так.

Нельзя замечать, как он теряет контроль именно сейчас.

Мне бы хотелось довериться, ответить, забыть обо всём, но…

И тут из меня вырывается тихий, почти испуганный стон на грани выдоха, ломающийся в горле. Он такой же ошеломительно жадный, как его поцелуй.

Он слышит.

Мне кажется, он даже чувствует эту вибрацию на своих губах. А сам дышит через нос тяжело, с каждым толчком языка глубже, горячее…

И этот звук, его сбитое дыхание, вплетается в мой стон, делая всё ещё более порочным.

Разум кричит, что нужно это прекратить. Нельзя поддаваться. Нельзя снова повторять ошибки.

К чему это всё приведёт?

Я всё глубже загоняю себя в железный карцер, только стены в нём строит не Морстейн. Я сама. Каждым вдохом. Каждым дрожащим ответом. Каждой секундой, в которой не отталкиваю его.

Потому что он уйдёт.

Конечно, уйдёт.

Отступит, застегнёт мундир, вернёт на лицо ледяное выражение ректора Академии и снова станет человеком, которому подчиняются плац и судьбы.

А я останусь.

С его дыханием на моей коже, и следами от страстных поцелуев.

С унизительным знанием, что сама позволила ему взять у меня единственное, что ещё могла удержать: право не быть использованной.

Он женится на Аурелии. На женщине своего круга. Правильной. Достойной стоять рядом с ним открыто.

А я кем буду?

Ошибкой? Слабостью?

Приютской девчонкой, которую ректор позволил себе в минуту ярости и желания?

От этой мысли меня парализует, ком тошноты подкатывает к горлу.

Я не могу, мне нельзя.

Но тело не слушается до бессилия и слёз.

Оно тянется к нему так, будто не знает ни Аурелии, ни устава, ни будущего, в котором мне снова придётся смотреть ему в глаза и делать вид, что я ничего не помню.

А я помню уже сейчас. Знаю заранее, как он однажды отстранится и скажет что-то окончательное.

И в какой момент я пойму, что я для него просто мимолетное желание.

– Выпустите меня немедленно, – шиплю я, резко поднимаясь с кресла, которое с грохотом откатывается назад.

Припухшие губы горят. Во рту всё ещё остаётся его вкус, на коже его дыхание, в груди этот страшный, горячий разлом.

Я хочу его.

И именно поэтому мне нужно бежать.