Текст книги "Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ)"

Автор книги: Властелина Богатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

К нему.

К Рэммелу Морстейну.

Нет. Нет, нельзя. Ни в коем случае.

Запрещаю себе.

Внутри настоящая битва, мучительная и жестокая.

– Мне нужно поговорить с твоим отцом.

Я не сразу понимаю смысл сказанного.

Потом смысл всё-таки доходит. Я резко разворачиваюсь к нему.

– Что?

Его пальцы ещё касаются моего воротника, будто он только что поправлял форму, а не волосы. Большой палец скользит по коже шеи там, где бешено бьётся пульс.

– Я сказал, – повторяет, – мне нужно поговорить с твоим отцом. У меня есть к нему пара вопросов по поводу твоего происхождения?

Я раскрываю рот, но не могу произнести ни слова.

– Кто-то слишком уверен, что можно это так легко скрыть, – продолжает он всё тем же ровным, почти офицерским тоном, – я хочу услышать объяснения лично.

У меня холодеет спина.

Я слишком ясно представляю этот разговор: отец, его сухое лицо, имя Аурелии, моё имя, вопросы о крови, о происхождении…

А потом всплывает самое опасное.

Истинная связь.

Если отец узнает, что я истинная ректора Морстейна, скандал уже невозможно будет остановить.

Я сама ещё не понимаю, что с этим делать. А он?

Как отреагирует Рэммел, если услышит это?

Вдруг для него эта связь станет помехой? Ошибкой? Тем, что разрушит его планы?

Нет.

Так рисковать нельзя.

– Майор, я сама хочу сначала с ним поговорить, – отвечаю, собираясь с мыслями.

Впрочем, после этого заявления туман окончательно схлынул.

Строгий взгляд Рэммела, неумолимо темных глаз с холодным блеском в их глубине, заставляет меня всё ещё волнительно вздрагивать.

Он чуть прищуривает взгляд, и, кажется, я знаю, что хочет сказать, поэтому опережаю, отстраняясь, разрывая объятия, и беру в руки дневник.

– Вы всё испортите, майор. Это доведёт до скандала, а мое положение в семье слишком шаткое. Мой отец любит свою старшую дочь, и для него может показаться, что я… Хочу разрушить всё.

Говорю я на одном дыхании и ещё больше осознаю масштаб скандала, который может разрастись.

Кажется, мне удалось достучаться до его здравомыслия.

– Тогда тебе это нужно сделать в срочном порядке. Как собираешься, предупреди меня, я скажу Алексу, чтобы он тебя довёз и забрал обратно в академию. Но после, – понижает голос до грудных вибраций, – я хочу, чтобы ты мне рассказала всё, о чём вы говорили и что сказал офицер Лебланд. Я хочу знать о каждом твоём шаге, Франческа.

Челюсти майора напряжённо сжимаются, будто его могло что-то тревожить.

Это попытка контролировать или ревность или что-то другое? Что-то мне подсказывает, что всё вместе.

– Господин ректор…

– Рэммел, – поправляет он.

– Нет, я не могу так…, – хмурюсь.

– Говори, курсант, – усмехается он, даже не обидевшись.

– Я могу попросить не наказывать сильно Аурелию…

Лицо Морстейн становится мгновенно каменным.

– Она сделала это, потому что боится потерять… тебя, – выдаю я стремительно.

Рэммел возвращает на меня жесткий взгляд.

Сердце колотится тяжело и рвано. Взгляд майора становится ледяным.

– Это военная академия, курсант Дирсти, – произносит он тихо, но так жёстко, что у меня холодеет спина. – Здесь страх, ревность, обида или личная привязанность не дают права уничтожать другого человека перед строем.

Я сглатываю.

– Но она…

– Ни одного “но”, – отрезает Морстейн. – Сегодня она использовала твои личные записи как оружие. Завтра такой курсант использует чужую слабость в боевой ситуации. И тогда пострадает уже не самолюбие, а люди.

Я замолкаю.

А Морстейн переводит дыхание, всё ещё так же сердито и напряжённо.

И в этот миг меня почему-то пробирает сильнее, чем от его слов.

Он защищает меня.

Да.

Но от этого его голос не становится мягче, взгляд – теплее, а сам он – другим. Передо мной Морстейн. Жёсткий. Холодный. Непоколебимый. Мужчина, который привык решать, приказывать и не отступать, если считает себя правым.

И я не понимаю, хорошо это или плохо.

Потому что когда вся эта холодная неумолимость была направлена против меня, она ранила так, что я до сих пор помню, как трудно было дышать.

А теперь он будто разворачивает её в мою защиту.

И от этого внутри становится неспокойно. Потому что я вдруг понимаю: он не изменился.

Просто сейчас я оказалась по другую сторону его гнева.

– Завтра у тебя начинается блок по иммерсии, – переводит тему разговора. – Его буду вести я лично. Буду учить тебя правильно иммерсировать в драконицу.

После всего, что уже было между нами, это слово звучит почти неприлично. Ну конечно, вам же так нравится строить нерадивую курсантку, майор, вы получаете от этого особое удовольствие.

Усмехаюсь, но вслух ничего не произношу.

Он берет прядь моих волос и пропускает через пальцы, будто уже предвкушает, как это будет. А будет ужасно, учесть мою полную иммерсию.

Он опускает взгляд на дневник в моих руках.

– Прочитаешь мне что-нибудь из своих записей?

Пальцы сами крепче сжимают обложку, и снова краска приливает к лицу.

Там слишком много меня. Не той, что стоит сейчас перед ним в форме.

А той глупой Франчески, которая когда-то могла часами смотреть ему вслед и придумывать нелепые слова признания, которых он никогда не скажет.

– Боюсь, вам многое там не понравится, майор.

Он прищуривает взгляд, и я вижу, как искрятся серые вкрапления в его приглушённых темно-синих радужках.

Рэммел ещё несколько секунд молчит, внимательно рассматривая меня, так как никогда, как всегда мечтала та наивная Франческа в своих грёзах. Пристально, всепоглощающе, неотрывно, так, будто я единственная, кто его может сейчас волновать во всем мире.

– Мне пора на занятия, ректор Морстейн, – прерываю молчание.

Я заставляю себя произнести это ровно, хотя голос всё равно предательски садится на последнем слове.

Рэммел ещё мгновение смотрит на меня так, будто не слышит. Или слышит, но не считает это достаточной причиной отпустить. Морстейн вдруг наклоняется и целует меня в губы. Легким чувственным поцелуем, прильнув своими твердыми губами к моим, и я вдруг понимаю, что губа больше не саднит, а боль в затылке исчезла. Но он всё равно целует осторожно. Так, что замирает всё в животе.

Потом он медленно выпрямляется.

– Я провожу.

– В этом нет необходимости.

– Есть, – коротко отвечает он и первым делает шаг к двери.

Замираю на полувдохе.

Где-то под рёбрами болезненно тянет – так не бывает. Я же приютская, неспособная курсантка.

Он правда собирается идти рядом. Не приказать. Не отослать с глаз, а… проводить?

Я разворачиваюсь и, подобрав фуражку, направляюсь к нему.

Ректор военной академии. Майор Морстейн, собирается меня провожать?

От этой мысли у меня снова сбивается дыхание.

Я шагаю к открытой для меня двери.

Мы вместе выходим в коридор, и стоит нам появиться, как из соседнего кабинета выходит офицер Вальдройцер.

– Майор Морстейн? Простите, можно вас на секунду?

Я делаю шаг назад, первой отвожу взгляд и быстро поправляю край воротника, словно именно это всё время и собиралась сделать.

Морстейн задерживается, а я, пользуясь случаем, спешу покинуть медпункт, сгорая от стыда, когда взгляд врача чуть задержался на мне.

Боги, она ведь наверняка всё слышала, находясь за этой стенкой? Точнее не всё, но ритмичный стук кушетки наверняка.

Отгоняя от себя обжигающие мысли, я выхожу на лестницу.

Но в груди неприятно пустеет, когда рядом нет майора, и я сама не понимаю почему.

Нет, не нужно, чтобы все видели нас вместе.

Это очень плохо, Фрэнс, очень, при том, что Аурелия остается его официальной невестой.

21.

После ухода офицера Стрейна расписание занятий меняется. Первые уроки по иммерсии начинаются уже завтра.

Я весь вчерашний день, после того как улизнула от Морстейна в медпункте, думаю об этом. И сегодня с самого утра замираю, представляя, что будет на плацу.

За эти несколько дней майор Морстейн ни разу меня не позвал.

Ни приказа. Ни записки – немедленно явиться.

Ничего.

И я должна была бы радоваться.

Правда ведь? Вот оно, свободное дыхание. Он не стоит напротив, не смотрит так, будто уже всё про меня понял, не говорит этим своим голосом, от которого у меня внутри всё сначала сжимается, а потом почему-то плавится.

Но нет.

Я, разумеется, не радуюсь.

Я хожу по коридорам, занимаюсь, отвечаю на занятиях, ем, делаю вид, что всё нормально, и всё равно ловлю себя на идиотской мысли: а он вообще помнит, что я ушла?

Помнит, конечно.

Морстейн ничего не забывает.

Вот в этом-то и проблема.

Если бы он потребовал объяснений, я хотя бы знала, что делать. Например, упереться. Или разозлиться. В крайнем случае держать подбородок выше. Напомнить себе, что он ректор, майор, будущий муж Аурелии и мужчина, от которого мне лучше держаться подальше.

А он просто даёт мне расстояние.

И я вместо того, чтобы этим расстоянием пользоваться, начинаю думать о нём ещё больше.

Прекрасно. Просто великолепно, Франческа.

Сбежала из медпункта, чтобы не запутаться окончательно, и что в итоге? Запуталась ещё сильнее.

Я несколько раз почти честно спрашиваю себя: что теперь между нами?

И каждый раз быстро нахожу какое-нибудь важное дело: поправить форму, перечитать расписание, переключиться на разговоры о мелочах, думаю об иммерсии, о завтрашнем плацу, о том, как не опозориться перед всем блоком. И не упасть голышом на плац.

Что угодно, только не это.

Потому что если я начну думать честно, придётся признать неприятную вещь.

Мне нравятся его руки.

Нравится, как он смотрит. Нравится, как произносит моё имя. Нравится, что рядом с ним я не чувствую себя по-другому, не так, как раньше – жалкой, ничейной, приютской тупицей, которой случайно позволили стоять среди лучших курсантов академии.

И да, мне нравится то, с ним…

Вот. Сказала.

Мысленно, конечно. Потому что вслух я бы, наверное, умерла на месте от стыда.

Но одно дело – признать это.

И совсем другое – позволить себе забыть остальное.

Он не свободен.

Есть Аурелия. Есть его помолвка. Есть я, которая не собирается становиться чьей-то тайной слабостью, случайной ошибкой или удобным утешением между чужими обязательствами.

Впрочем, жаркие мысли о ректоре я заставляю себя отложить и подумать над тем, как мне узнать больше о своей матери.

В прошлый раз отец дал мне жесткий отпор. Возвращаться к этому неприятному вопросу нет никакого желания.

Значит, в этот раз я не пойду к нему с дрожащим голосом и прямыми вопросами.

Я попробую раздобыть то, что он не собирался мне открывать. Архивы. Письма. Старые бумаги. Всё, на что раньше я не обращала внимания.

Рэммел сказал: если понадобится выехать, предупредить его, и он попросит Алекса отвезти меня.

Значит, мне придётся явиться к нему.

Чтобы снова не думать о Морстейне, об отце, о завтрашней иммерсии и окончательно не свести себя с ума, вместо столовой я иду на тренировочное поле.

У мишеней уже занимаются девушки из нашего красного блока, и я почти с благодарностью присоединяюсь к ним.

Воздух прохладный, но после первых выстрелов кожа быстро теплеет. Пахнет порохом, сырой землёй и металлом.

Ранжет ложится в мои руки привычно.

Тяжело и знакомо.

Я вскидываю его к плечу, прищуриваюсь и задерживаю дыхание.

Выстрел.

Мишень дёргается.

Не центр, но близко.

Я выдыхаю, перезаряжаю и палю снова.

На третьем выстреле пальцы перестают дрожать. На пятом – мысли становятся тише. На седьмом я почти улыбаюсь, потому что впервые за эти дни чувствую не вязкую растерянность, а силу.

Свою.

– Неплохо, Лебланд.

Я опускаю ранжет и оборачиваюсь.

Биас стоит в нескольких шагах от меня, засунув руки в карманы форменных брюк. Смотрит не на мишень, а на меня.

И от этого взгляда я вдруг внезапно вспоминаю, что стою без кителя.

В одной рубашке, с закатанными рукавами, растрепавшейся от ветра прядью у щеки и ранжетом в руках.

И почему-то впервые за долгое время мне становится неловко, что на меня смотрят как на… девушку, а не как на какую обузу, от которой хотелось поскорее отделаться.

– Просто пытаюсь не опозориться завтра, – отвечаю я и ставлю ранжет прикладом к земле.

– Если это попытка не опозориться, боюсь представить, как ты стреляешь, когда стараешься.

Я хмыкаю, но в груди всё равно становится неловко.

Это что, комплимент?

Биас подходит ближе, ненавязчиво сокращает расстояние так, как по старой памяти наших тренировок.

– Хочешь возобновить тренировки по щиту? – спрашивает он. – Тебе не помешает научиться останавливаться до того, как сила начинает нестись напролом.

Улыбка невольно появляется на моих губах.

Я опираюсь ладонью на ствол ранжета и смотрю на мишени, чтобы выиграть несколько секунд.

Предложение разумное. Полезное. Даже правильное.

Но почему-то я продолжаю чувствовать смущение.

Может быть, потому что Биас смотрит слишком внимательно. Может быть, потому что я слишком остро чувствую отсутствие кителя на плечах. Раньше меня это как-то не волновало.

Может быть, потому что после Морстейна я вообще начала замечать расстояние, взгляд, мужской интерес.

И собственную реакцию на него.

Просто я никогда не была интересна другим, а сейчас… всё становится вдруг иначе.

– Хочешь покажу один приём? – спрашивает Биас, кивая на ранжет.

– Приём?

– Да. Только вообще-то я не должен разглашать это. Профессиональный секрет нашего синего блока.

Биас из лётных, а они на порядок выше красного блока. С этим трудно спорить. И, конечно, мне хочется узнать их секреты.

Не потому, что это запрещено. Хотя и поэтому тоже.

– Думаю, никто бы не отказался, – говорю вслух.

Я всё-таки беру китель и надеваю его, оставляя расстёгнутым. Всё-таки сняла я его потому, что жарко. После тренировки ткань кажется слишком плотной, ворот давит на шею, а галстук я, кажется, затянула кое-как.

Взгляд Биаса всё равно задерживается на пальцах, сжимающих ранджет. На выбившейся пряди у виска. На расстёгнутом кителе. На галстуке, который после тренировки съехал чуть ниже.

Я машинально протягиваю узел выше.

Глупость какая.

Мы просто учимся в одной академии. Общение между взводами – мужскими и женскими – совершенно нормально. Тем более на стрельбище. Тем более когда один курсант объясняет другому приём.

Я убираю неловкость в сторону и поворачиваюсь к мишени, освобождая Биасу место рядом с собой.

И тут же вспоминаю, как Рэммел Морстейн стоял у меня за спиной.

Как поправлял положение руки. Как его голос звучал рядом с ухом. Как от одного его голоса у меня по коже проходила дрожь, совершенно не имеющая отношения к стрельбе.

Нет, эти мысли в сторону.

– Смотри, – говорит Биас.

Он берёт мой ранджет в руки, но не касается меня без необходимости. Показывает, как изменить хват, где ослабить кисть, как переносить вес с пятки на носок.

Объясняет спокойно. Терпеливо. Без снисходительности. И от этого волнение проноситься по груди.

Он не говорит со мной как с обузой или как с приютской девчонкой, которой позволили стоять рядом с настоящими курсантами.

Он действительно хочет объяснить, поделиться. Я вдруг вспоминаю, когда попала назад в прошлое, мы столкнулись с ним в коридоре, как он ответил грубо.

А сегодня он заступает и делится боевыми секретами.

И вдруг я почти физически осознаю: у меня, кажется, появляются соратники.

Настоящие.

Здесь, в этой элитной академии, лучшей во всей столице. Там, где меня должны были окончательно поставить на место, почему-то нашлись те, которые не смотрят сверху вниз.

Риана. Мэйрин. Теперь Биас.

Люди, которые помогают, потому что видели меня настоящую.

Прошлую Франческу не уважали. Её не любили. Её терпели, использовали, отодвигали, заставляли сомневаться в себе. А она всё пыталась понять, что делает не так. Почему с ней можно так разговаривать. Почему её боль каждый раз оказывается менее важной, чем чужая прихоть.

А всё потому что я переступала через себя много раз, лишь только получить одобрение отца и сестры.

– Поняла? – вдруг спрашивает Биас.

Я моргаю, возвращаясь на стрельбище, и киваю.

– Кажется, да.

Беру ранджет в руки. Становлюсь устойчивее. Плечо ниже. Кисть свободнее. Дыхание ровнее. Всё, чему меня уже учили, вдруг складывается в одно движение.

– Слушай, Биас, давно хотела спросить, – произношу, в момент паузы, отрывая взгляд от мишени.

– Спрашивай.

– Помнишь, когда мы столкнулись в изоляторе? Где-то месяца два назад. Почему ты туда попал? И что случилось, знаешь у тебя был такой вид… Я запомнила.

Биас тут же меняется в лице, взгляд сразу темнеет.

– Я поссорился со своей девушкой, – выдыхает он. – И в тот день меня понесло. По академии пошли слухи, что она крутит с одним офицером.

Он криво усмехается, но в этой усмешке нет ничего весёлого.

– Я, конечно, решил, что это грязная сплетня. Что её просто втянули, приплели, унизили. Вместо того чтобы спросить у неё прямо, пошёл к нему.

Биас сжимает челюсти.

– Хотел поставить его на место. Показать, что она моя девушка и чтобы он держался от неё подальше. Нарвался на штраф, от злости выжег почти весь запас силы, потом ещё перед преподавателем извинялся.

Он замолкает на секунду.

– А потом оказалось, что слухи были не совсем слухами. Она сама этого хотела.

Голос у него становится глуше.

– А Дориан, этот придурок, всё переврал так, будто я просто приревновал и устроил драку из-за пустяка. Хотя пустяком там и не пахло.

Молчу, осмысливая сказанное.

– Потом… Меня снова к ней потянуло, но уже своими глазами увидел её с преподом…

– Сожалею, – сглатываю, отводя взгляд и тут же возвращаю. – А когда это случилось?

– Почему ты спрашиваешь?

Я снова отвожу взгляд, наверное действительно выглядит странно. Но как сказать, что не хочу чтобы его отчислили.

– В тот момент когда ты влетела в кабинет с неконтролируемой иммерсией. У меня были определенные планы, хотел отомстить офицеру, но ты нарушила их.

Я замираю от услышанного.

Биас усмехается, а внутри меня вдруг всё складывается. Теперь всё становится понятным. Почему его отчислили.

– Ладно не болтай, – разворачивает меня к мишени за плечи. – Главное – не торопиться, – рядом звучит голос Биаса.

Я выдыхаю. Главное это удалось исправить,не так ли? Пусть об этом знаю только я.

Прицеливаюсь и стреляю.

Оглушительный хлопок режет воздух. Мишень вспыхивает, попадаю точно в центр.

– Молодец, – складывает руки на груди Биас.

Я поворачиваюсь к нему.

Он смотрит на мишень, потом на меня – и в его взгляде появляется такая открытая гордость, что мне становится неловко.

Так непривычно.

– Ты быстро схватываешь.

– Приходится, – пытаюсь отшутиться я. – В этой академии медленные, кажется, долго не живут.

– Это точно, – Биас усмехается.

Но в следующую секунду его улыбка гаснет.

Лицо становится ровным. Он смотрит куда-то в сторону.

И воздух меняется, а следом все звуки становятся глуше.

Я ещё не обернулась, но уже знаю, кто там.

Пальцы сами крепче обхватывают ранджет. Сердце делает один тяжёлый удар и проваливается куда-то вниз.

Медленно поворачиваюсь.

У края площадки стоит Рэммел Морстейн.

Тёмная фигура на фоне серого камня. Майор неподвижный. Собранный. Безупречный настолько, что где-то под сердцем болезненно стягивает.

И смотрит он ровно на меня, так что я машинально поправляю скользнувшую по щеке прядь волос.

Рэммел Морстейн

Я нахожу ее на стрельбище не сразу. Сначала слышу голос… и останавливаюсь у входа на площадку.

Вижу их.

Франческа стоит у линии выстрела, держа ранджет обеими руками. Волосы блестят на солнце золотом, несколько прядей выбились у висков и ложатся на щеку. Плечи напряжены, но спина прямая. Она слушает внимательно курсанта.

Биас стоит за ее спиной.

Обычная тренировка, но мой дракон настороженно тревожится под кожей.

Курсант протягивает руку, поправляет положение ее локтя, потом чуть наклоняется к ней, что-то говорит. Его пальцы касаются ее запястья настолько, насколько допустимо для инструктора.

Но ровно настолько, чтобы мне захотелось сломать ему эту руку.

Я не двигаюсь.

Только смотрю.

В груди поднимается тугое, глухое давление. Злость я знаю. С ней просто: отдал приказ, вынес решение, закрыл вопрос.

А это – нет. Это хуже злости.

Я слишком поздно понял, что она для меня значит.

Вот и всё.

Слишком долго смотрел на Франческу как на проблему. Как на курсантку, которую нужно держать на расстоянии.

Приказывал.

Игнорировал.

Был холоден там, где надо было хотя бы раз остановиться и услышать.

А она всё это время была рядом.

Спорила со мной. Смотрела прямо. Не ломалась. Терпела мою жёсткость и всё равно продолжала стоять.

И теперь я смотрю, как другой мужчина оказывается к ней ближе, чем я позволил себе быть.

Вот что бьёт, понимание, что это место рядом с ней мог занять я.

Но сам от него отказался.

И если раньше эта мысль казалась правильной – пусть уйдет, так будет безопаснее, – то сейчас она бьёт под ребра так, будто в груди оставляют пулевое отверстие.

И вот это уже невозможно решить приказом или закрыть распоряжением.

Невозможно заставить себя не чувствовать.

Я слишком долго пытался превратить Франческу Дирсти в правило, запрет, в проблему, которую нужно держать под контролем.

Но она не стала правилом.

Стала местом во мне, где невозможно отменить все по приказу, где нельзя закрыть вопрос.

Там можно только чувствовать.

И я не знаю, что с этим делать.

Франческа чуть поворачивает голову к Биасу, слушая объяснение, и я вижу ее профиль. Тонкую линию подбородка, сомкнутые губы. Взгляд, в котором сейчас нет ни страха, ни вызова, а только желание понять, научиться и выстоять.

Именно это и бьёт сильнее всего.

Она стоит здесь не ради чужого внимания, как это делает Аурелия.

Она просто пытается стать сильнее.

А я всё равно чувствую, как во мне поднимается желание забрать ее к себе и запереть в кабинете.

Поставить между ней и всеми остальными такую стену, чтобы никто больше не имел права касаться ее запястья, склоняться к ее уху, произносить ее имя.

Франческа.

Приютская курсантка, которую удобно было сделать виноватой, легко было не услышать, привычно поставить ниже тех, у кого есть фамилия и правильное воспитание.

Как у Аурелии.

Я думал о ней тоже.

Думал холодно. Без прежней снисходительности.

Аурелия привыкла, что ее красота работает как оправдание. Что слезы заставляют взрослых мужчин смягчаться. Что фамилия и воспитание дают ей право ломать того, кто ниже по положению.

Франческа делает выстрел.

Разряд ранджета вспыхивает коротко, резко. Мишень дергается, в центре появляется темная отметина.

Она медленно оборачивается, будто чувствует, что я на неё смотрю.

И все, что я собирался сказать, исчезает.

У неё раскраснелись щеки после стрельбы. Глаза живо блестят, по щеке скользит шелковая светлая прядь. Пальцы уверенно все ещё сжимают ранджет.

Она стоит передо мной в форме Академии, смотрит на меня так, будто я для неё одновременно опасность и единственный человек, от которого она все ещё ждёт что-то важное.

И в этот миг во мне что-то окончательно проворачивается.

Как механизм в оружии.

И хуже всего – я хочу не только коснуться.

Я хочу, чтобы она сама посмотрела на меня так, как сейчас слушала Биаса.

Внимательно, без защиты и ожидания удара.

Только на меня.

Я остаюсь на месте. И заставляю себя смотреть.

Какого хрена я делаю, проверю, сколько выдержки останется у того, кто всю жизнь считал себя хозяином собственной воли.

Если Франческа сделает ко мне шаг с полным доверием – мой контроль закончится именно здесь.

А вместе с ним начнёт рушиться все, что я считал правильным.

Дистанция.

Долг.

Помолвка с Аурелией.

Решение, которое ещё недавно казалось единственно безупречным.

Теперь оно впервые кажется мне омерзительно фальшивым.

Франческа Лебланд

Рэммел Морстейн не приближается, не даёт команды. Ничего не делает, и просто смотрит так, что внутри меня всё переворачивается.

И понимаю, что находиться рядом с курсантом мне становится всё некомфортнее.

Я возвращаю взгляд на Биаса.

– Спасибо за приёмы, – говорю я.

– Если что, обращайся, – удовлетворенно хмыкает, будто для него это пустяки. Но для меня нет.

Я киваю. Биас не стал задерживаться, дабы не испытывать терпение ректора, и отходит, а я собираю вещи. Всё-таки застёгиваю все пуговицы кителя и беру в охапку оружие, направляюсь к майору. Который даже ни на шаг не сдвинулся с места, продолжая с особым пристрастием гипнотизировать меня взглядом.

Понадобилось немало выдержки, чтобы держать дисциплину и нейтральное выражение лица.

Но боги, как же это сложно, когда майор буквально поглощает меня собой. Он чуть приподнимает подбородок, грудь вздымается, будто до этого забыл, что такое воздух.

Как и полагается, я отдаю салют, хотя по телу разливается такое волнение, что боюсь сбиться.

– Вольно, курсант, – отвечает он, как и полагается, соблюдая субординацию.

Хорошо. Опускаю плечи, но всё равно не могу расслабиться, кажется, что вся площадка смотрит на нас.

– Майор… Вы просили предупредить. Сегодня после занятий собираюсь к отцу.

Рэммел смотрит неотрывно, но я замечаю, как напряглись его челюсти, а взгляд поднимается с меня на тренировочную площадку. В какой-то момент кажется, что он возразит.

– О чём ты будешь говорить с ним?

Сжимаю ранжет в пальцах.

– Я не буду с ним говорить, майор… – раздумывая, посвящать ли ректора в свои скромные планы.

Рэммел опускает взгляд на меня, в тени козырька глаза как чёрные воронки затягивают. И сейчас они холодные, будто его не устраивает мой ответ и желание посетить дом Лебландов.

Неужели он переживает за то, как всё пройдёт. За меня…

– Тогда зачем тебе туда?

Дыхание всё-таки застревает в горле от этого вопроса. Я смотрю по сторонам, убеждаясь, что нас никто не слышит. Но поблизости никого, здесь на краю полигона в тени мы одни.

Морстейн замечает, что я беспокоюсь.

– Давай пройдёмся. Провожу тебя до корпуса, – вдруг предлагает он.

Я колеблюсь, взвешивая, насколько это уместно, а потом растерянно перехватываю ранжет, который он тут же извлекает из моих рук.

Я замираю.

А он как ни в чём не бывало разворачивается, чтобы идти.

Мы двигаемся вдоль площади не спеша в полном молчании.

Я стараюсь изо всех сил отвлечься и не думать о том, что было между нами за последнее время. Сейчас я – курсант, а он – ректор. И всё как и прежде.

Не считая того, что он взял мою ношу.

И это далеко не как прежде, я вообще не должна вот так просто идти рядом с ним.

Вчера я пролистывала свой дневник, проверяя, все ли страницы на месте. Всё ли цело. Не вырвано ли то, что я там хранила.

Если Аурелия всё прочла, я даже представляю, что она обо мне думает. Какая я была жалкая на этих страницах. Ничтожная. Уязвимая до неприличия.

И теперь она знает все мои болевые точки.

Все слабости, по которым можно ударить.

Вот только от той Франчески почти ничего не осталось.

Свою болезненную безответную влюблённость я пережила. Обожглась. Чуть не умерла от неё. И, казалось, наконец поняла: нельзя отдавать себя всецело тому, кто не готов дать что-то в ответ.

Но тогда что сейчас между мной и ректором?

Страсть? Похоть? Ошибка? Взаимная выгода?

Точно не любовь.

Любовь, наверное, не должна заставлять тебя сомневаться…

И всё же я иду рядом с ним и снова ловлю себя на том, что ищу в его молчании что-то большее. Обещание. Заботу. Право остаться рядом.

Вот это и пугает. Потому что он ничего мне не обещал. Ни тогда, ни сейчас. Тем более сейчас, когда мы…

Я обрываю мысль резко.

Подумай, Фрэнс.

Включи мозг.

У него есть имя, должность, невеста и жизнь, в которую тебя никто не приглашал.

А у тебя только академия. Единственный шанс получить в этой жизни хоть что-то своё.

Я не должна позорить себя сторонней связью с мужчиной, который не взял меня под защиту. Не назвал той, с кем хочет связать свою жизнь. Не сделал ни одного шага, после которого мне можно было бы перестать бояться нападков со стороны общества.

А хочу ли я этого? Чтобы назвал?...

Выбрал?

Чтобы все поняли, что я не ошибка и не слабость, которую можно выставить виноватой?

Всё внутри замирает.

Потому что ответ слишком страшный для меня.

Да.

Где-то в самой глубине, там, куда я боялась смотреть, я хочу этого.

Становится вдруг холодно.

И страшно. Так страшно, будто я только что подошла к черте, за которую даже в мыслях не собиралась переступать.

И там отчаянное желание быть выбранной.

По-настоящему.

А я не знаю, имею ли право хотеть так много…

Смогу ли пережить снова жесткое «нет»?

Я сглатываю и морщусь, словно проглотила стекло.

Пока не поздно – остановись, Фрэнс.

Пока это ещё можно назвать ошибкой и ты не начала верить, как и в прошлый раз, что можешь быть для него чем-то большим.

Я замираю на полушаге.

Рэммел проходит чуть вперёд и только потом замечает, что я больше не иду за ним.

Очнись, Фрэнс, что ты делаешь? Рушишь судьбу своей сестры. Которая так или иначе приняла тебя. А ты…

Кто ты после этого? Грязная, подлая предательница. Если бы не ты, у сестры всё было хорошо. А ты разрушаешь её жизнь.

Развернуться и уйти прочь.

Не приближаться, не смотреть, не думать. Вычеркнуть из памяти и делать вид, что ничего не было.

Дышать становится трудно, смотрю в сторону корпуса. И хочу убежать подальше от него. Ото всего этого хаоса, что сейчас поднимается во мне.

– Извините, майор, но это мое личное семейное дело, – бросаю я, чувствуя, как от лица отливает кровь. – Извините, мне пора.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

Но не тут-то было, Рэммел перехватывает меня за руку, и я не успеваю моргнуть, как с разворотом оказываюсь за стеной колонны, а надо мной нависает его тень.

Он во всём чёрном, со строгими чёткими линиями, без лишних деталей и эмоций, холодный, опасный и дико красивый Рэммел Морстейн.

Дышу часто и глубоко, разум тут же полосует – нас могут увидеть.

Я дёргаюсь, но он преграждает мне путь, опёршись ладонью о холодный камень.

– В чём дело, Франческа?

– Дайте пройти, – бросаю я, чувствуя, как от лица отливает кровь. – Мне не нужна помощь, я сама справлюсь. Верните мой ранжет.

Снова делаю попытку уйти.

Не выходит, он держит.

Мне становится почти дурно, ком подкатывает к горлу и душит. Я хочу запомнить это и не хочу одновременно, чтобы не было больно.

– Ответь на вопрос сначала.

Я резко поднимаю на него глаза.

– А вы хотите правду, майор? Серьёзно хотите?

Он не отвечает. Просто смотрит.

И в этом молчании что-то во мне рвётся, как последняя тонкая нить, которую я всё это время пыталась удержать пальцами.

– Давайте это прекратим. Вы ректор академии, а я Дирсти, недисциплинированная курсантка, от которой одни проблемы. И которая ужасно вас докучает своим поведением. Меня вполне это устраивало, господин ректор. Правда.

На мгновение мне кажется, что даже воздух между колоннами становится холоднее.

Морстейн не двигается.

Не перебивает, но всё ещё не понимает, что я хочу сказать.

Я ёжусь под его леденящим взглядом.

Если бы он рассердился, приказал замолчать, сделал хоть что-то, мне было бы легче. А он просто смотрит, и я вынуждена говорить дальше.

– Это была ошибка. С моей стороны точно. И, думаю, с вашей тоже. Мы оба прекрасно понимаем, что этого не должно было случиться.