Текст книги "Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ)"

Автор книги: Властелина Богатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

На разбитую кожу, припухший край. Тонкую алую трещину, которую я сама почти не чувствовала от жара и злости.

Лицо Морстейна не меняется.

Но взгляд…

Что-то страшное там начинает клубиться.

Рэммел покидает своё место и направляется в нашу сторону.

Курсанты все тревожно переглядываются, расступаются, опускают глаза.

Я отвожу от Аурелии взгляд и тоже отступаю.

Ну вот, Фрэнс, сейчас снова всё повторится, всё так же, как в прошлый раз. И то, что случилось между мной и ректором, ничего не меняет.

Аурелия – его невеста официальная, договорной брак и обязанность.

А я… Я.

Он становится близко, так близко, что моё сердце начинает ритмично колотиться о ребра.

Внезапно его пальцы касаются моего подбородка.

Я вздрагиваю.

Он чувствует, замечаю это по тому, как на мгновение твердеет его рука.

Большой палец почти задевает разбитую губу, и её жар будто гаснет от прохлады его кожи.

Я перестаю дышать.

Морстейн чуть поднимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

В его глазах опасный шторм, темный, неукротимый, он буквально сметает все мои опоры, на которых держусь я.

Что он делает? И при всех.

Дыхание моё сбивается. Я всё ещё сжимаю дневник, готовясь к жестоким словам ректора.

Ресницы дрожат, колени становятся совсем слабыми.

Его взгляд задерживается долго на моих губах, а я перестаю смотреть ему в глаза, замечая, как скулы у него каменеют, а губы сжимаются так, что на челюсти дрогнула жила – единственное, что выдало, как сильно он сдерживается.

Он смотрит не на дневник в моих руках и даже не на Аурелию. А на мою разбитую губу.

– Больно?

И у меня мурашки по коже от его проникновенного голоса.

Ледяной страх тает, и на месте расцветает что-то другое. Волнующее, ранящее и необъятное настолько, что кружится голова.

Я не отвечаю, но ему и не нужен ответ. Он очевиден.

– Рэммел, ты… Ты всё видел! – вскрикивает Аурелия. – Как она на меня набросилась, моя собственная сестра! Она агрессивна, её надо в изолятор немедленно, она чуть меня не покалечила, посмотри!

Аурелия дергает свои сбитые волосы.

Рэммел медленно, будто не желая того, выпускает меня и резко разворачивается.

– Франческа Лебланд, – начинает он, – потребовала свою вещь обратно. Вместо того чтобы вернуть дневник, вы собрали вокруг неё толпу и довели ситуацию до срыва. А теперь я вижу результат – разбитую губу курсанта.

– Рэммел, – вытягивается лицо Аурелии.

– Майор Морстейн, – отрезает он.

– Да, майор Морстейн, – поправляется она. – То есть вы верите ей? После всего, что она уже устроила?

– Я верю фактам, курсант. А факты сейчас не на вашей стороне.

Понимание пробивается через пелену эмоций медленно, почти больно.

Он говорит не обо мне как о виноватой.

Об Аурелии.

У меня странно пустеет внутри, потому что этот голос я помню другим. Этим же голосом он назначал мне наказания. Этим же голосом обрывал мои объяснения. Этим же голосом когда-то сделал меня виноватой раньше, чем я успела открыть рот.

А сейчас этот голос встаёт между мной и толпой. Между мной и Аурелией.

Он умеет защищать. Умеет видеть. Умеет останавливать чужую жестокость одним холодным приказом.

Значит, мог хотя бы попытаться и раньше. Но тогда не попытался.

Я сглатываю, чувствуя дрожь во всём теле.

– Вы ошиблись, майор, я хотела ей его вернуть, – моргает она часто и невинно, – она думает, что я его украла, на самом деле это вытащила Ликия с зеленой зоны. Это они между собой что-то не поделили! А так как Франческа моя сестра, я забрала ее дневник, пока его не начали читать все! – голос Аурелии срывается на визг. – Я хотела её спасти от позора. А эта ненормальная на меня накинулась!

Горечь подкатывает к горлу вместе с бурей злости. Даже сейчас она всё выворачивает наизнанку, чтобы обелить свое имя. А меня втоптать в грязь.

– Все это подтвердят, тут столько свидетелей. Ну скажите же, скажите, что это так! – оборачивается она к молчаливой толпе.

Я смотрю на них, девушки смотрят на Аурелию.

На миг берет сомнение – неужели подтвердят её слова?

Я нервно облизываю губы.

Воздух давит, наполненный грозой и ожиданием.

Ну, что же вы ответите, майор?

Рэммел, что стоял каменной скалой, делает шаг к своей невесте.

Аурелия выпрямляется, смотря на него снизу вверх.

– Вы собрали толпу и публично устроили травлю, курсант, – произносит холодно Морстейн. – Вот что вы сделали. И сейчас вынуждаете всех подтвердить ложь.

Он делает паузу.

– Это не так!

– И, судя по сегодняшнему, прошлый инцидент тоже придётся пересмотреть, – заключает он, не слыша её слова.

Аурелия ошеломленно замирает, как будто от пощёчины.

Ну что, сестра, не ждала, что Морстейн напомнит о прошлом инциденте?

Ты привыкла произносить его имя как щит и право, но сейчас это право у тебя отняли при всех.

Я моргаю, ветер шевелит мои разбросанные по плечам волосы, не могу понять, что испытываю в этот момент.

Облегчение? Благодарность?

Часть меня всё равно тянется к этому. Глупо, почти стыдно. Он наконец увидел. Наконец не отвернулся. Наконец сказал вслух то, что когда-то я не смела даже доказывать.

И тут же другая часть, холодно и с сожалением нашептывает: «А где вы были раньше, майор?»

– Вам лучше признаться – вы ударили первая курсанта Франчеку Лебланд?

– Отвечать.

В груди становится тесно до боли, когда он вот так с достоинством называет моё имя.

Я так долго ждала этого…

В моих пальцах гуляет слабая дрожь.

– Это не я!

– Снова ложь, – в голосе лёд.

От этой фразы по толпе проходит едва слышный шорох.

Аурелия открывает рот. Закрывает. На секунду в её глазах мелькает не злость даже, а страх.

Рэммел смотрит на неё так, будто уже вынес решение.

– Вы меня разочаровали, курсант Аурелия Лебланд. Ложь перед строем. Публичное унижение курсанта. Использование чужих личных записей. Попытка выдать травлю за дисциплинарное нарушение. Это не поведение лучшей курсантки Авангарда. Вам доверял взвод. На вас равнялись младшие. Вы носите форму не для того, чтобы прикрываться ею, когда нарушаете устав.

Лицо Аурелии искажает гримаса боли.

Внутри меня поднимается что-то тяжелое. Я вдруг осознаю, как этот голос умеет защищать.

Фрэнс, не надо… Слишком близко… Пусть даже если он твой истинный дракон.

Мой…

В груди сладко ноет.

Нет. Он мог и раньше это сделать, но когда-то выбрал не меня. Не стал разбираться, слушать.

Горло сжимает от этой сомневающейся мысли так, что я едва могу вдохнуть.

Я смотрю на Аурелию, на её побелевшее лицо.

А потом на Рэммела. На ректора академии, который был для меня важнее жизни, неожиданно встал на мою сторону впервые.

Он не выберет, не будет нарушать брачного договора, из-за того что Аурелия прочла мой дневник всем. Я не хочу, чтобы из-за меня разрушилась её жизнь.

Ловлю ненавситный взгляд сестры.

Подумай, чем это тебе обернётся, Франческа? Позором семьи, предательством отца, который дал мне всё.

Нужно спуститься на землю.

– Майор, – выступаю я, голос звучит хрипло,

Но он слышит. И… оборачивается сразу.

– Я…

20.

Я смотрю на Аурелию. На гримасу боли на её лице. На пальцы, сжатые в кулаки.

И вдруг понимаю: если сейчас скажу хоть слово в её защиту, она всё равно будет меня ненавидеть. А если промолчу, то её статус падёт, она потеряет лицо тех, кто смотрит и равняется на неё.

Рёбра болезненно сдавливает.

Не хочу быть причиной чужого падения. Даже её.

– Майор, я…

– Вы проявили мужество, курсант, – перебивает Рэммел спокойно, но так, что я замолкаю.

По строю проходит едва заметное движение. Аурелия поднимает на него недоуменный взгляд.

– Вернули то, что принадлежит вам, – продолжает он. – Не стали лгать, не стали прятаться в стенах академии, жаловаться. И даже сейчас пытаетесь смягчить последствия для человека, который публично вас унизил.

У меня сжимается горло. Я смотрю на него не моргая, потому что стоит моргнуть, и я…

– Майор, вы что-то…

– Не перебивать главнокомандующего, курсант, – жестко пресекает последний выпад Аурелии.

Ветер бьёт в лицо, он холодный, резкий, забирается под ресницы, и я почти благодарна ему за это. Теперь можно сделать вид, что глаза щиплет от него, что это не слёзы, не то, что внутри меня что-то болезненно треснуло от его слов.

Тишина становится ещё плотнее.

– Доброта и мужество, – продолжает он, – редкое качество для курсанта, который оказался один против толпы.

– Франческа Лебланд, – меняет тон голоса Рэммел.

Я вздрагиваю.

– Марш в медпункт, – говорит он. – Вам нужна помощь.

– Есть, – с тихой радостью произношу, но он слышит.

Бросаю взгляд на ряд курсантов и шагаю прочь. На Аурелию, выдерживая её полный ненависти и презрения взгляд. И с расправленными плечами иду с плаца.

Волосы липнут к лицу, я пытаюсь убрать их пальцами, но пряди цепляются за влажные ресницы.

Не могу поверить, что он… Это сказал… Про меня.

Даже дыхание спирает в груди.

И только когда дохожу до края плаца, слышу тяжёлый голос Морстейна, обращённый к Аурелии.

– Курсант Аурелия Лебланд, объяснительную мне на стол и…

Я сбиваюсь с шага, но не оборачиваюсь, мысль колючей проволоки стягивает горло. А что, если он ее отчитает, а потом, когда они останутся наедине…

Будет примирение.

И всё, что было здесь, всё, что он говорил, забудут уже завтра?

Всё внутри разом меркнет, тяжёлым камнем груз тянет на дно. Глубже необратимые.

Горечь оседает на языке.

И чувствую, как задыхаюсь.

Трудно дышать…

И я бы утонула в той бездне отчаяния и безысходности, если бы на краю плаца меня не перехватила бы Мэйрин.

Бледная, с напряжённым лицом, она смотрит на мою разбитую губу, на волосы, на ворот формы – пытается понять, насколько всё плохо.

– Ты пошла к ректору? – спрашиваю я хрипло, отвлекаясь от мрачных, бьющихся в агонии мыслей.

Мэйрин смотрит на меня так, будто вопрос глупый.

– Нет, конечно. Я решила постоять рядом и полюбоваться, как тебя перемалывают в пыль.

Я моргаю.

Она выдыхает, уже тише:

– Да, Франческа. Я позвала его. Потому что это было опасно. Испугалась, что будут трупы.

– Спасибо, Мэйрин…

В медпункте Вальдкройцер посадила меня на кушетку и принялась обрабатывать рану.

Удар был всё-таки сильный, до сих пор гудит в затылке, и врач настояла всё-таки проверить, нет ли сотрясения.

– Голова кружится? – уточняет Вальдкройцер.

– Нет, – чуть заторможено качаю головой.

Она проводит ватным тампоном по нижней губе, и рану тут же щиплет.

Я морщусь, сжимая пальцами край кушетки.

– Терпимо?

– Да.

После всего, что было на плацу, эта боль почти незаметна. И снова незаметно цепляюсь за мысль, что Мортейн сейчас проводит беседы со своей невестой в кабинете.

Ну вот, кажется, это реальность.

Чёрт.

Дверь в медпункт вдруг открывается без стука.

Мэйрин, стоявшая у стены, выпрямляется так резко, будто её дёрнули за невидимую нить. Я тоже поворачиваю голову и тут же жалею об этом.

На пороге стоит майор Морстейн.

Мне нужно пару секунд, чтобы прийти в себя. И осознать, что он не с ней, а пришёл сюда, в медпункт… Ко мне.

Удар сердца, следом ещё один, тяжелее, волнительнее.

Вальдкройцер не отходит сразу. Убирает тампон от моего лица, бросает его в металлическую чашу и спокойно поворачивается к нему.

– Майор.

– Как состояние курсанта?

Голос у него ровный, сухой, какой и должен быть у ректора.

Я сижу и просто смотрю на него, наверное, у меня глупое выражение лица, но я не могу скрывать, что радуюсь тому, что он пришёл. С плаца в медпункт.

А значит…

– Ушиб мягких тканей, жалоб нет, – докладывает Вальдкройцер. – Но я всё равно настаиваю на проверке на сотрясение.

Его взгляд опускается на меня.

Тяжёлый и внимательный.

Не на губу даже, а на лицо целиком. Будто хочет убедиться во всём сам.

– Я проверю сам, – говорит он.

Перестаю дышать, чувствуя, как сердце подпрыгивает куда-то до небес, колотиться как сумасшедшее.

Вальдкройцер смотрит на него всего мгновение. Потом кивает.

– Как скажете.

Мэйрин даже не двигается. Только переводит взгляд с него на меня, и я вижу в её глазах немой риторический вопрос: оставить тебя?

– Курсант Вислоу, – произносит Морстейн, – Выйдите в коридор.

– Хорошо, майор, – медленно протягивает она и переводит взгляд с него на меня. – Я подожду. Не прямо за дверью, конечно. В коридоре. Или… где-нибудь ещё.

Вальдкройцер забирает лоток с инструментами.

Дверь за ними закрывается.

И тишина становится такой плотной, что я слышу собственное глубокое дыхание.

Морстейн снимает мундир.

Просто расстёгивает верхние пуговицы, стягивает тяжёлую ткань с плеч и аккуратно кладёт на спинку соседнего стула.

Я смотрю на это, не понимая, что происходит.

В белой рубашке он кажется ближе. Опаснее. Без мундира, который я столько раз ненавидела за холодность и власть.

Он берёт стул и ставит его напротив кушетки.

Садится напротив.

Я машинально выпрямляюсь. Сжимаю и разжимаю пальцы, чувствуя разливающееся тепло в теле от его близости.

– Не двигайтесь, курсант Дирсти.

Моё сердце ударяет сильнее, снова называет меня приютской фамилией. Раньше она звучало в его устах оскорбительно, будто что-то обвиняющее, а сейчас…

Его рука с тяжелым браслетом часов поднимается к моему лицу. Я успеваю только вцепиться пальцами в край кушетки, когда он касается сбоку головы.

Осторожно, всеми пальцами. Второй рукой он обхватывает затылок, там, где до сих пор глухо ноет после удара, но прикосновение удивительным образом успокаивает.

Я замираю.

– Не забывайте дышите, – говорит он тихо.

Я улыбаюсь, понимаю, что действительно не дышу.

Воздух входит в грудь рвано, почти вязко. А в голове начинает плыть, но вовсе не от удара.

Светлый, чистый поток уходит глубже к затылку. И плечи мгновенно расслабляются.

Я закрываю глаза от безмятежности, которая опустилась на меня.

Теперь его присутствие ощущается ещё сильнее. Тепло его коленей рядом с моими. Тишина между нами. Его пальцы в моих волосах.

– Легче?

– Да, майор, легче, – отвечаю хрипло.

Его пальцы замирают.

– Франческа.

От моего имени внутри всё предательски сжимается.

Не надо так, майор… Это слишком… хорошо.

– Да, – выдыхаю, открывая глаза.

И смотрю в штормовые глаза, чувствуя, как что-то внутри шириться и дышит, весь мир.

Пальцы исчезают из моих волос.

И вместе с ними исчезает та невозможная забота, в которой я уже успела поверить.

Ну возьми себя в руки, Фрэнс. Очнись.

Морстейн подаётся вперёд и упирается ладонями в край кушетки по обе стороны от меня.

Я замираю.

Он не касается. Но отступать всё равно некуда.

Его взгляд становится пронзительно тёмным.

– Объясни мне, почему ты снова оказалась в самом центре драки?

Я замираю и сильнее сжимаю пальцами кушетку, уже готова объяснять всё, но Морстейн продолжает:

– Ты считаешь нормальным подвергать себя опасности ради дневника?

Внутри аж выдохнуло всё – он про это…

Я смотрю на черный переплет, что лежит рядом со мной.

Рэммел глубже пронизывает густые волны золотистых волос своими сильными пальцами. По телу тут же разносится волна мурашек. Как же это приятно, жар бросается в лицо оттого, что я сейчас чувствую.

– Это… важный дневник, – отвечаю я бессмысленно, пытаясь собраться с мыслями.

– Важный?

– Да.

– Ты подставила себя под удар, что ещё может быть важнее? – продолжает перебирать мои волосы, пропуская их через пальцы до кончиков.

– Они были длиннее, – вдруг говорит он.

Я поворачиваю к нему голову.

– Это сделала ты или кто-то?

– Нет, я так захотела, сама… Плохо?

И почему-то оттого, как спокойно он смотрит, мне сразу хочется отвести глаза. Почему я вообще спрашиваю, будто меня волнует, что он ответит.

Но, проклятье, действительно волнует. Очень…

Смотрю на него и не могу понять, о чем он думает. Но замечаю, как до этого напряженные плечи ректора чуть расслабляются.

Морстейн медленно пропускает прядь между пальцами. Волосы скользят по его коже золотистыми волнами.

Он переводит взгляд с волос на меня.

– Нет, – произносит он наконец. – Не плохо.

Я едва заметно выдыхаю.

– Правда?

Кажется, у меня совсем расплавились мозги от его взгляда, который задерживается на моём лице дольше, чем я жду.

– Так лучше, – касается большим пальцем кожи шеи, там, где бешено пульсирует вена. – Тебе идёт, Франческа.

В его голосе нет ласки и мягкости, голосе, привыкшем раздавать приказы.

Но именно от него внутри всё проваливается вглубь живота, и кажется, белые стены чуть качнулись оттого, как голову стремительно заполняет туман.

Рэммел наклоняется ниже и делает глубокий вдох у моих волос.

Не целует сразу. Просто вдыхает.

И это почему-то оказывается неприличнее поцелуя.

А потом аккуратно убирает пряди за плечо, и его губы касаются уже шеи. Ресницы сами собой тяжело опускаются, и я судорожно тяну запах его парфюма, исходящий от кожи на шее в белом воротнике и черного мундира.

Он страстно целует меня там, поддаваясь вперёд. Кушетка под его напором жалобно скрипнула.

В какой-то момент Рэммел отстраняется.

На мгновение я вижу его лицо – тёмное, напряжённое.

– Неправильная ты курсантка, – выдыхает он. – От тебя надо держаться дальше.

Но его руки уже тянут меня к себе.

– Почему?

– Потому что рядом с тобой я забываю собственные приказы, данные самому себе.

– Иди ко мне.

Я даже не успеваю спросить, что он имеет в виду.

Его руки ложатся мне на талию, разворачивают, подтягивают ближе, и в следующий миг я уже сижу у него на бёдрах, спиной к его груди.

Мои глаза округляются. Он хочет прямо тут…

Жар стремительно поднялся к лицу, когда чувствую ягодицами его твердый член. Я слышу, как щелкнула застежка его ремня за моей спиной. Он расстегнул его одним резким движением, затем пуговицу, молнию.

И в следующий момент всё смешивается: его ласкающие мою шею губы, пуговицы рубашки на моей груди, ремень курсантских брюк.

Он стянул с меня их не до конца – только настолько, насколько позволяла поза, насколько позволяло это безумие в тесном медпункте, где пахнет лекарствами, а на столике рядом лежат бинты и пластыри.

Всё было неправильно.

И именно поэтому каждое прикосновение чувствуется остро, остро ощущаю, что сижу у него на коленях, спиной к его груди, с полуопущенными брюками, с задравшейся рубашкой, с его руками на моих бёдрах.

Его мундир был всё ещё на нём.

И от этого близость казалась ещё более запретной, украденной прямо из-под носа у академии.

Его дыхание обожгло мне шею. Горячая пятерня проникает под расстегнул рубашку, оттесняет вниз лифчик и сжимает грудь. Он сажает меня на себя. Кожу мгновенно обжигает раскаленная плоть, выталкивая воздух из моей груди.

– Майор…

Поворачиваюсь, но вижу только сжатые челюсти. Он держит меня так, будто больше не собирается отдавать никому.

Морстейн входит в меня одним глубоким движением, раздвигая мою влажную тесноту.

Я срываюсь на вдохе, пальцы судорожно впиваются в его колени.

Он заполняет меня сразу, до невозможности полно, и замирает, давая привыкнуть к себе.

Я словно медленно погружаюсь в огненный вихрь собственных эмоций и острых сладких ощущений его внутри себя.

Какой же он огромный и дикий. Но боли не было, только распирающая пульсация изнутри, требующая движений.

Я едва не стону, облизывая припухшие раненые губы, и чуть сжимаю бедра нетерпеливо двигаясь.

Рэммер издает тяжелый вдох.

– Франческа… – его голос срывается ниже. – Ты даже не понимаешь, что со мной делаешь.

– Я знал, что потеряю голову, если коснусь тебя.

От этих слов меня пробивает сильнее, чем от его движения. В животе сжимает, я выгибаюсь на нём.

– Не двигайся, – выдыхает он. – Я и так держусь на последнем.

Двигаться стал он. Его грудь была твёрдой, горячей, напряженной. Рука легла мне на живот, удерживая, прижимая к себе. Вторая скользнула ниже, развела мои бёдра ровно настолько, насколько позволяли стянутые брюки.

Я вцепилась пальцами в край кушетки, когда его толчки переходят от плавных и чувственных в сильные, резкие и размашистые. Он вгоняет в меня член до упора.

– Рэммел…

Я выгибаюсь, задыхаюсь, но вскрикнуть не успеваю – он прижимает большой палец к моим губам, держа ладонью подбородок. Не грубо, но безумно властно, горячо.

Его дыхание становится тяжёлым, рваным. Его губы коснулись моего виска, потом щеки, потом уха.

– Без возражений, курсант, – хрипло произносит.

Большой палец скользит по моим губам, и я сама понимаю, чего он хочет. Сжимаю губы вокруг него, глуша очередной сорванный стон.

Рэммел шипит у моего виска:

– Вот так.

Начиная двигаться ещё глубже, тяжелее. Кушетка тихо скрипит под моими ладонями, в которые я упираюсь.

Точек, еще и ещё, беспрерывно.

Сжимаю губы плотнее на фаланге его пальцев, чувствуя, как от каждого движения внутри меня расходится жаркая, почти невыносимая волна.

Брюки стягивали бёдра, не давали раскрыться шире. Рубашка сбилась под грудью. Его мундир тёрся о мои ягодицы грубой тканью. Пуговицы холодно царапали кожу, вызывая сладкую боль.

Это было неудобно.

Неловко.

Неправильно.

И заставляло задыхаться.

Рэммел сжимает грубо бёдра, приподнимая, меняя угол, и я едва не вскрикиваю снова.

Зажмуриваюсь, но он второй рукой развернул моё лицо к себе.

– Смотри на меня.

Я не могла смотреть нормально – только через плечо, сбоку, сбитым, горящим взглядом.

Его глаза стали совсем тёмные.

Не холодные, которыми он останавливал строй.

Сейчас он смотрел так, будто вся его выдержка сгорает, а вместо неё осталась только жадная, мучительная необходимость чувствовать, как я принимаю его.

Он двигался уже быстрее.

Властно.

Каждый толчок проходил через меня до самого дыхания, выбивал из груди приглушённый стон, который тут же оставался под его ладонью. Чёртова кушетка начинает биться о стену, но тело всё равно откровенно подавалось ему навстречу, само, стыдно, безнадёжно ритмично.

Его рука на моём животе сжимается крепче.

– Умница, – произнёс он глухо.

Всё во мне было раскрыто для него: дыхание, дрожь, жар, каждый сорванный звук, который он заставлял меня глушить.

Он сам терял контроль.

Из-за меня.

Я вспоминаю Морстйна на плацу, как он смотрел на меня. В его глазах я увидела столько сосредоточенной, волевой решимости защитить меня… Боже, не только от Аурелии, а от… всего…

И вдруг среди жара, стыда и сбившегося дыхания я понимаю: дело уже не только в теле.

Не только в его руках. Не только в том, как он держит меня, будто мир снаружи исчез.

Я хочу, чтобы связь состоялась.

Хочу, чтобы метка проявилась.

Хочу, чтобы именно он стал тем, от кого меня уже невозможно будет отделить. И вычеркнуть.

Эта мысль ударяет опьяняющим осознанием.

Внизу живота начала собираться тугая, тяжёлая волна. Я напрягаюсь, вцепившись в его руку, которая обхватила меня поперек талии, пытаясь удержаться на краю, но Рэммел только крепче прижал меня к себе и брал с необузданной страстью.

Пока меня не накрывает яркой вспышкой блаженства.

Тело само отталкивается от кушетки, выгибается, и я откидываюсь назад, прямо на его грудь, садясь на него плотнее.

Затылок ложится ему на плечо, а волосы рассыпаются по чёрному мундиру золотистой волной – мягкие, светлые, живые на фоне строгой тёмной формы.

Рэммел резко втягивает воздух.

Словно именно этот вид добивает его окончательно.

Морстейн делает ещё несколько движений глубоких и беспощадных, почти болезненными рывками.

Я выгибаюсь струной у него на коленях, задыхаюсь, ловя ртом воздух. Перед глазами вспыхнула темнота. Всё тело сжалось вокруг него, дрожа, растворяясь от удовольствия.

В его опытных ласках так много наслаждения, о которых я не подозревала, захлёбываясь от удовольствия.

Рэммел резко втягивает воздух.

Его рука на моём животе дрогнула.

Следуют ещё несколько рваных, тяжёлых движений, уже не таких выверенных и сдержанных.

Я чувствую, как его тело напряглось за моей спиной. Как сбивается дыхание.

Как он входит в меня последний раз – предельно глубоко, вжимаясь пахом в ягодицы. И замирает.

Тяжёлый, горячий, почти неподвижный.

Его дыхание падает мне на шею толчком. Мы дышим тяжело и сбивчиво, твердая грудь за моей спиной упруго вздымается.

Несколько секунд мы просто сидим так, соединённые вместе. С полуопущенными брюками, распахнутым ремнём и тишиной за дверью.

Я делаю судорожный вдох и туманно приоткрываю ресницы, встречаясь с его потемневшим, слишком внимательным взглядом.

– В следующий раз, когда кто-то решит тронуть твои вещи или твоё имя, – говорит он у моего виска, – ты сначала идёшь ко мне. Поняла?

Отталкиваюсь от него, отрывая взгляд, и встаю с его колен. Быстро натягивая брюки.

Взгляд я прячу очень старательно, хотя это невозможно, наверное, и лицо красное, щеки болезненно горят.

Не могу поверить, что я так смогла, здесь, в этом кабинете, на коленях у ректора.

Хочется провалиться под землю, раствориться, лишь бы исчезнуть из поля зрения Рэммела Морстейна.

А вот он, в свою очередь, выглядит до неприличия расслабленным. Даже брюки застёгивать не спешит, словно мы не в медпункте, не в чужом кабинете и сюда не может в любой момент войти кто угодно.

Чёрт.

Я начинаю торопиться ещё сильнее.

Пальцы не слушаются: цепляются за металлическую бляшку, соскальзывают, снова хватают ремень, и от этой дурацкой возни щёки вспыхивают ещё сильнее.

– Я могу помочь, – слышу голос майора.

Да, он действительно сейчас смотрит на меня и не скрывает веселья от того, как я пыхчу.

– Я справлюсь, майор Морстейн, – выдыхаю резко и наконец застёгиваю пряжку.

Он всё ещё смотрит. Но теперь по-другому, внимательнее, тяжело, словно он вдруг перестаёт видеть во мне растерянного курсанта, застёгивающего брюки дрожащими пальцами.

И видит женщину, которая всё равно поднимает подбородок.

Не просто смотрит, а запоминает каждое моё неловкое движение, каждую дрожь в пальцах, каждый сбившийся вдох. И от этого внутри снова опасно тяжелеет низ живота.

Нет. Нет. И нет. Хватит.

Я дёргаю край рубашки, заправляя её в брюки, и заставляю себя поднять подбородок.

– И вам, кажется, тоже стоит… привести себя в порядок, – добавляю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Но взгляд невольно срывается ниже.

Всего на мгновение.

Проклятье.

Я тут же отворачиваюсь.

– Оденьтесь, пожалуйста, – сердито прошу.

– Смотрите, курсант Дирсти, – лениво произносит он. – Я разрешаю.

Я тяну в себя горячий воздух, злюсь и одновременно пытаюсь себя обмануть, что не хочу слышать этот голос, не хочу продлить этот момент.

Хочу…

Как же приятно кружиться голова.

– А вы ещё меня упрекали в дисциплине, хотя сами её нарушаете.

Я слышу, как стул под весом Морстейна чуть скрипнул о пол, он выдержал нас благодаря лишь металлическим ножкам.

Морстейн подается вперед и поднимается, не спеша приводит брюки в порядок – звякнул ремень, зашуршала ткань. Он делает шаг ко мне, и по плечам тут же будто стекает горячая лава. Тело всё ещё помнит его слишком остро. Постыдно. Невыносимо живо.

Каждый шаг отдаётся тяжёлым жаром и теснотой от проникновений, и от этого мне хочется ещё быстрее застегнуться, спрятаться, стать прежней.

Но прежней я уже не почувствую себя ни на мгновение.

– Никто сюда не войдёт. Я заблокировал дверь. После того, как ты села ко мне на колени, курсант Дирсти, я всё-таки вспомнил о дисциплине.

Морстейн больше не улыбается. Он молча берёт мой китель с края кушетки и встряхивает его одним коротким движением.

– Руки.

– Я сама.

– Франческа.

Он произносит мое имя без тени приказа, и оно в его устах звучит безумно красиво.

И почему-то именно поэтому я подчиняюсь.

Просовываю руки в рукава, упрямо глядя в сторону, будто не замечаю, как он поправляет ткань на моих плечах.

Но я замечаю.

Каждое движение.

То, как он не торопится. Как не пользуется моей растерянностью. Как не касается лишнего, хотя мог бы.

Он просто приводит форму в порядок так внимательно, будто это не китель, а моя защита.

И именно от этого у меня сбивается дыхание.

Грубость я бы выдержала. Насмешку – тоже. А вот это молчаливое внимание почему-то вытесняет воздух из груди.

Он высвобождает мои волосы из-под кителя.

Пряди рассыпаются по плечам, щекочут шею, и я вздрагиваю от этого почти детского ощущения.

Морстейн не убирает руки сразу.

Его пальцы замирают у моего воротника.

Секунда.

Другая.

А потом он всё-таки не выдерживает.

Обхватывает меня поперёк талии и притягивает к себе плотно, резко, так, что спина упирается в его грудь, а весь воздух выбивают из лёгких.

– Майор…

– Тихо.

Просьба, сказанная голосом человека, который сам держится на последнем усилии.

И во мне что-то ослабевает, будто наконец распускается тугой узел, которым я столько времени стягивала себя изнутри.

Я впервые чувствую в нём не угрозу. Не власть ректора. Не холодную неприступность Морстейна.

А силу, на которую можно опереться.

Хотя бы на мгновение.

Я позволяю себе это страшное, невозможное, почти запретное чувство. Просто закрываю глаза и прислоняюсь к нему, чувствуя за спиной его грудь, его дыхание, его руки на моей талии.

Какое же это блаженство – не бороться. Не доказывать и выживать.

Просто довериться тому, кому я так отчаянно жаждала довериться с самого начала.

Рэммел опускает лицо к моим волосам, будто это движение требует от него усилия. Будто он всё ещё может остановиться – и всё равно не останавливается.

Его дыхание касается моей макушки, скользит ниже, к виску, к прядям у шеи.

Я замираю.

А он вдруг втягивает воздух глубоко, грудью, почти жадно. Так, словно мой запах ударяет ему под рёбра. Словно он пытается не просто почувствовать его, а запомнить. Забрать с собой. Удержать в себе хотя бы так.

Его пальцы на моей талии сжимаются крепче, так, что я понимаю: он тоже не спокоен. Совсем не спокоен.

– Франческа… – выдыхает он мне в волосы глухо.

И от этого голоса, произнесённого моё имя так близко, у меня подкашиваются колени.

В нём слышитья только голодная, почти болезненная нежность мужчины, который слишком долго запрещал себе просто хотеть.

– Как же ты пахнешь, Франческа, – шепчет он.

Сердце стучит быстро-быстро.

Это почти больно и настолько хорошо.

И именно поэтому опасно.

Мне хочется задержать этот момент. Растянуть его. Спрятать где-то глубоко внутри, чтобы потом, когда всё снова станет холодным и невозможным, можно было достать это воспоминание и верить, что могу быть желанной.

Он действительно держал меня именно так. Будто я для него не ошибка.

А – его.

Эта мысль ударяет в грудь так сильно, что я почти разворачиваюсь к нему.

Почти поднимаю руку, чтобы коснуться его лица. Почти говорю то, что рвётся наружу уже слишком давно. Что я – его истинная.

Но в последний миг я резко одёргиваю себя.

Даже не думай, Фрэнс.

Сейчас всё действительно может казаться хорошо, но что, если я скажу, он вновь станет холодным и недосягаемым, как в тот день?

Я перестаю дышать, будто в сердце вогнали ледяной шип, когда вспоминаю тот его взгляд.

Неумолимо холодный и презрительный.

Взгляд, который смотрит на меня как на досадную ошибку. На пятно на идеально выглаженной форме. На нечто нелепое, неправильное, посмевшее приблизиться к тому, что всегда считало себя недосягаемым.