Текст книги "Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ)"

Автор книги: Властелина Богатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

Команды Морстейна одна за другой раздаются по плацу, и почему-то кажется, что они предназначены только мне. И каждый раз его голос заставляет мое тело вздрагивать и прикрывать веки. Я узнаю его голос среди сотни других.

Узнаю мгновенно.

Даже если не смотрю на него.

Что это? Что со мной?

– Нале-во!

Четкий строевой разворот, и снова бросаю взгляд в сторону колонн. Аурелия стоит на том же месте, не уходит.

Чего она ждёт?

Сама решила во всём убедиться?

Холодный порыв ветра бьёт в лицо, но тело уже разгорелось от шага.

– На месте… стой!

Раз-два. Стоп.

Взвод замер, слышно только отдалённые голоса офицеров, бросающие команды в другой зоне академии, и шелест ветра. Мои мышцы напряжены, я снова кошусь в сторону наблюдающей фигуры.

Ну уходи же.

– Налево.

Мы разворачивается лицом к ректору, а я нервно сжимаю пальцы.

Взгляд Морстейна скользит по идеально ровной шеренге.

Нет, он совсем не замечает её. Это очевидно.

– Шаг вперёд из строя…, – начинает майор.

Сердце замирает, а потом начинает туго и быстро сжиматься – что он задумал? Страх скручивает, но мои колени становятся абсолютно ватными, а в голове пьянящий туман.

Нужно взять себя в руки, но как, когда ректор так смотрит…

– Курсант Рианна Дженельстон, – отрывает от меня взгляд.

А я чувствую, как снова улыбаюсь. Даже не смотря на то, что позади меня стоит Аурелия. Страх пропадает, он просто растворяется, всё, что меня волнует, это он, его взгляд, его голос, эти строгие команды, будоражащие кровь. Проблемы уходят на задний план, они где-то там далеко, мой инстинкт самосохранения полностью растворился. Остаётся только одно желание – быть ближе к дракону.

Рианна выходит вперёд и останавливается.

Рэммел поднимает взгляд на строй.

– Курсант Касандра Норвуд.

Я сжимаю губы, чтобы сдержать улыбку, но не только я одна. Другие девушки тоже, кажется, поняли, в чём дело.

– Курсант Ванесса Ламер.

Кажется, она даже не ожидала, что назовут ее имя, даже немного побледнела от волнения.

Когда она станет рядом с Кассандрой и Рианной, над плацем повисает полная тишина, только неповоротливое движение тяжёлых туч над головой.

– Курсант… Франческа Лебланд. Шаг вперёд.

Мир будто качнулся.

Из десятков фамилий он назвал мою?

Я замираю, сердце подпрыгивает и срывает куда-то вниз, разливая по телу острые пронизывающие ощущение радости и волнения одновременно.

Морстейн не сводит взгляда, а у меня даже слух закладывает от шума сердца.

Аурелия, она ведь это тоже слышит. Впрочем, думать не было времени, команду я слышала, и нужно без вопросов выполнять, в конце концов, с ректором никто не спорит.

Присоединяюсь к девушкам, всё расплывается перед глазами, как будто какой-то сон.

Кажется, что такого не заслуживаю.

Ещё недавно я была для него проблемой.

Ошибкой.

Лишней головной болью.

А сейчас стою среди лучших курсантов академии.

– По итогам семестра эти курсанты показали лучший результат, – произносит громко Морстейн.

Он делает короткую паузу, давая всем возможность осмыслить слова.

– Запомните: это новая планка.

Его взгляд скользит по строю, а у меня дыхание перехватывает. По коже бегут мурашки.

Ещё недавно Морстейн смотрел так, будто видел во мне сплошное разочарование: слабую дисциплину, упрямство, полное отсутствие подготовки. Я помню каждое его холодное слово. Каждую жёсткую правку. Каждый взгляд, после которого хотелось провалиться сквозь пол ректорского кабинета.

А теперь он признаёт мои результаты.

Стрельбу. Щиты. Выдержку. То, как я поднималась после каждого провала и всё равно возвращалась в строй.

Он это видел.

Всё это время – видел. Правда?

Горло сжимает, и я не сразу понимаю, от чего сильнее: от гордости или от того, что именно его признание вдруг оказалось для меня таким важным.

Что с вами, майор?

…Что со мной?

– Остальным советую догонять, – добавляет он, проходясь взглядом по шеренге.

Взвод молчал, внимая словам ректора.

– Вернуться в строй.

Рэммел провожает меня долгим, вызывающим во мне шквал эмоций, взглядом.

Разворачиваемся и шагаем обратно на своё место, и…

Между колоннами уже никого не было.

Аурелия всё увидела и ушла. Перебирая взглядом колонны, убеждаясь что её нигде не нет.

Я разворачиваюсь к лицом к плацу.

Сердце с тревогой ударяется о рёбра, а к горлу подкатывает ком.

Теперь у сестры будет время решить, что делать дальше.

19.

Рэммел Морстейн продолжает командовать взводом. Мы воодушевлённо выполняем ещё несколько манёвров, пока он не командует:

– Вольно.

Я иду вслед за девушками с плаца, стараясь не смотреть в его сторону. Но когда Рианна и остальные одна за другой салютуют ректору, доходит и моя очередь.

Я подношу руку к виску, стараясь сохранить своё неизменное безэмоциональное выражение лица – насколько это вообще возможно.

Но не успеваю опустить руку и сделать пару шагов, слышу в спину:

– Дирсти.

Я резко втягиваю в себя воздух.

Останавливаюсь.

Не оборачиваюсь сразу, но ловлю там и тут любопытные взгляды, сокурсники только делают вид, что не замечают.

Всё они замечают и следят.

Я разворачиваюсь.

– Да, майор, – голос предательски звучит мягко.

Рэммел смотрит так, будто раздевает взглядом форму, а не проверяет её подвороты и пуговицы.

– После первых занятий явитесь в мой кабинет. Есть разговор.

Сердце стучит так быстро, что отдаёт ударами в висках и в кончиках пальцев. Я облизываю губы, удерживая себя от желания опустить глаза. Потому что если опущу – он поймёт, как мне рядом с ним хорошо.

– Есть, майор, – отвечаю.

И спешу удалиться, чувствую на себе взгляд ректора.

Не оборачиваюсь.

Даже когда кожа между лопаток начинает гореть так, будто он всё ещё касается меня пальцами.

Как будто у нас с ним вообще могут быть нормальные служебные разговоры. Какие уж там служебные. После последнего разговора я форму поправляла. И долго искала своё самообладание.

Я иду вслед за девочками к учебному корпусу, слышу их голоса, шаги, смех где-то впереди, но всё это будто сквозь толстое стекло. Во мне до сих пор звучит его голос.

Конечно, все видели.

Чёрт, я уже слышу, как к вечеру это разойдётся по корпусам. И к Аурелии… Дирсти вызвали к Морстейну.

Сжимаю пальцы, пока ногти не впиваются в ладонь. Надо думать головой, помнить, что у него есть Аурелия. Его невеста, она его правильный выбор. Та, с которой не нужно ничего объяснять ни академии, комиссии, семьям и себе самому.

А я? Так, тень на плацу. С кем можно… когда никто не видит. А при всех – строевая и “отставить”.

Кто-то из девушек пошёл в душ, кто-то в казармы за учебниками. До занятий у нас ещё около часа.

Провожаю взглядом Кассандру и Ванессу.

Рэммел Морстейн их выделил. Он ведь это делал потому, чтобы я не казалась белой вороной, если бы он вызвал из строя только меня одну.

А значит, всё он понимает, знает, как тяжело такой, как мне, здесь.

Всегда знал.

И молчал.

Так что не строй иллюзий, Фрэнс, ему было плевать на тебя.

Открываю дверцы хранилища вещей, снимаю фуражку. Заправляю за уши растрёпанные от ветра волосы, выбившиеся из причёски.

– Я знаю, что нужно сделать.

Я аж вздрагиваю от неожиданности.

Из-за дверцы выглядывает Мэйрин – у неё тоже закончились занятия. Обычно мы здесь и пересекаемся.

– Ты меня напугала.

Вислоу кивает на мои волосы.

– Пора подстричь. Ты их всё время заплетаешь и прячешь, а у тебя такие красивые волосы. Их нужно показывать.

Я касаюсь волос, заплетённых в косу и заколотых в тугую улитку.

Да, волосы у меня были действительно густые и красивые, хотя Аурелия называла их копной соломы, говорила мне, что будет лучше, если я их буду собирать, так я не буду походить на соломенное чучело. За это время они сильно отросли.

Так и я привыкла убирать их.

– Идём со мной.

Мэйрин закрывает дверцу на ключ и берёт под руку.

– Мэйрин, – запоздало выдыхаю.

– Это займёт пять минут. Тебе нужно обновить образ, срочно.

Мы несемся через коридоры, я едва успеваю за ней.

Я хочу возразить, но мы уже сворачиваем в боковой коридор женского корпуса, где пахнет влагой и мылом.

Вислоу даже не притормаживает, толкает плечом дверь при умывальной.

Здесь два узких зеркала над раковинами, длинная лавка у стены, крючки для полотенец, тумбочка и несколько широких деревянных кресел.

– Садись, – поворачивает она одно из них. – Садись, Франческа. У нас мало времени.

Я не успеваю придумать отговорку. Может, и Мэйрин права, но…

Она уже снимает с меня фуражку, швыряет свою сумку на лавку и разворачивает кресло так, чтобы я оказалась перед зеркалом.

– Сиди только ровно, ладно?

Мэйрин становится за спиной, надевая серый фартук, и выдергивает шпильки, расплетая косу, а потом вытаскивает из кармана расчёску и быстро начинает раздирать мои волосы.

– Ого, почти до пояса, – отмечает.

Да, всё это время просто заплетала их туже, чтобы не путались, не лезли под воротник, не выбивались из-под фуражки, не цеплялись за ремни и застёжки. Так было проще.

Проще не думать о себе, не выделяться. Не смотреть лишний раз в зеркало, чтобы не напоминать себе о том, что я не достойна быть лучше своей сестры. Так меньше поводов для чужой насмешки.

Так почти не больно.

– Вот, – Мэйрин проводит гребнем от макушки вниз, и волосы тянет приятно и больно одновременно, проводит ребром ладони ниже лопаток, – вот так, если, как тебе длинна?

Я нервно сжимаю подлокотники пальцами, всё-таки это были мои волосы.

– Это обязательно?

Мэйрин убирает руку и наклоняется к моему уху.

– “Нет” – если, – неожиданно спокойно говорит Мэйрин, – …ты хочешь и дальше носить на себе мнение Аурелии.

Она проводит пальцами по моей косе.

– А если хочешь наконец увидеть себя – “да”. Обязательно.

Я ожидала, что она начнёт читать мне нотации по поводу моего внешнего вида, но оказалось, нет.

В общем, этим и взяла врасплох.

Берёт казарменные ножницы из тумбы. Тяжёлые, с тёмными ручками.

– Сиди ровно.

Хрусть.

Я не знаю, что происходит сзади, только вижу, как первая толстая прядь соскальзывает вниз, спадает по краю кресла и падает на каменный пол.

Светлая, длинная. Моя.

Внутри ничего, только пальцы вцепились в подлокотники, как за край обрыва.

Хрусть.

Ещё прядь.

– Тебе пора перестать бояться показывать себя. Прятать красивые волосы, глаза…

Цок-цок.

Металл лезвий щёлкает.

Я закрываю глаза.

Но перед глазами Морстейн, его стройная фигура на плацу в чёрном мундире. Даже сейчас я думаю о нём. Он теперь всегда будет в моей голове, моих мыслях?

– Надо гордиться собой. Ты гораздо лучше Аурелии, Фрэнс, никто тебе этого не говорил?

– Мэйрин… – почти стону.

Её слова достают до глубины.

– Всё, – говорит она уже мягче, но ножницы снова щёлкают.

Наконец она убирает ножницы и смахивает с моего кителя остатки срезанных волос.

Вижу в зеркале её довольное лицо.

– Роковая красотка, – отмечает Вислоу. – Теперь Морстейну останется только командовать “смирно” самому себе.

Мэйрин берёт с лавки мою фуражку и водружает мне на голову. Потом наклоняет козырёк чуть ниже, придирчиво проводит пальцами с ярким маникюром по гладкому козырьку и вдруг берёт меня за подбородок, поворачивает моё лицо к зеркалу.

Я замираю.

Пальцы трогают ровные, непривычно лёгкие срезы тяжёлых прядей, которые лежат мягкими золотистыми волнами на моих плечах.

Совсем другие, как будто не мои.

И я теперь совсем другая, более… смелая… уверенная.

– Как тебе? – интересуется Мэйрин.

– Необычно…

Вислоу сгибается в поясе, подпирает кулаком подбородок и оборачивается на спинку стула.

– Вот так ходи всегда. А ещё хочу взглянуть на твой гардероб, помимо формы.

– А что с моим гардеробом? Обычные вещи. Кофты, блузки, брюки...

Мэйрин закатывает глаза.

– Можешь не продолжать. Я всё поняла.

– Мэйрин, – я выдыхаю, – носить так волосы нельзя, не по уставу, – всё-таки замечаю я.

Мэйрин скашивает взгляд и быстро берёт шпильки, собирает волосы у лица и закалывает чуть сзади.

– Вот так можно.

Голове действительно стало легче, но всё равно непривычно, все будут смотреть и говорить…

Это самое нежелательное, но спорить с Вислоу бесполезно.

Мэйрин ещё что-то ворчит про мой гардероб, про скучные блузки и про то, что женщину можно испортить не только плохим характером, но и серой кофтой. Мы прибираемся в казарменной женской комнате и спешим к занятиям.

Мы выходим в коридор.

Я только успеваю ловить на себе скользящие, любопытные взгляды, но чувствую один – неподвижный и слишком тяжёлый. Машинально смотрю в сторону выхода – и улыбка сползает с лица.

Меня бы ничего не насторожило, если бы не зелёная форма и знакомое лицо одной из соседок по старой комнате.

Ликия…

Сердце врезается в ребра с бешеной скоростью.

– Что она тут делает? – Мэйрин проходит чуть вперёд, встаёт рядом со мной.

Она стоит на границе прохода, бледная до синевы, с растрёпанными, влажно прилипшими к вискам волосами и дикими глазами человека, который боится лишнего движения.

Впрочем, само ее появление в красной зоне уже настораживает. Обычно они сюда не суются. И для меня раньше это было что-то запрещённое.

– На тебя смотрит, – спокойно замечает Вислоу. – Не подпускай её близко, Фрэнс. Сдаётся мне, они что-то задумали.

Я понимаю, о ком говорит Мэйрин, и моё дыхание становится тяжелее. Но у Ликии не тот взгляд, которым оценивают новую причёску. В нём нет ни прежнего яда, ни привычной насмешки. Только липкий, животный страх.

– Пойду выясню.

– Одна – нет, – отрезает Мэйрин.

Я хочу возразить, но она уже идёт рядом. Не впереди. Рядом – так, чтобы Ликия видела: если шагнёт лишнего, говорить будет не только со мной.

Я не спешу, отмечая, как дёргано напрягаются плечи девушки. А мои, наоборот, расправляются – стены красной зоны будто стоят у меня на защите.

– Франческа… – выдыхает Ликия едва я приближаюсь.

Голос ломается на середине моего имени.

Я прямо смотрю на ту, кто когда-то угрожал изрезать мой китель и отсечь волосы.

Воспоминания накатывают тяжёлой, душной, почти тошнотворной волной, показывая мне меня несколько месяцев назад, какой была, как пряталась от них, соглашалась с каждым словом, выполняла дурацкие задания, терпела насмешки и унижения.

В груди нарастает боль и сожаление, что позволяла себя давать в обиду, каждый раз переступая через себя, свои чувства, задушенную злость и гнев.

Раньше я бы отступила в сторону. Освободила бы ей проход, опустила глаза, заранее приготовилась виновато улыбнуться.

Сейчас я только расправляю плечи.

И впервые понимаю: это Ликия стоит не на своей территории. А не я.

Когда это случилось?

Не знаю.

Наверное, не в один день. Просто каждое унижение, каждый риск, каждая ссора оставили во мне не только боль.

И это так очевидно, что перехватывает дыхание.

Сейчас я не позволю никому меня унижать.

Я бросаю на блондинку короткий сухой взгляд.

– Что тебе нужно? – спрашиваю я.

Ликия вздрагивает, словно я не спросила, а ударила.

Она открывает рот. Закрывает. Облизывает потрескавшиеся бледные губы и косится на Мэйрин.

– Я… мне надо… Франческа, только выслушай, пожалуйста.

– Что ты здесь делаешь? – повторяю я жёстче.

Она сжимает пальцы так сильно, что костяшки белеют.

– Я пришла признаться.

Внутри всё холодеет.

Мэйрин делает еле заметное движение плечом – услышала и готова в любую секунду встать на мою сторону.

– В чём?

Ликия сглатывает. Дёргает подбородком, но слова не идут.

– Это не я. То есть… я. Но не так. Не так, как она скажет. Франческа, только не смотри так. Я сама пришла, понимаешь? Сама. Значит, я не хотела предавать.

– Кто – она? Ты о ком?

Ликия смотрит на меня так, будто я должна сама догадаться.

– Аурелия, – говорит сдавленно и опускает голову, морща бледный лоб.

Пальцы, которые только что сжимались в кулаки, вдруг становятся ледяными и спокойными. В груди разливается не старая боль, а какая-то пустота.

Я не сразу отвечаю.

– И? Ну говори же, – одёргиваю её вдруг срываясь.

– Твой дневник… – Ликия зажмуривается и жалобно вскидывает брови, готовая расплакаться. – Я хотела тебе его отдать, правда хотела.

Уши будто закладывает вата.

Я гулко сглатываю. Я совсем про него забыла. Нет, не то чтобы забыла. Затолкала мысль о нём так глубоко, как и своё прошлое. Думала, потеряла. Думала, он где-то пылится среди старых вещей, никому не нужный.

Я вижу, как шевелятся губы Ликии, но слова доходят с задержкой – всё это время дневник был у…

– Он был у тебя?

Ликия вздрагивает от моего голоса.

– Франческа, прости, я дура, я виновата.

– Где он сейчас? Верни немедленно.

– Твой дневник… – Ликия зажмуривается. – Он у неё.

Перестаю дышать.

– Я не отдавала! То есть… – она давится воздухом, путается, торопится, будто боится, что я оборву её раньше, чем она успеет вымолить себе спасение. – Сначала он был у меня. Случайно. Ну… не случайно, но я не собиралась… Я думала, просто спрятать. Потом вернуть. Потом она пришла.

– Кто пришла?

– Аурелия! Она сказала, что надо обыскать твои вещи. Сказала, если что-то найдём – передать ей. Она обещала деньги. А ты знаешь, нам нужны деньги, Франческа, ты же знаешь! В зелёной зоне всем нужны деньги!

– И ты продала ей мой дневник?

– Нет! – почти вскрикивает Ликия. – Нет, не дневник! Только… только пару страниц.

Мэйрин тихо выдыхает.

А я всё складываю в голове. Значит, он сейчас у неё. Прямо сейчас.

В груди поднимается боль.

Но следом – злость. Холодная, кристально-чистая и острая.

Мэйрин подступает так быстро и тихо, что Ликия замечает её только в последний миг. Вислоу сжимает кадетку за плечо, и та вздрагивает, чуть ли не шарахается в сторону от грозного взгляда Вислоу.

– Когда она его нашла? – задаёт она вопрос. – Отвечай!

– Только что, я п-правда только пару страниц вырвала.

– И кому же они попали? Куда дела их Аурелия и что за пара страниц?

– Ничего… ничего такого. Только где ты писала, что ненавидишь сестру. Что не веришь ей. Что она…

Ликия осекается.

– Что? – сердце холодеет.

– Что она забрала у тебя всё.

– Ты что несёшь, идиотка, – шипит она.

Ликия закрывает лицо руками на секунду, потом тут же опускает их.

– Значит, ты украла дневник, продала страницы и пришла не с повинной, а за защитой? – тихо спрашивает Мэйрин. – Умница, просто безупречная тактика.

– Нет! – Ликия резко мотает головой. – Нет, я виновата! Я знаю! Я виновата, но не так! Я не хотела отдавать! А она скажет, что я всё ей отдала. А это не я. Я просто… я испугалась. Мне нужны были деньги.

Моё дыхание застревает в груди.

Ликия вдруг всхлипывает.

– Да, я дура, я испугалась. Она сказала, если я пикну, меня выкинут. А если выкинут… мне некуда идти.

Она вдруг хватает меня за руки.

Пальцы ледяные. Они у неё ледяные и влажные.

– Франческа, прости. Пожалуйста. Я всё скажу. Всё подтвержу. Только пусть меня не выгоняют. Ректор теперь тебя слушает. Ты можешь попросить. Ты можешь сказать ему, что это не я. Что это она. Что это Аурелия!

– Отпусти руки, – тихо говорю я.

Ликия будто не слышит.

– Я на колени встану, хочешь? Прямо здесь?

Она падает. По-настоящему. Колени глухо ударяются о пол.

Кто-то из проходящих задерживается. Тут же ещё один.

Мэйрин резко шагнула ближе.

– Встань немедленно, – хватает её за шиворот. – Ты точно идиотка безмозглая. Иди перед своей Аурелией ползай, а нам нечего пол царапать.

Но Ликия только сильнее вцепляется в мои пальцы.

– Прости меня. Прости. Я не хотела. Я не хотела, чтобы она забрала всё. Клянусь, я не хотела…

Я смотрю на её дрожащие плечи.

На руки, которыми она держится за меня так, будто теперь главная я. Пришла, чтобы спасти свою шкуру.

– Где сейчас Аурелия? – глухо спрашиваю.

– На плацу, там много кто собрался, – всхлипывает Ликия.

Сердце проваливается в ледяную яму. Я поднимаю взгляд, смотря невидящим взглядом вперёд. Не понимаю, что мной управляет сейчас, быстро обхожу Ликию и срываюсь по коридору к выходу, почти ускоряя на бег.

Она хочет читать его вслух. Не просто показать, а зачитать. Разложить меня по строчкам перед всеми. Все мои мысли, страхи, слабости, признания ему…

– Фрэнс, подожди, – догоняет Мэйрин.

– Я должна его забрать, – говорю твердо, не останавливаюсь.

– А вдруг она врёт и это ловушка? Не ходи туда.

Я приостанавливаюсь, Мэйрин смотрит на меня с беспокойством.

– Ты себя не контролируешь, Фрэнс, – тревожно оглядывает моё лицо.

– Со мной всё в порядке, – огрызаюсь я. – Не ходи за мной.

Разворачиваюсь и удаляюсь.

– Фрэнс…

Слышу я позади себя, уже пересекая порог корпуса, за которым ветер бьёт в лицо резко и отрезвляюще.

Мэйрин ничего не знает, что там. Через пять минут мой дневник будет знать весь плац. И вся Военная Академия.

Будут знать все мои мысли.

Все признания.

Его имя.

То, что я не решалась произнести даже себе вслух, теперь может стать чужим жестоким развлечением.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Но вместо боли я чувствую жар. Опускаю взгляд, видя, как руки покрывает тонким, горячим золотым слоем драконьей иммерсии.

Мэйрин, может, права, но я должна его забрать немедленно!

Сжимаю зубы, загоняя вглубь её, и почти срываюсь на бег, волосы всколыхнул поток ледяного ветра, обдавая разгоряченную кожу шеи почти болезненной прохладой. По телу проноситься дрожь.

Вылетаю к плацу и бегу вдоль колонн, туда, где обычно проходят построения авангарда.

Рядом грозно громыхнуло, будто рык потревоженного дракона. За каменной стеной над территорией полигона иммерсировали в драконов курсанты.

И сразу замечаю черные мундиры, такие же темные, как тучи над академией, которые все тяжелели. И самое ужасное, тут были и синие мундиры, кто-то из красных и даже зелёных. Все.

По позвоночнику проходит лёд, я буквально слышу, что именно, она читает из моего дневника.

Быстро пересекаю плац и перехожу на шаг. Только потому что опасно, слишком опасно, разум замер, оглушенный страхом разоблачения.

– Смотрите, а вот тут… – доносится издалека её голос. – “Я долго молчала. Я сама не понимаю, что со мной. Всё время думаю о нём. Засыпаю с мыслями о нём и просыпаюсь тоже. Майор… Рэммел… если бы вы знали, как я люблю вас. Люблю вас с большой буквы. Наверное, так любят только один раз. Наверное, это и есть настоящая, высокая любовь, ради которой можно терпеть всё…”

Смех ударяет по плацу раньше, чем ветер.

Смеялись все.

Весь взвод.

Аурелия делает паузу – нарочно. Даёт им насладиться. Потом продолжает, будто читает не украденный дневник, а торжественное признание перед строем.

– “Хочу признаться, что втайне я иногда представляю, как вы смотрите не на всех, а только на меня. Как называете меня по имени. Не этой приютской фамилией, а просто – Франческа. И тогда мне кажется, что даже моё сердце становится лучше…”

И снова смех.

У меня немеют пальцы.

– “Я знаю, это глупо. Я знаю, вы никогда не посмотрите на меня так, майор. Но если бы однажды вы коснулись моей руки не случайно, если бы задержали взгляд хотя бы на мгновение дольше, я бы, наверное, смогла быть счастливой всю жизнь…”

Щёки вспыхивают так, будто меня ударили.

– Бедная Франческа, – произносит Аурелия почти ласково. – Она всегда так делала. Стоило кому-то проявить к ней каплю внимания – и она уже придумывала себе судьбу. Знаете, как она бегала, как брошенный щенок, за моим отцом, виляя хвостиком. Её было так жаль.

Нет, нет, только не это. Только не про семью…

– Прекрати! – выкрикиваю я, подлетая к толпе.

Курсанты разом все оборачиваются.

И Аурелия, которая стоит в центре, с дневником в руках. Я опускаю взгляд на него, черный переплет, белые странички шевелит ветер.

– Верни мне его, немедленно, – требую, смотря так, что не замечаю, как сердце набирает бешеные обороты, как по рукам проходит тремором от кипящей ярости.

– О, кто к нам пришёл? – прилипает ледяная улыбка на лицо Аурелии.

Глаза темные, на ней не было головного убора, и чёрные завитки волос змеями прилипали к щеке и лбу. Она выглядела будто сорванной, слишком расслабленной, как будто пьяной от собственных ядовитых эмоций.

– Что тебе вернуть, твое достоинство и репутацию? Боюсь, это уже невозможно.

Я каменею.

Она знает…

И бьет по самому уязвимому.

Я делаю шаги, проходя через толпу, курсанты расступаются, пропуская меня, но тут же замыкаются за спиной, создавая ловушку.

– Верни дневник.

Аурелия не двигается, только с фальшивой улыбкой смотрит на мою форму, волосы, лицо.

– Если встанешь на колени и попросишь прощения, то я ещё подумаю.

Волна жара проходит по телу к лицу, меня будто придавливает к земле. Соблазн слишком велик, чтобы не применить иммерсию, я почти на срыве.

– Значит, хочешь, чтобы я встала на колени, – отвечаю, облизываю напряженно губы, – ну хорошо…

Аурелия высокомерно приподнимает подбородок, победно гордо.

Я делаю шаг.

Все ждут.

Только я не останавливаюсь, приближаюсь к ней вплотную, смотря прямо в глаза.

– Верни дневник добровольно. Если произнесёшь ещё одну фразу вслух, я подам рапорт о краже личных вещей, шантаже и публичном разглашении частной записи.

Лицо Аурелии меняется, улыбка тает, но в следующий момент она фыркает, а потом начинает смеяться. Открыть и демонстративно. Безудержно и будто в надрыве.

– Ты, приютская шваль, мне угрожаешь? – дикий хохот сквозь слезы.

– Вы только посмотрите на нее, на это ничтожество!

Сквозь смех она раскрывает дневник и только хочет говорить, я резко выхватываю его из её цепких рук.

А как только он оказывается у меня в руках, по лицу внезапно хлещет наотмашь тяжелая приложенная ладонь, усиленная силовой иммерсии.

Моя голова откидывается в сторону так, что я теряю фуражку и дневник, ударяясь бедром о землю.

Холеная влага проступает на губе, быстро наполняет рот. А щёку печёт зудящая боль.

В голове секунду звенит, я теряю ориентиры.

Аурелия пользуясь этим, делает шаг рядом со мной, подхватывает дневник с земли, но задерживается и больно пронизывает пальцами мои волосы на затылке, дёргает.

Приближает лицо и шипит на ухо:

– Потаскуха, – выплёвывает слово медленно и чётко.

Потом выпрямляется и произносит громко так, чтобы слышали все:

– Видели её, эту потаскуху! Жалкое убожество и дрянь, которая увидит чужих мужей! Отец достал её из трущоб, а она, наглая тварь, посмела лечь в постель к моему жениху.

В ушах всё ещё звон и не вижу лица других, только начищенные ботинки и пыль под ладонями. На глаза проступает влага от сильного удара, от давящей плитой позора.

Делаю вдох. Но он почти не выходит только судорожный и рваный.

Сжимаю кулаки, чувствует давление, как и прошлый раз тело сжимается, хочет исчезнуть, спрятаться.

Но… Встань, Фрэнс.

Это все не так, не так, как она говорит! Как хочет меня выставить, обеляя себя за счёт моего статуса.

Внутри надламывается последняя трещина, которая удерживала лавину накопившейся ярости.

Стискиваю челюсти и поднимаюсь так быстро, что Аурелия не успевает даже моргнуть.

Она привыкла, что я пресмыкаюсь перед ней. Подчиняюсь. Слушаюсь. Опускаю глаза, едва она повышала голос. Она не знает меня другой.

И очень плохо, сестра.

Хватаю её за волосы так резко, что её голова запрокидывается назад и она падает.

На колени.

Передо мной.

Тишина становится такой оглушительной, будто вокруг больше никого нет.

Никто не ринулся на её защиту и вдохнуть не успел.

Я наклоняюсь ниже, глядя ей прямо в лицо. В узкие зрачки драконицы.

– Это ты пользовалась моей добротой, – шиплю я. – Моим страхом. Моей привычкой молчать. Ты годами принимала моё терпение за слабость, а мою любовь к семье – повод наступать мне на горло. Это ты грязно манипулировала, добиваясь своего любой ценой.

Аурелия дёргается, но я держу крепче.

– Я больше не та наивная девочка, которая благодарила тебя за крошки одобрения и просила прощения за то, что не делала. Ты хотела поставить меня на колени перед всеми? На коленях сейчас ты. Ещё раз украдёшь мои вещи и ты больше с них не встанешь.

О, как же я хотела это видеть давно, как она боиться меня, замирает, это так пьянит, ощущение собственной силы.

В какой-то момент ее губы дрогнули, и это бьет меня ледяным душем, отрезвляет.

Я не такая, как она.

Ракончив, выхватываю из её рук дневник, в который она вцепилась, и выпускаю ее.

– Не смей больше трогать то, что принадлежит мне, – цежу сквозь зубы, буравя ее взглядом. – Никогда.

Слово выходит хрипло, голос будто не мой. Иммерсия вибрирует где-то в горле.

Аурелия молчит в ответ.

Я отталкиваю её от себя и выпрямляюсь.

Она падает на ладони, судорожно втягивает воздух, но я уже не смотрю на неё. Только одёргиваю китель, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость порядка.

Пальцы дрожат, от того, как близко я была к тому, чтобы не остановиться.

Толпа молчит.

Пожалуй, это даже хуже смеха. Такая плотная, убийственная тишина, в которой слышно всё: мой сбитый вдох, шелест украденных страниц у меня в руке, чей-то испуганный шёпот за спиной.

Кто-то подаёт мне фуражку.

Я смотрю на неё, не сразу понимая, что должна взять.

Светловолосая девушка в синем мундире протягивает её молча.

Почему они так смотрят.

Все.

Не на Аурелию, а на меня. На мои руки. На мой китель. На лицо. На волосы, которые больше не прячу от чужих взглядов.

Мне становится дико тесно здесь находиться. Слишком мало воздуха и пространства, много глаз.

Я молча беру фуражку.

И разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Вы видели?!

Голос Аурелии бьёт в спину, как плеть.

Я замираю.

– Видели, да?! Она на меня накинулась! Эта больная меня избила! Посмотрите на меня! Она применила силу! Все видели!

Воздух вокруг меня меняется.

Не сразу.

Сначала кто-то шепчет. Потом ещё один. Потом по толпе проходит тревожное движение – не сочувствие, не осуждение, а жадное ожидание того, что теперь будет.

Я медленно оборачиваюсь.

Аурелию уже поднимают. Две курсантки держат её под локти. Волосы растрёпаны, лицо красное, на щеке мокрая дорожка слёз.

И выглядит она почти убедительно.

Жертвой.

От этого внутри всё обрывается. Потому что она снова делает это, выворачивает всё наизнанку. И превращает в своё доказательство.

– Тебе конец, дрянь, – шипит Аурелия, вскидывая подбородок.

Всклокоченные, паутинно спутанные волосы облепили её лицо. Теперь она выглядит не такой идеальной, как всегда. И, кажется, именно это бесит её сильнее всего.

– Забудь про мундир и академию. Отец позаботится об этом, поверь. Я сделаю всё, чтобы он тебя наказал. Чтобы тебя вычеркнули из семьи. Пусть знает, что та нищенка, что тебя родила, стала шлюхой, как и твоя мать, из одного теста.

У меня холодеют пальцы. Часть толпы уже слушает её.

Я открываю рот, но не успеваю ответить.

– Повторите, что вы сделаете, курсант?

Голос ровный и тяжёлый, будто в плац ударил гром, раздаётся за моей спиной.

У меня подкашиваются колени. Оторопело оборачиваюсь.

Рэммел Морстейн стоит у края плаца.

В чёрном мундире, с лицом настолько спокойным, что по коже лёд.

Его взгляд скользит по Аурелии. Потом по дневнику в моей руке. По сбившейся фуражке. По растрёпанным волосам.

И только потом останавливается на моём лице.

А я вдруг перестаю дышать.

Его глаза чуть задерживаются и спускаются ниже – к губам.