Текст книги "Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ)"

Автор книги: Властелина Богатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Кажется, разговор с Морстейном её знатно вывел.

Наконец представитель поднимает на меня взгляд.

Холодный, цепкий, неприязненный.

– Меня зовут Оливия Вейринг, – произносит она сухо. – Я возглавляю проверочную комиссию и состою в совете высшей палаты.

Я молча жду продолжения, хотя внутри всю сковывает.

Она снова смотрит в бумаги, хотя, кажется, и без них знает обо мне всё.

– А вы, значит, та самая Франческа Лебланд.

Та самая?

В двух словах звучит слишком много: и осуждение, и насмешка, и какое-то неприятное знание, которым она пока не спешит делиться.

Я чуть приподнимаю подбородок.

– Не уверена, что понимаю, что именно вы имеете в виду.

Уголок её рта дёргается.

– Понимаете, госпожа Лебланд.

– Вы в курсе, что учились в Королевской Академии Военной Иммерсии, незаконно?

Я задерживаю дыхание.

Спокойней, Фрэнс, никаких эмоций.

– Объясните.

Она снова усмехается и одним взмахом кладёт передо мной лист.

– Вы подписывали документ об отчислении?

Всё тело простреливает, я молчу и медленно опускаю взгляд на свою же подпись. Поднимаю взгляд выше и читаю составленное Морстейном заявление.

И да – это заявление о моём отчислении.

Одна секунда проходит за другой. Сначала я и думала, что подписала заявление об уходе. А потом, когда Рэммел вернул меня, он сказал, что там было заявление о переводе в красную зону.

Он передумал на ходу? Но действительно хотел, чтобы я ушла.

И что же ответить?

– Я жду ответ.

– Я подписывала документ, – медленно произношу я. – Но мне сообщили, что это заявление о переводе в красную зону. Об отчислении я не знала.

– Хмм, интересно, – хмыкает она. – Ладно.

Откладывает лист в сторону и берёт следующий.

– Первоначальный анализ указывал на крайне низкое содержание драконьей крови. Однако позднее в документах появились совершенно иные результаты, согласно которым вы являетесь носителем чистой крови. Откуда взялись эти анализы? Подтверждаете ли вы, что эти документы были подделаны для того, чтобы перейти на высшую ступень обучения?

Злость вспыхивает мгновенно.

– Нет, анализы не поддельные.

– Это исключено, – вступается Александр, – курсант не раз демонстрировала свои способности.

– Хорошо, – она откладывает лист. – В любом случае анализы необходимо провести заново. Тогда у меня к вам последний вопрос, – сцепляет руки в замок и чуть склоняется вперёд.

– Вы подтверждаете, что с ректором Морстейном у вас имеется связь сексуального характера?

На несколько секунд я перестаю слышать всё вокруг.

Жар обрушивается на лицо и шею. Кажется, даже воздух в зале становится густым, тяжёлым, а взгляды присутствующих разом впиваются в меня.

Самой формулировкой она превращает наши чувства во что-то пошлое и постыдное.

Пальцы сами собой сжимаются на коленях, но я заставляю их разжаться.

Я медленно поднимаю взгляд.

– Я не подтверждаю вашу формулировку.

На лице женщины появляется раздражение.

– Здесь нет ничего сложного, госпожа Лебланд. У вас были интимные отношения с ректором академии – да или нет?

Сердце бьётся так сильно, что каждый удар отдаётся под рёбрами.

Хватит.

Я поднимаюсь со стула. Оливия Вейринг смотрит на меня теперь снизу вверх, ее лицо такое же каменное, но когда я опираюсь ладонями о столешницу, она заметно напрягается.

– Между мной и Рэммелом Морстейном существуют личные отношения, – произношу я, отчётливо выговаривая каждое слово. – Добровольные. И к моему обучению они отношения не имеют.

Тянется пауза, в которой наши взгляды упираются в друг друга.

– Увы, имеют самое прямое, – холодно произносит Вейринг. – Ректор Морстейн являлся вашим непосредственным руководителем на протяжении всего обучения. – Он обладал властью отчислить вас, восстановить, изменить условия обучения и повлиять на итоговую аттестацию. И, согласно собранным материалам, неоднократно использовал эту власть в своих интересах.

Она загибает один палец за другим.

– Он оформил ваше отчисление, а затем без согласования с учебным советом вернул вас в академию. Перевёл на высшую ступень подготовки, несмотря на несоответствия в медицинских документах. Допустил вас к занятиям, к которым вы официально не были допущены. И скрыл от комиссии наличие между вами личных отношений. А также отстранял преподавателей без решения учебного совета.

Каждое слово падает между нами тяжёлым камнем.

Несправедливо? А несправедливо было то, что со мной обращались как с вещью, втаптывая меня лицом в грязь?!

– Каждое решение ректора имело основания.

– Вы так наивны, – улыбается холодно, – если нарушения со стороны преподавателей действительно имели место, почему вы сами не подали официальную жалобу?

Я замираю, а затем медленно выпрямляюсь, убирая руки со стола.

– Вам ещё учиться-учиться, Франческа Лебланд, а не в любовь играть с ректором академии.

Слова как пощёчина. Я вспыхиваю, но тут, я бессильна что-либо возразить, потому что понимаю, я многого не учла, о многом не подумала и такого поворота совсем не ожидала.

Но оправдываться тоже не стану.

– Всё это является превышением полномочий, нарушением устава академии и прямым конфликтом интересов, – продолжает она. – А если выяснится, что ректор предоставлял вам особые условия в обмен на близость, речь пойдёт уже не только о лишении должности.

Я резко выпрямляюсь.

– Никаких условий он мне не предоставлял.

– Вы только что подтвердили, что он солгал вам о содержании подписанного документа.

Удар приходится точно под рёбра.

Вейринг откидывается на спинку стула и смотрит на меня с холодным удовлетворением.

– Ваши чувства могут быть искренними. Но они не дают господину Морстейну права менять правила ради личной заинтересованности.

Она ошибается.

Есть один-единственный случай, когда ректор имеет право отступить от устава ради курсантки. Если эта курсантка – его истинная.

Слова уже поднимаются к горлу, но я заставляю себя промолчать. Стоит произнести их – и скрывать метку больше не получится.

27.

Из зала я выхожу полностью выжатая, ещё один такой допрос, и я сорвусь.

Алекс провожает меня до выхода.

Мне нужно поговорить с Рэммелом. Сначала с ним.

– Пока вам лучше не пересекаться, как только они покинут академию, Рэм даст знак, – говорит Алекс, будто знает, куда я хочу отправиться.

Я киваю.

– Алекс… Они действительно могут снять его с должности? – спрашиваю чуть дрогнувшим голосом.

– Временно отстранить они могут уже сейчас. Лишить должности окончательно только после разбирательства.

– Значит, всё настолько серьёзно?

– Они приехали не с пустыми руками, – отвечает он после короткой паузы и будто с сожалением, но тут же усмехается: – Но и Рэм не собирается отдавать им академию без боя.

Его ответ меня совсем не утешает.

Я кусаю губы и хочу спросить о прошлом майора, но вовремя себя останавливаю. Хочу услышать ответ от Рэммела, и только от него. Александр и так говорит и делает то, что не должен был делать для обычной курсантки.

Я возвращаюсь к занятиям, но в голове полный туман и раздрай в душе.

Стрелка настенных часов ползёт мучительно медленно. Я несколько раз ловлю себя на том, что смотрю на неё вместо доски, но за всё это время она будто почти не сдвинулась.

За дверью раздаются шаги, и я каждый раз невольно выпрямляюсь, ожидая, что сейчас войдёт дежурный с запиской. Но шаги проходят мимо. Дверь остаётся закрытой.

Преподаватель что-то объясняет, а я смотрю на него, но не слышу ни единого слова.

Аурелия была спокойна и уверена в том, что она своего добъётся. Как же хотелось прижать её к стенке и заставить её и отца замолчать, но это только всё усугубит.

Один мой неверный шаг, и это разрушит всё окончательно.

Аурелия тоже не лезла, гадина выжидает, когда всё решиться.

Заканчивается одно занятие. Потом другое.

Курсанты выходят в коридор, смеются, спорят, обсуждают ужин, а я остаюсь возле окна и снова смотрю в сторону главного корпуса. Кажется, будто весь день застыл в одной мучительной точке.

Но всё затягивалось, от Рэммела не было весточки ни после обеда, ни к последнему занятию. И я уже схожу с ума от неведения.

Неужели комиссия всё ещё в Академии?

Я выхожу из корпуса и смотрю на начинающийся закат, алые всполохи горят на крышах и зеркальных поверхностях. И совсем не греют, только навевают ещё больше тревоги.

Нет, я так не могу, мне нужно поговорить с ним. Сейчас.

– Можешь завтра попрощаться со своим ректором, – бросает Аурелия, когда проходит мимо.

Я хмуро смотрю ей вслед, не пускаю ее слова внутрь, но они всё-таки падают грузом на самое дно.

Не хочу идти в казармы. Не могу. Так и стою одна перед парадной лестницей, в потерянная и в смятении.

И всё-таки заставляю себя плестись в казармы. Даже ноги не идут, меня тянет назад в главный корпус.

Делаю несколько шагов. Потом ещё один.

Кажется, если сейчас уйду, то обязательно пропущу тот самый момент, когда кто-то из главного появится. Я оглядываюсь через плечо.

Никого.

Уголки губ угрюмо опускаются.

– Лебланд! – вдруг окликает меня кто-то.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь, а потом срываюсь с места и пробегаю к дежурному.

– Ректор вызывает.

В главный корпус я почти бегу.

Радость переполняет и застилает мне глаза.

Я взбегаю по лестнице к его кабинету, и только тут делаю передышку, выравнивая сбившееся дыхание.

Но стоит мне переступить порог, как радость сразу куда-то исчезает.

В кабинете непривычно темно. Горит только лампа на столе, да и та едва разгоняет полумрак. Пахнет твейном – резко и тяжело.

Я машинально ищу взглядом Рэммела и по дороге замечаю беспорядок. Мундир брошен на спинку кресла кое-как, фуражка валяется на сиденье. На столе стоит открытая бутылка, уже почти наполовину пустая, и стакан с янтарной жидкостью.

У меня неприятно сжимается внутри.

Рэммел стоит у окна. Рубашка с закатанными рукавами и ослабленным галстуком. Волосы растрёпаны, будто он не раз проводил по ним рукой. Но пугает меня не это, а его лицо.

Он смотрит на меня несколько секунд – тяжело, глухо, будто ещё не решил, стоит ли вообще что-то говорить.

Я никогда не видела его таким.

– Заходи, – наконец произносит он.

И сразу отворачивается к окну, упираясь ладонью в раму. Плечи напряжены так, что под рубашкой проступают мышцы.

Я делаю, что он говорит, не чувствуя под собой пола.

Рэммел молчит.

– Что они сказали? – осторожно спрашиваю я.

Рэммел не сразу отвечает. Поднимает голову, но продолжает смотреть в окно, словно там легче произнести то, чего он не может сказать мне в лицо.

– Дело передадут в Высшую палату.

Голос звучит ровно, почти бесстрастно. Но пальцы, которыми он упирается в оконную раму, медленно сжимаются, а костяшки белеют.

Я сглатывает, вспоминая, что об этом говорил Александр.

– И… что… ты предпримешь? – во рту становится сухо, что слога слипаются.

Рэммел поворачивает голову, шея напрягается, но он не смотрит на меня.

– Ты должна была покинуть академию ещё два месяца назад, когда я подписал приказ об отчислении, – слова вспарывают воздух, словно лезвие. – Я не имел права возвращать тебя своим единоличным решением… Я отчислил тебя пару месяцев назад и не должен был переводить тебя в красный блок, пока документы о твоём происхождении вызывали сомнения и проверка не была завершена. А ещё подверг тебя риску и опасности, что недопустимо.

Он делает паузу.

Я лихорадочно ищу слова, но не нахожу их. Предчувствуя, что сейчас он скажет то, что сказал тогда в будущем. Скажет, что всё, что было, ошибка, которую он допустил. Скажет, чтобы я всё забыла, и попросит Александра вывести меня из академии ночью, чтобы никто не видел.

Что не собирается терять из-за такой как я место, которое он добивался годами.

Поэтому он позвал меня сейчас, да?

Я делаю отчаянный шаг к нему, но останавливаюсь, смотрю в его спину холодно.

– Предатель. Ты предатель, Рэммел Морстейн, – бросаю я голосом, лишённым всяких чувств, но глаза уже жгут слёзы.

Рэммел каменеет и медленно оборачивается, смотрит на меня так, будто я только что нанесла ему удар.

– Я всё поняла. Я уйду.

Разворачиваюсь и почти вслепую бросаюсь к двери.

Пальцы уже сжимают холодную ручку, когда за спиной раздаются быстрые шаги.

Рэммел настигает меня прежде, чем я успеваю открыть. Его ладонь ложится мне на плечо, резко разворачивает, и в следующее мгновение спиной я прижата к двери.

Он нависает надо мной, тяжело дыша. В глазах всё ещё тот дикий огонь, но теперь в нём вспыхивает почти ярость.

– Что, чёрт возьми, ты сейчас себе придумала? – произносит он низко, отчеканивая каждое слово.

– Ты отказываешься от меня, – голос срывается. – Говоришь, что стала твоей ошибкой, – дёргаюсь, чтобы вырваться, – дай мне уйти.

Его пальцы сильнее сжимаются на моём плече.

– Ты меня не дослушала, Франческа.

Я замираю.

– Я не имел права подвергать тебя опасности. Не имел права скрывать правду. И отвечать за это буду я. Но отпустить тебя… – его взгляд впивается в мой. – Но от тебя я не откажусь, Франческа. Ни ради должности, ни ради академии, ни ради собственного имени.

К лицу приливает жар волнения. Мои колени подгибаются, и если бы не дверь и прижимающий меня дракон, я бы сползла по ней вниз на пол.

Я моргаю, горячие слезы облегчения скатываются по щеке.

– Это правда? – хрипло шепчу я.

Рэммел смотрит на меня секунду, будто не понимает моего сомнения.

– Я сплю с тобой, рискую из-за тебя должностью и впервые за десять лет позволяю кому-то видеть меня таким. Нет, Франческа, я не делаю это просто так.

Рэммел сжимает кулаки и отталкиваясь от косяка двери отходит, давая мне воздуха.

– Они подняли старое дело моего отца, которое преследует меня уже десять лет моим личным кошмаром. Теперь комиссия хочет доказать, что я повторил его путь.

Он подходит к столу и берёт стакан. Подносит почти к губам, но останавливается. Несколько секунд просто смотрит на твейн, а потом сжимает стекло так, что белеют пальцы.

– Что именно он сделал?

Прохожу ближе к столу.

– Использовал академию как собственное владение. Назначал нужных людей, скрывал нарушения, менял решения совета ради тех, кого считал своими. Принуждал зависимых от него студенток к связи, использовал их в интересах людей, чья поддержка была ему нужна. А теперь они видят то же самое во мне. И я никак не могу это оспорить. Потому что действительно нарушал правила и устав.

У меня неприятно сжимается сердце.

– Вина была доказана. Полностью. Он действительно сделал всё, в чём его обвиняли.

Рэммел усмехается, но в этой усмешке нет ничего обнадёживающего, ставит стакан на стол резко. Стекло глухо ударяется о дерево.

Несколько мгновений в комнате слышно только его тяжёлое дыхание.

– Расплачиваться за его фамилию пришлось и мне. Каждый раз, когда я получал новое звание, за моей спиной шептались, что мне помогла фамилия. Когда я занял место ректорского кресла, половина комиссии ждала, моего провала.

Он проводит рукой по волосам, и теперь я понимаю, почему они так взъерошены.

– Десять лет, Франческа. Десять лет я доказывал, что не имею с ним ничего общего. Проверки, комиссии, отчёты. Постоянно. Я следил за каждым приказом, каждое решение тащил в совет, даже когда мог принять его сам. Потому что знал: другому простят ошибку, а мне – нет. Сразу вспомнят отца.

Он замолкает и смотрит в сторону окна.

– В какой-то момент я уже сам не понимал, почему поступаю именно так. Потому что это правильно или потому что боюсь нарушить хоть один пункт устава.

Он наконец поворачивается ко мне.

Сейчас Рэммел выглядит просто уставшим. Не сердитым и не холодным.

И теперь я понимаю его…

Он каждый день помнил о том, что сделал его отец. Следил за собой, запрещал себе слабости, боялся любого неправильного решения. Боялся, что однажды кто-нибудь посмотрит на него и скажет, что он такой же.

А потом появилась я. Курсантка, которая зависела от его решений. Он хотел быть со мной, но одновременно считал это неправильным. Поэтому то подпускал меня к себе, то резко отталкивал. Говорил грубости, оскорблял, пытался заставить меня уйти, а потом включал полный контроль.

Он делал это, потому что чувствовал слишком много и боялся, что использует своё положение так же, как когда-то его отец.

Рэммел пытался держать меня подальше от того, что сам считал преступлением. Только не понимал, что делал мне больно. А я не понимала, почему он был так жесток со мной.

– Я заключил договорной брак, всё официально, где поставил пункт, что венчание только после того как невеста закончит академию. А до этого никаких внеуставных отношений.

Он делает паузу.

– А потом появилась ты. И начался хаос, меня приводило в ярость то, что я впервые не могу контролировать ситуацию. Я отчислил тебя, а потом вернул без положенного разбирательства. Перевёл в красный блок, хотя должен был сначала проверить документы и происхождение. Скрыл то, что могло повлиять на решение комиссии. И я не знаю, куда бы это всё зашло. Этого достаточно, чтобы сомневаться, насколько свободным был твой выбор.

Тишина звенит в ушах. Я не знаю что сказать, но безумно хочу, убедить его что всё не совсем так. Что не только он виноват.

– Когда они сегодня перечисляли мои нарушения, я почти не слышал их голосов, – с горечью отвечает он. – Мне казалось, снова зачитывают обвинение моему отцу. Те же слова. Почти те же формулировки.

Я снова смотрю на брошенный мундир, бутылку на столе, его напряжённые плечи.

– Ты не такой, как он, Рэммел. Я знаю.

– Сегодня я в этом не уверен.

– А я уверена.

Я обхожу стол, приближаясь к нему.

– Твой отец пользовался властью, чтобы подчинять людей. Ты нарушил правила, потому что хотел чтобы я осталась, но собственные правила диктовали другое. Давление, обязательства, тебе было трудно сломать всё.

Рэммел молчит. Его взгляд опускается на мои губы, а потом возвращается к глазам.

– Завтра я подам рапорт об отставке, – проговаривает он тише. – Я хочу, чтобы ты доучилась. – Они предложили сделку: ты остаёшься, если я подаю в отставку.

Он берет стакан отворачивает и делает большой глоток.

Сердце сжимается от потрясения, он правда жертвует собой и всем, чего достиг, ради меня?

Но радости не было, мне не нужны такие жертвы!

Не так я хотела…

Чёрт.

– Нет, – делаю шаг и обнимаю его сзади, Рэммел вздрагивает.

– Ты нарушил правила ради меня, но это не делает тебя преступником.

– Я в тебе не ошибся, Франческа, – произносит он, чуть поворачивает голову. – Ты готова отказаться от собственного обучения, за которое так держалась, лишь бы спасти моё.

– Если я докажу… – глаза обжигает. – Если докажу, что ты не виновен, ты ведь останешься?

Он долго не отвечает.

А потом поворачивается ко мне лицом. Во взгляде борьба разума с инстинктами – приблизиться или заставить меня уйти. Но отступить мы уже не можем.

Он встает вплотную, обхватывает меня за талию и прижимает к себе так крепко, что пропадает дыхание. На мгновение просто замирает, уткнувшись лицом в мои волосы, тяжело втягивает воздух.

А потом отстраняется лишь настолько, чтобы посмотреть мне в глаза.

В его взгляде уверенность в собственном решении и почти болезненная решимость всё равно остаться рядом.

– Рэммел…

Договорить он не даёт.

– Больше я не позволю им сделать тебя виноватой в моих решениях.

Он целует меня резко, почти сердито. Так, будто словами уже ничего не исправить и остаётся только острая необходимость удержать, прижать ближе, не отпускать.

Я чувствую на его губах горький вкус твейна. Резкий, обжигающий, он смешивается с его дыханием и только сильнее обостряет каждое прикосновение. Голова начинает кружиться, будто это я опустошила его стакан.

В его поцелуе чувствуется что-то прощальное, и меня это пугает. Я сильнее цепляюсь за его рубашку, не позволяя отстраниться.

Словно это последний поцелуй, который ему позволен здесь.

Его пальцы находят края моего мундира и сдвигают ткань с плеч. Мундир падает к ногам, а я хватаюсь за его рубашку, чувствуя, как напряжено его тело.

Он чуть отстраняется, голодно сглатывает, будто ждёт, когда я сама решу остаться или уйти.

Но я не уйду.

Поняв это, он захватывает мои губы вновь, поцелуй замедляется, становится влажным, горячим и безумно чувственным, что от этой медленной, почти бережной настойчивости я плыву.

Его ладони скользят по моей спине, сжимают талию, притягивая ещё ближе, Рэммел не собирается отпускать меня этой ночью.

В казармы я возвращаюсь под утро, разнеженная и немного сонная, потому что умудрилась уснуть у Рэммела на плече.

Сегодняшняя близость была бурной, отчаянной и одновременно трепетной.

После череды оргазмов Морстейн прижал меня к себе, гладил по волосам. Мы больше не затрагивали тему о том, что ждёт нас в будущем. И он не знает, что я собираюсь сделать, как только комиссия прибудет утром с вынесенным указанием.

Он тихонько разбудил меня и принялся собираться, планируя в этот раз сам провести построение.

Взяв сменное белье и чистую рубашку, я быстро направляюсь в душ. Стараюсь двигаться как можно тише, чтобы не потревожить спящих девушек, ведь до их пробуждения оставалось ещё добрых пятнадцать минут.

Тихо закрываю дверь в душевой и поворачиваюсь к зеркалу, берусь за пуговицы воротника рубашки.

И прикрываю веки.

Я чувствую её.

И сердце так волнующе бьётся, что пальцы не слушаются и никак не могут справиться с очередной пуговицей.

Вторая.

Третья…

Я осторожно отвожу края рубашки.

Сердце замирает.

Моя метка вспыхивает под кожей, лишая меня дыхания. Сначала появляется только золотое сияние, а затем из него проступают плавные линии. Они расходятся чуть ниже ключицы и переплетаются с чёрными прожилками, похожими на струйки чернил, постепенно складываясь в знакомый символ.

Сердце гулко ударяется о рёбра. Да, я помню этот узор. В прошлом я хорошо изучила печать рода Морстейнов.

Тот самый знак, который не спутать ни с каким другим.

Доказательство того, что я его, а он – мой.

Пальцы дрожат, когда я осторожно касаюсь метки, и по телу тут же проходит сладкая, волнующая дрожь. Страха уже нет. Вместо него приходят восторг и гордость, от которых становится трудно дышать.

Она настоящая и не исчезла. Напротив, стала ярче, красивее, будто сама радуется тому, что я наконец позволила ей появиться.

Я прижимаю ладонь к груди и не могу сдержать дрожащую улыбку.

Я – его истинная, и теперь больше не скрою это.

Включаю горячую воду и встаю под горячие струи. Вокруг поднимается пар, а метка продолжает светиться золотом, чувствую, как капельки разбиваются о кожу, и это приносит такое удовольствие и счастье, от того, что я могу быть просто собой.

Боже, какое это ошеломляющее чувство блаженства, целостности и необъятности, когда нет страха, нет ничего, что может тебя заставить сомневаться, нет никакого выбора, он уже сделан с самого начала.

На плац я иду с той же улыбкой, солнечный свет касается моих ресниц и золотыми бликами играет в волосах.

Прохожу мимо курсантов авангарда, Аурелии, следит за мной и я вижу как меняется ее лицо, когда она видит меня, сияющую и счастливую, ведь она думала, что я отступлю, что буду просить прощения.

Но нет, сестрица. Этого больше не будет.

Встаю на свое место.

На плацу воцаряется тишина. Я только слышу свой собственный стук сердца и чувствую нутром приближение Рэммела, его уверенные шаги по плацу, движение мышц, его мужское начало, от которого всё внутри меня плавится и растекается жидким удовольствием.

Рэммел поворачивается, и мой взгляд жадно выхватывает его фигуру в чёрном мундире, которая предназначена только для того, чтобы подчеркнуть его роскошную стать.

Он скоро всё поймёт. Нужно ещё немного времени.

Его взгляд скользит мимо курсанток, проходит мимо Аурелии даже не взглянув и задерживается только на мне, и уже не отпускает.

Маршировка заканчивается слишком быстро.

Ещё несколько минут назад плац содрогался от единого удара сапог, а голос Рэммела разрезал воздух короткими командами. Он вёл занятие жёстче обычного, заставляя нас раз за разом повторять перестроения, словно хотел навсегда запомнить этот звук – стройный грохот шагов, шелест формы, дыхание курсантов, и саму академию, которой отдал столько лет.

Курсанты теперь расходились неохотно, чеканя салюты с особым усердием. По академии уже вовсю ползли слухи, будто ректор оставляет КАВИ, но никто не владел точными деталями. Из меня тоже пытались выудить хоть каплю информации, однако я упорно хранила молчание. Даже своим не призналась.

Курсанты переговариваются вполголоса, а он остаётся стоять посреди плаца.

Один.

В чёрном мундире, с расправленными плечами и неподвижным лицом.

Будто уже прощается.

У меня болезненно сжимается сердце.

Нет.

Я не позволю вам уйти, майор.

Рэммел резко поворачивается, перехватывая мой взор через всю площадь плаца. В то же мгновение его суровый облик преображается: брови едва уловимо сдвигаются к переносице, будто ректор улавливает волну странного беспокойства, чью природу он пока не способен разгадать.

В этот миг под тканью моей рубашки начинает оживать и пульсировать метка истинности. Мягкое золотистое тепло проникает сквозь поры, смешивается с током крови и с каждым новым ударом сердца разгорается всё мощнее.

Я делаю шаг, но останавливаю себя.

Нет Фрэнс, сначала комиссия.

Сжимаю губы, разворачиваюсь и иду прочь, чувствуя на себе его непонимающий взгляд.

Он скоро всё почувствует.

Но сначала я должна успеть.

Я бегу вперёд, почти не разбирая дороги. По сторонам проносятся колонны, превращаясь в смазанные пятна. От предчувствия холод забирается под рёбра.

До главного корпуса добираюсь за считаные минуты и взлетаю по ступеням. В кабинете Рэммела меня сразу останавливает один из дежурных:

– Вы к кому?

Но моё внимание привлекает не его вопрос, а беспорядок на столе. Повсюду высились коробки, куда уже начали складывать личные вещи майора.

– Где они? – спрашиваю тяжело дыша.

Он непонимающе молчит.

Черт.

Разворачиваюсь и вылетаю из кабинета. Бегу мимо бесконечных дверей, но этот маршрут я помню хорошо.

Сердце неистово колотилось в груди, а метка пульсировала всё сильнее, будто подгоняя меня. Я понимаю, что как только произнесу эти слова, обратного пути уже не будет.

Секрет, который я так долго и отчаянно хранила, перестанет быть только моим.

Все узнают, кто я для него.

Но мысль о Рэммеле, стоящем в одиночестве на плацу, уничтожает последние сомнения.

Пусть все узнают.

Наконец я перед знакомыми дверями, кладу ладонь на прохладную створку, хотя вся горю жаром.

Делаю вдох и вхожу.

За длинным столом сидят члены комиссии. Перед Оливией Вейринг лежит та же хищная раскрытая папка, в её руке зажат лист с печатями. Справа от неё – несколько офицеров, слева – представители учебного совета.

Все взгляды одновременно обращаются ко мне.

Вейринг медленно опускает документ.

– Госпожа Лебланд? Заседание закрытое от посторонних.

Я переступаю порог и прохожу вперёд.

– Мне необходимо сделать официальное заявление, – произношу я во всеуслышание.

В помещении воцаряется глубокая тишина, сквозь которую я различаю лишь стук собственного сердца.

Оливия одаривает меня изумлённым, а следом раздражённым взглядом, хотя в глубине её глаз проскальзывает тень тревоги.

– Ну что ж, послушаем, – с долей цинизма усмехается она. – Любопытно узнать, что столь важное вы способны нам сообщить.

– Ректор Морстейн не скрывал моё происхождение ради собственной выгоды и не принуждал меня к отношениям. Я сама скрывала метку истинности. По личным причинам. Это объясняет многие его действия в отношении преподавательского состава и всей академии.

Присутствующие замирают в безмолвии.

– Метка истинной связи? – с сарказмом переспрашивает Оливия. – Я бы ещё поверила в незаурядный уровень иммерсии, но не нужно устраивать этот фарс, Франческа Лебланд, вы лишь выставляете себя на смех перед проверяющими. Увы, корни вашей семьи делают подобное невозможным, о чём бы вы ни грезили. Ваша мать не обладала силой драконицы, это полностью исключено.

У меня не остаётся сомнений, что эту Оливию из совета нанял мой отец.

Решительно берусь за края воротника рубашки.

– Я являюсь истинной парой Рэммела Морстейна.

Воздух в зале словно стекленеет. Офицеры, включая тех, кто вёл подготовку в красной зоне – Маргарет Сейнор, Эрвин Граст и прочие – остаются неподвижными.

Среди рядов присутствующих проносится едва уловимый вздох.

– Что вы себе позволяете? – Вейринг резко поднимается со своего места.

Не проронив ни слова в ответ, я освобождаю вторую, а затем и третью пуговицу, открывая взорам сияющий знак.

Взгляд Оливии опускается к моему декольте. Увидев метку, она заметно бледнеет, а лицо становится жёстким. Челюсть напрягается, будто она хочет что-то возразить, но сказать ей больше нечего.

– Это всё меняет, – поднимается Эрвин Граст. – Дело требует пересмотра.

Офицеры одним за другим поднимаются со своих мест, закрывая папки.

Оливия Вейринг растерянно оглядывается, пытаясь найти поддержку.

И тут позади меня раздаётся шум.

За моей спиной раздаётся грохот. Двустворчатые двери распахиваются так резко, что один из офицеров едва успевает отступить.

Рэммел переступает порог.

Взгляд майора останавливается на моей расстёгнутой рубашке и сияющей метке. На его лице проступает такое потрясение, что у меня подкашиваются колени.

Рэммел стремительно пересекает зал и замирает прямо передо мной, буравя меня глазами.

Ветер успел растрепать его волосы, а грудь тяжело вздымалась, будто он бежал сюда через всю академию, скрывая за суровым, почти злым лицом бурю эмоций.

Я опускаю глаза и невольно улыбаюсь: под высоким воротником его мундира, на тёмной загорелой коже, разгорается ответное золотое сияние.

Рэммел резко втягивает воздух и торопливо расстёгивает ворот, обнажая шею. У ключицы начинают проступать золотые и чёрные линии, сплетаясь в знакомый рисунок – расправленные крылья, скованные огненным кольцом.

Моя собственная метка отзывается сильной пульсацией, обдавая тело жаром. Сердце бешено колотится, и в этот миг я ощущаю Рэммела так близко, словно между нами больше нет ни правил, ни преград, ни людей.

Но уже в следующую секунду он берёт себя в руки, и его лицо снова становится жёстким.

– Нам нужно поговорить.

Его пальцы властно замыкаются чуть выше моего локтя, не оставляя пространства для возражений. Но вместо протеста во мне разлилось приятное тепло. Эта сила и то, как решительно он уводил меня прочь от ошеломлённых свидетелей, лишь доказывали: таить то, что я принадлежу ему, он больше не намерен.

Как только мы оказываемся в его кабинете, дверь за нами захлопывается, а замок отчётливо щёлкает. Я поворачиваюсь, но Рэммел уже идёт на меня.

Он не торопится, но наступает так неотвратимо, что я начинаю отступать. Пячусь, пока поясница не упирается в край стола.

Майор блокирует мне все пути к отступлению, с глухим стуком опустив ладони по обе стороны от меня, тяжело нависает сверху.