Текст книги "Дорогой чести"

Автор книги: Владислав Глинка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)

* * *

Назавтра Федор приехал от донцов с серебряным крестом на груди и такой пьяный, что Сергей Васильевич счел чудом, как не упал с коня и нашел драгунскую стоянку.

– Доволен? – спросил Непейцын.

– Счастливей человека нету, – с трудом выговорил Федор.

Через два дня Сергей Васильевич явился в штаб и был принят Витгенштейном. Непейцын поздравил его с чином генерала от кавалерии, полученным за взятие Полоцка, и благодарил за представление к награде. Граф поздравил Непейцына с орденом и благодарил за службу. А затем спросил, отчего все еще волонтером.

– Вы подполковником сколько лет?

– С тысяча восемьсот седьмого года, ваше сиятельство.

– Видите! Отчего же полковником не стать? Отставку вы в любое время взять можете. – Граф кивнул на его ногу.

Сергею Васильевичу оставалось только откланяться.

Войдя к Довре, чтобы благодарить за прием, и приглашенный присесть, Непейцын осведомился, полагает ли генерал, что война скоро окончится.

– Отнюдь нет, – не задумываясь, ответил «ученый филин». – В Смоленск французы большие запасы подвезли. Дойдут до них и зазимуют, подтянут резервы. Московский пожар, партизаны вроде вас, а теперь еще морозы их весьма подвели. Но не забудьте, какова там армия – покорители всей Европы. Однако не должно ли истолковать ваш вопрос так, что теперь, когда враг отступает, вы хотели бы отъехать восвояси? Долг исполнили и сейчас семейным человеком ставши… – Он указал на кольцо: – Простите, в прошлую встречу не заметил и не поздравил… Так вот-с, после зачисления в списки то сделать будет затруднительней…

– Я все равно не покину армию до конца кампании, – сказал Непейцын, уязвленный таким толкованием его вопроса.

– А ежели так, то почему вам оставаться вне службы, не получить чина и жалованья? К тому же граф, по правде сказать, забыл – мы давно вас в полковники представили за поиск у Стефановичей. Так ведь село зовется, где ваш лакей отличился?

– Точно так, ваше превосходительство! Но как вы запомнили?

– По красноречивому донесению Родионова, составленному, подозреваю, неким молодым филином… А как генералу Властову вчера послан приказ присоединиться к корпусу, то, ежели угодно, я нынче же прикажу о зачислении вашем в Двадцать четвертый егерский и выплате жалованья со дня, скажем, боя у Стефановичей. Какого сентября он случился?

– Шестнадцатого, ваше превосходительство.

* * *

И вот они снова сидят с Властовым за походным самоваром. Егор Иванович еще похудел за два месяца, что не виделись, – ведь всё бои да бои. Поздравил с женитьбой, расспросил о Соне. На рассказ о смерти Шалье заметил:

– Вот судьба-причудница! Жаль, что не смогли добром отплатить, когда пленным оказался. Но, с другой стороны, не суйся с завоевателями в страну, где тебя столько лет кормили…

Услышав о кончине дяденьки, Властов покачал головой:

– Было от чего сердцу старому надорваться.

– Хоть бы до пожара Москвы дожил…

– Да, пожар все карты Наполеону смешал. Паренсов, который с тобой в поисках был, полагает, что раз французов в полуденные губернии Кутузов не пустил, то армии ихней приговор подписан – погибать от бескормицы и холодов. Одеты все на европейский климат.

– А знаешь, я Паренсову и Балку в подарок по кресту привез.

– За Паренсовым пошлем, а Балка мы уже другим крестим наградили.

– Неужто убит?.

– Неделю назад, в Видзах, куда послал я два эскадрона сжечь вражеские магазины. Клинок палаша подвел – сломался о ружье французского пехотинца, а тот Балка штыком достал. И, представь, дядя-то, «Серебряный кофейник», на похоронах ровно дитя плакал. То говорили, будто и не замечал Карла, а тут – на! Я спросил: «Любили племянника, ваше превосходительство?» А он: «Как не любить, когда храбрец был и скромник. Сам меня еще прапорщиком просил: «Вы мне поблажь не давайте, чтоб не говорили, будто немец немцу мирволит». Вот, Сережа, и немцев каких встречаем…

Пришедший вскоре поручик тоже похудел, почернел и еще более обносился. Локти мундира блестели, шитый воротник и обшлага засалились. Кресту он обрадовался сдержанней, чем драгун и казак. На вопрос Непейцына о скором конце войны ответил решительно:

– Вовсе не верю в таковой, ежели сам Наполеон в плену не будет. Хоть вся армия, что в Москве побывала, сгинет, он тотчас новую наберет. В гарнизонах Европы, в Гишпании и в корпусах, что у наших границ стояли, свежих солдат полмиллиона.

– А что слыхали о нашем собственно противнике? – поинтересовался Властов.

– К наступлению будто готовятся, чтобы нас от большой дороги оттеснить и тем движение Grande Armee обезопасить. Адъютант, которого нынче опрашивал, уверяет, что Наполеон с гвардией уже Смоленск покинул. Он с сим известием к Уцино скакал, да его казаки заарканили…

* * *

– Так берешь батальон? – спросил Властов, когда Паренсов ушел и они ложились спать.

– А кто сейчас командует?

– Временно капитан Пяткин. Козырев после падения в полк не вернулся. Оказался у него перелом плеча.

– А если возвратится?

– Что про то говорить, до чего дожить надобно? – возразил Властов.

– Приму батальон на том уговоре, каков меж Балками был: чтоб ты по дружбе не мирволил.

– Ладно. Однако думаю, что дураки будут, ежели полезут, пока на сей крепкой позиции стоим, – сказал Властов.

На другой день Сергей Васильевич принял батальон. Перед фронтом русского отряда лежали три озера, вытянутые параллельно гряде холмов, на которой стояли наши батареи. Впереди левого фланга у дороги располагалась деревня Смольна – полтора десятка построек, занятых нашими егерями. 24-й полк стоял на перемычке между правым и средним озерами, на скате холмов. Здесь, как и везде в лагере, солдаты настроили землянок, крытых еловыми лапами, и домиков-балаганов из жердей, переплетенных ветками так искусно, что не пробивала никакая метель. Роты в очередь ходили в лес за дровами, и костры трещали по лагерю день и ночь.

Непейцын перебрался в балаган капитана Пяткина как раз вовремя. После обеда услышали канонаду, а потом и ружейную перестрелку. Высыпали на пригорок и при свете серого, клонившегося к вечеру дня увидели наши отходящие аванпосты, а потом и французов, двигающихся следом в больших силах всех родов войск.

– А лошади у них на шипы не кованы, – сказал Пяткин, смотря в зрительную трубу. – Да, тут тебе не Италия! Однако всё свежие полки, исправно одетые, не то, что под Полоцком биты. И все французы натуральные, швейцарцев да баварцев не видать…

В этот день неприятель ограничился тем, что встал против нашего фронта за озерами, выкатив на сопки четыре сильные батареи. По количеству костров, разложенных на их позиции, предполагали, что здесь собрано две или три дивизии.

В десять часов утра французы открыли артиллерийский огонь. Наши батареи отвечали. Когда на участок 24-го полка начали падать гранаты, Сергей Васильевич приказал рассыпать стоявшие в ружье роты, чтобы уменьшить убыль. Но пока бой по-настоящему горел только на левом фланге. Там французы пытались овладеть деревней Смольна. Густые колонны несколько раз ходили в штыковую атаку и задерживались около изб и амбаров, но неизменно наша пехота выбивала их в поле. Потом еще дальше, за деревней, устремилась на наш фланг французская конница. Но лошади скользили на дороге или вязли в снегу, и эскадроны повернули назад.

Наконец около двух часов дня прямо против 24-го полка, в интервале между двух озер, построились к атаке французские батальоны в синеватых шинелях. Передние полы они заткнули за пояс, и белые штаны сливались с начавшим падать снегом. Чтобы добраться до позиции егерей, французам предстояло больше полуверсты пройти по глубокому снегу между озерами.

– Прикажите открыть огонь, как только окажутся досягаемы, – сказал Непейцын, стоя за своими цепями с командиром первой роты и Федором, державшим под уздцы Голубя.

– Слушаюсь, Сергей Васильевич, – отозвался Пяткин.

– Так что же, подполковник, вы делать сбираетесь? – спросил подошедший Властов.

– Пока по снегу идут, обстреляем, а потом на штыки примем.

– Согласен, – кивнул Егор Иванович. – На поддержку вам второй батальон пущу, а Двадцать третий полк наготове сзади поставлю.

Две батальонные колонны французов маршируют рядом, на малом интервале и между ними едет на тощей серой лошади офицер с густыми золотыми эполетами – полковник, что ли? «Зачем он шинель сбросил? Или для атаки способней, видней?.. Придется, пожалуй, и мне то же сделать», – подумал Непейцын.

Французы маршируют по снегу, держа ружья вертикально, по своему приему «под курок». То один, то другой валятся, сраженные пулями егерей, а остальные идут и идут…

– Горнист! Сбор стрелков! – командует Сергей Васильевич.

На резкие звуки сигнала рассыпанные егеря сбегаются в ротные колонны. Властов отходит назад, ко 2-му батальону.

– Федя! Прими шинель! Да подсади меня. Колено скорей застегивай… Ладно, отойди… Батальон! В колонну к атаке по первой роте стройсь!.. – И, выждав конца перестроения, добавляет: – Смирно! Равняйсь!

Увязая в снегу, но не останавливаясь, приближаются французы. Ветер бросает им в лицо снег, треплет перья на шляпе офицера на сером коне. Вот он что-то скомандовал, оба батальона остановились, передние шеренги приложились, треснул залп, и тут же, перебрасывая ружья на руку, побежали. Видны стали за снежными мухами красные от холода, сердитые, исхудалые лица. Серый конь галопом как бы ныряет в снегу.

– За мной! Ура! – кричит Непейцын и шпорит Голубя.

Дальше он помнил только, что егеря с криком обгоняли его и он должен был сдерживать коня, чтобы грудью не сшиб своих. Столкновение длилось всего две-три минуты, за которые он несколько раз взмахнул шпагой. Потом совсем рядом услышал крик и, повернув голову, увидел всадника на сером коне, который, вскинув вверх руки, кричал без слов, оскалив черные зубы. Несколько егерей кололи его с обеих сторон в бока и живот штыками. Непейцын глянул вперед – все синие шинели обратились к нему спиной. Голубь бежал по рыхлому снегу, а за стремя ухватился капитан Пяткин.

– Отбой пора играть? – догадался Сергей Васильевич.

Повернул обратно и увидел, что егеря ведут серого коня, а французский офицер лежит в снегу и с мундира его сорваны эполеты.

– Кончился? – спросил Непейцын шедшего рядом рябого егеря.

– Прикололи, ваше высокородье. Орал больно, – сказал тот и добавил: – Не жилец все равно, под вздох не однова торнутый.

– А у вас конь ранен, – сказал снова догнавший его Пяткин.

– Куда же?

– Пустое, уха кончик отстрелили. Но счастливо вас миновало.

Когда вернулись на прежнее место и построились, егеря топали ногами, стряхивая снег, и возбужденно переговаривались.

Подъехал Властов и благодарил за службу. Выслушал дружный ответ солдат и сказал:

– Оденься, Сережа, ветер! Эй, Федор, шинель им подай да прими коня раненого. – И, посмотрев на отходящую французскую пехоту, добавил: – Не будут больше атаковать. Кончились ихние победы.

Он был прав. Скоро вражеская артиллерия смолкла и снялась с позиций. За ней потянулись пехота и конница. Русские не преследовали, только казакам было поручено не терять из виду врага.

В эту ночь Сергей Васильевич видел страшные сны. То ему мерещилось, что замерзает под телегой и рядом, рука об руку, Соня. Лицо ее засыпает вьющийся в воздухе снег, а он дует, дышит, прижимается щекой и все не может отогреть ледяной лоб. То видел, что не француза в эполетах, а дяденьку колют штыками егеря, а ему по глубокому снегу не подскакать, не выручить… Сквозь сновидения чувствовал, как Федя укрывает его, минутами видел, как дрожит в фонаре огонек свечи, и опять забывался.

Утром его тряс озноб, от горячего пунша саднило горло. Потом опять затрясло, несмотря на меховую безрукавку, одеяла и шинель.

– Э, Сергей Васильевич, да вы, видно, крепко простыли, когда шинель скинули. А я хоть по колено в снегу был, а ничего-с, – сказал капитан Пяткин.

– Пустое, пройдет, – едва разжал зубы Непейцын. – Накрой еще, Федя, попоной, что ли, да питья давай погорячей.

Наступил вечер, когда в балаган вошел Властов с кем-то в шинели. Егор Иванович положил ледяную руку на лоб своего друга:

– Ну, Павел Захарыч, тут и я понимаю, что жар велик…

Другой, забравшись под одеяла, взял запястье Непейцына.

– Более и я пока не узнаю, – сказал он, – ибо ихнюю грудь слушать в таком холоду не решусь. И на ночь тут не оставил бы.

– О том я уж распорядился, – отозвался Властов. – Сани сейчас подадут. Федор, обряжай барина потеплей, повезем на фольварк, куда я вчера перебрался.

Непейцын помнил, как взошел в дом, как с помощью Федора улегся в чистую постель. Но и здесь колотил озноб, ломило руки и ногу, а когда задремывал, мерещилось невесть что. Тот же дивизионный лекарь Павел Захарович долго слушал большим холодным ухом его грудь и спину, потом велел поить микстурой и менять рубахи, когда вспотеет.

– Недолго я батальоном командовал, – сказал Сергей Васильевич подошедшему к постели Властову.

– Батальон – что! Меня огорчает, что завтра выступаем, а ты тут останешься. Правда, хозяева, кажется, добрые люди и на подмогу я фельдшера и двух егерей пришлю. Но лекаря оставить не могу, по одному на полк имеючи.

– А может, я бы в санях, в обозе… – начал Непейцын.

– Невозможно, брат. Отлежись до полной поправки и догоняй нас. Тем больше, что не один останешься, а со знакомым. Нынче я тут переночую, а утром его привезут.

– Кто ж таков? Тоже из Двадцать четвертого полка?

– Нет, раненый поручик Паренсов. Будете вместе поправляться.

– А куда ранен?

– В ногу навылет. Да полно болтать, выпей-ка сего настоя. Ничего, брат, что горько. Вкусного от веку эскулапы не делали.

Сергей Васильевич хотел просить Властова написать в Петербург про его болезнь, потом отложил этот разговор на утро, когда, может, не будет так болеть голова и колоть в горле.

Но вместо облегчения пришел провал – потеря сознания, прерываемая теми же страшными видениями о Соне и дяденьке, тяжким удушьем, жаром и жаждой попеременно с мучительными ознобами.

* * *

А потом наступил день, когда Непейцын открыл глаза и увидел за окошком в ногах кровати ветви дерева под снегом, услышал треск дров в печке и осторожное треньканье Фединой гитары. Чуть повернул голову и уперся взглядом в чью-то спину, обтянутую будто знакомым сюртуком с тульскими стальными пуговицами на талии. Повел дальше глазами и встретил сидящего на второй кровати бледного Паренсова с напряженным взглядом и закушенной губой.

– Vous-memes, vous-memes… Mais retournez-le… Entortillez sur la sonde ce qui reste… Comme un tire-bouchon, comme on debouche une bouteille [21]21
  Вы сами, сами… Но вращайте… Накручивайте на зонд то, что там осталось… Как пробочник, как открывают бутылки… (франц.)


[Закрыть], – говорил обладатель серого сюртука.

Потом он отклонился назад, и Сергей Васильевич увидел рану выше колена, в которую Паренсов погружал железный инструмент, медленно его поворачивая. Пот выступил у него на виске, и Непейцын тоже закусил губу, чтобы не охнуть. Вынутый из раны зонд был в крови, но на нем действительно виднелись какие-то клочья.

– Oh, la-la! – воскликнул сюртук. – Voila ce qui empechait la cicatrisation. Bravo! Mon cher lieutenant… Si on pouvait le repeter… Permettez a mon tour a present… Tout doucement, avec toute de delicatesse possible [22]22
  О ля-ля!.. Видите! Вот что мешало заживлению. Вы молодец, господин поручик. Если бы еще раз так же… Позвольте теперь мне. Очень мягко, очень деликатно. (франц.)


[Закрыть].

Сергей Васильевич закрыл глаза, чтобы не видеть, и через несколько минут услышал снова:

– Voila! C'est tout. Mettons un pausement et allez vous reposer, mon ami. Vous avez ete un modele de patience. Vous allez vous remettre bientot [23]23
  Вот теперь уже все… Забинтуем, и отдыхайте, мой терпеливый друг… Теперь вы должны быстро поправиться… (франц.)


[Закрыть].

Он открыл глаза. Ногу проворно обегал бинт, сквозь который проступала кровь.

– Oh! Le colonel lui-meme s'interesse a nos progres. Bonjour, monsieur le colonel! [24]24
  Сам полковник наблюдает наши успехи. Добрый день, господин полковник!. (франц.)


[Закрыть]

Наконец-то Непейцын узнал говорившего – то был растолстевший Монвиель, лечивший покойного Шалье. Узнал и Филин сюртук.

– Очнулись, Сергей Васильевич? Как себя чувствуете? – спросил Паренсов с бледной улыбкой и отер платком лоб.

– Ничего, только слабость, – еле слышно ответил Непейцын.

– Еще б! Десять дней без памяти были. Эй, Федор, гляди-ка!..

Так началось выздоровление Непейцына. В тот же вечер он узнал, как оказался около них Монвиель. Перед отъездом Властова Федор доложил ему, что хорошо бы добыть лекаря, который без пользы живет в Ступине. Генерал написал охранный лист на случай спроса в дороге, и Кузьма с заводным конем для смены поскакал за французом. По двести верст туда и назад отмахал он в пять дней и вернулся на другой паре в легких санях с едва живым от гоньбы Монвиелем. Услышал Сергей Васильевич рассказ и о том, как после приезда лекаря оставленные Властовым фельдшер и егеря были отпущены догонять своих, – поручик решил, что охрана больше не нужна, – и в ту же ночь на двор сунулись бродившие поблизости французские мародеры. Однако Федор, Кузьма и хозяин дома, старый пан Сенкевич, встретили их выстрелами и отогнали.

В следующие дни последовал пересказ военных новостей, доходивших с большим опозданием из уездного города Лепеля. Зато вести были, по выражению Паренсова, «весьма помогающие выздоровлению». Развесив французскую карту перед Непейцыным, поручик рассказывал о победах под Вязьмой и Красным, о сожженном французами Смоленске, где не сумели задержаться и для краткого отдыха. Сейчас армия Наполеона находилась близ Борисова на Березине, где по приказу Кутузова должны были пересечь их движение войска Витгенштейна и шедшая с Дуная армия Чичагова. Хотя до этих мест от фольварка Сенкевичей считалось пятьдесят верст, но хозяева уверяли, будто слышали канонаду. Многие крестьяне отправились туда с дровнями в надежде поживиться брошенным добром. А еще через два дня стало известно, что под огнем русской артиллерии наведенные французами мосты рухнули, Березина запружена трупами и остатки полчищ Наполеона в беспорядке бегут к границе.

Между этими рассказами, едой и сном Сергей Васильевич еще нетвердой рукой нацарапал коротенькое письмо Соне, поясняя долгое молчание. Написал и Моргуну, что поправляется. Наконец, благодарил Властова и сообщил, что недели через две выедет к полку.

В дни выздоровления Непейцын услышал историю своего соседа. Сын мелкого костромского чиновника из поповичей, он прослужил восемь лет канцеляристом, но, чувствуя отвращение к «взяточному искусству», подготовился и выдержал нелегкий экзамен на колонновожатого. Мать Паренсов потерял грудным ребенком, а с отцом рассорился, когда тот не давал согласия на вступление в военную службу, стращая нищим существованием без продвижения в чинах. Особенно охотно рассказывал поручик о службе в Москве в 1810 году. Там познакомился с семейством ученого-полковника Муравьева и сблизился с несколькими студентами, входившими в общество молодых математиков.

– За одну еще такую зиму, – говорил Паренсов, – когда провождал вечера с людьми образованными, чуждыми низкой корысти, охотно бы отдал все годы, в канцелярии загубленные.

Конечно, и Непейцын рассказывал о своей жизни. Его повествование началось с перстня, сделанного Петей, пропажу которого обнаружил, начав поправляться. Позванный Федор перетряс постель и нашел кольцо в складках перины – соскользнуло с похудевшего пальца. Услышав, что Сергей Васильевич приказал обмотать находку шелковинкой, чтоб тотчас надеть, Паренсов спросил:

– Так дорожите сим предметом, господин полковник?

– Да, он напоминает мне друга, двадцать лет назад умершего, и девушку, которую любил и тоже потерял, – ответил Непейцын.

– Не расскажете ли о людях, столь долго для вас дорогих? – попросил поручик.

* * *

Однажды под вечер из Лепеля привезли два письма. Одно – Сергею Васильевичу от Властова с вопросом о его здоровье и сообщением, что после боя при Березине корпус их идет на Вильно. Другое получил Паренсов от генерала Довре.

Пока офицеры читали письма, слуга поручика убирал со стола посуду, оставшуюся после обеда. Вдруг Паренсов сказал:

– Слушай, Никифор, а папаша прислал-таки тысячу серебром.

– Быть того, сударь, не может, – тотчас ответил лакей.

– Вот Федор Филиппович пишет, что деньги уже у него лежат. Спрашивает, слать их сюда или к армии скоро будем.

– Чудеса! – поднял плечи Никифор и вышел со своим подносом.

Ища объяснения таким словам, Непейцын посмотрел на Паренсова. Тот встретил его взгляд и как-то криво усмехнулся.

Вечером сидели у догоравшей печи. В соседней комнате слышались голоса – там Монвиель играл в пикет с хозяевами фольварка.

– Вас нынче удивили слова Никифора? – спросил Паренсов.

– Только сначала, Дмитрий Тимофеевич. Но потом решил, что ваш батюшка скуповат и Никифор сие хорошо знает.

– Если бы только так! – вздохнул Паренсов. – Никифор, который ко мне душевно привязан, что не раз делом доказывал, отца моего презирает… Я чувствую к вам, Сергей Васильевич, уважение и потому говорю откровенно. Так вот-с, мать Никифора, крепостная, была моей кормилицей, то есть мы с ним, что называется, молочные братья. Но не только молочные. Вы, верно, заметили, что мы похожи?.. Оставшись вдовцом, отец сделал ее своей наложницей, благо стала в ту пору вдовой. Муж ее в бане до смерти угорел. Что ж, и это бы полгоря. Но рождавшихся младенцев папенька записывал в свои крепостные, как приблудных детей дворовой бабы, чтобы возрастало число принадлежащих ему душ… Каков подлец?

– Помилуйте, Дмитрий Тимофеевич, вы ведь об отце своем говорите… – нерешительно, впрочем, остановил его Непейцын.

– Именно-с… Счастье ваше, что у вас дядюшка таков был, как рассказывали. А я, ежели б не война, никогда копейки его проклятой не взял бы. Знаете ли, как в собственность Никифора получил?.. Быв произведен в прапорщики, я, конечно, нуждался в слуге. Но отец и не думал слать мне такового, может быть тем вымогая, чтоб в отпуск к нему ехал и он моим мундиром перед другими крючками покрасуется. И вот получаю от Никифора письмо, что мать его померла, и просит как-нибудь выручить, а то на себя руки наложит. Зная, сколь отец до денег алчен, написал ему, что выдам заемное письмо в счет наследства на двести рублей, ежели пришлет мне Никифора. Вот так он мне и достался.

– Но как же теперь вдруг раскошелился?

– О! Я уверен, что от хитрости добрейшего Довре. Он, как непосредственный начальник, ясней других видит мои затруднения. Должно быть, написал отцу, поздравил с кавалером Владимира. А тот и раскис. Подумайте! Сын по ордену сему разом потомственным дворянином стал и, следственно, приобрел право населенным имением владеть, что мечту души его низкой составляет. Да еще генерал, звездоносец, про которого в «Ведомостях» не раз печатали, ему письмо прислал. Ну так на же тебе! Знай нашу щедрость!..

* * *

Вскоре Непейцын и Паренсов стали по вечерам выходить в гостиную хозяев фольварка. Старики Сенкевичи еще не оправились от трехнедельного постоя шумных баварцев. Между партиями в пикет, за который садился и поручик, они вспоминали о бесчинствах недавних постояльцев.

– А один капитан, – рассказывал пан Сенкевич, – все твердил, что он потомок швабских рыцарей, и потому требовал особенного вина, парной телятины и тут же очень обидно уверял, что поляки и русские составляют низшее племя, потому что будто бы произошли от татар.

– Ты бы поговорил с господином полковником о Теодоре, – вставила пани Сенкевич. – Можно ли нам быть спокойными?

И тут выяснилось, что за время болезни Непейцына Федор успел крестом на кафтане и пением под звуки гитары вскружить голову горничной Сенкевичей, семнадцатилетней Марыне, которую уверил, что барин даст ему вольную и после войны они поженятся.

Спрошенный Теодор – Федька – ответил, не смутясь:

– А чего же, Сергей Васильевич, плохого? Вы вольную не одному слуге уже дали и опосля войны, на радостях, может, и мне дадите. Да война-то когда еще кончится? – как бы успокоил он Непейцына.

– А ежели скоро, как за границу французов выгонят? – спросил Непейцын. – Ты и вправду готов жениться? А чем кормиться станете?

– Первое, сударь, господин поручик сказывали, что ежели мир сейчас заключить, то Наполеон опять нас воевать придет. Значит, навряд ли скоро замирение будет, – ответил Федор. – А второе, ежели б вы меня на волю отпустили, так разве не дозволите, на девице здешней оженившись, при вас службу продолжать?

«Что с ним толковать! – подумал Непейцын. – Надо скорей пускаться за армией. И здоровье крепнет, и его от греха увезти».

На другой день к тому явилась еще одна побудительная причина. Из Лепеля Паренсову привезли новое письмо от Довре. Прочтя его начало, поручик вдруг встал с кровати, подковылял к сидевшему напротив Непейцыну и расцеловал его:

– Поздравляю от души, хоть и жаль, что после сей вести вскоре разлучимся…

– Объяснитесь, пожалуйста! – недоумевал Сергей Васильевич.

– Да вот-с… – И Паренсов прочел: – «Ежели с господином Непейцыным еще стоите вместе, то передайте ему мои поздравления. Неделю назад пришел высочайший приказ, коим он произведен в полковники, со старшинством с первого октября, и переведен в лейб-гвардии Семеновский полк». Как же мне вас не поздравить? И далее: «Я сообщил о сем по месту его зачисления в нашем корпусе, предоставляя тем другу его, генералу Властову, первому сделать поздравление. Верно, письма наши придут одновременно…» Вот-с, а я и не утерпел, раз прежде узнал. Но и меня поздравьте – с первого ноября я штабс-капитан!

Они снова расцеловались, и Паренсов возвратился на свою кровать, чтобы перечесть радостные для него строки.

«Производство, прием на действительную службу и перевод в старую гвардию самим государем – почетно, слов нет! – думал Непейцын. – Однако, состоя при некоем важном генерале или дежурным офицером в штабе, можно числиться в гвардейском полку, но, будучи полковником гвардии, никак нельзя командовать батальоном в армейских егерях. Следственно, надо ехать прямо к новому месту. А кому я там нужен? В гвардии особая офицерская среда, в которой меня никто не знает. Какую службу в гвардейском полку могу нести я, недавний городничий, а до того командир инвалидной роты?.. И, наконец, откуда такое повышение?.. Допустим, Родионов и Паренсов расписали подвиги, которых не было, граф Витгенштейн поддержал их представление. Но кто подсказал государю такую щедрую награду? Неужели опять Аркащей?»

– Что-то не замечаю, чтоб были обрадованы вестью, – сказал, покосившись на соседа, Паренсов.

– Все хорошо, если бы не гвардия, – ответил Непейцын. – В армейских егерях, у Властова, куда ни шло, а Семеновский полк, где аристократы служат…

– То в мирное время, Сергей Васильевич! Сейчас и у них пули офицеров бьют и болезни косят, – не согласился Паренсов. – А после войны, не захотите служить, так отставку возьмете. Гвардии полковник – звучит-то как почетно!

– Бог с ними, со звуками, – махнул рукой Непейцын. – Как думаете, Дмитрий Тимофеевич, через сколько дней отсюда двинемся?

– Монвиель как раз сегодня говорил, что на днях ехать могу.

– Так передайте ему, чтобы назавтра собирался в дорогу. Ведь нужно его в Ступино отвезть, Кузьме сюда воротиться и хоть два дня лошадям перед дальней дорогой передохнуть.

* * *

Пан Сенкевич советовал ехать сначала проселком до Вилейки, а от нее уже по главному тракту. Но предупреждал, чтоб побереглись: по словам деревенского войта, на проселках от брошенной падали развелось много волков. Однако Кузьма съездил в Ступино вполне благополучно, и 8 декабря тронулись в дорогу, провожаемые благословениями пани Сенкевичевой и горькими слезами Марыни. Федор, молодцевато перетянутый поясом французской сабли, гарцевал на Голубе. В поставленном на полозья тарантасе сидели Непейцын с Паренсовым, а сзади в возке поручика ехал Никифор. Конечно, Федор выдержал на коне недолго – ноги в стременах, хоть и обернутых сукном, закоченели, и он подвалился к Никифору.

Волков на дороге не видели. Отдохнувшие кони пробежали в первый день засветло шестьдесят верст, до Докшиц, и здесь путники удобно заночевали. Но на другой вечер в полусожженной Вилейке едва нашли домишко, куда впустили за высокую плату. Нынче здесь ожидали государя, ехавшего со свитой из Петербурга, и все сносные помещения были заняты под их постой. Отогрелись, поели, и Паренсов пошел выкурить трубку на крыльцо.

– Знаете, кто стоит в соседнем дворе? – спросил он, воротясь в комнату, где за самоваром сидел, отстегнув деревяшку, Непейцын. – Полковник Рот, Двадцать шестого егерского, своих догоняет…

– А у меня к нему поручение есть, – отозвался Сергей Васильевич. – Эй, Федя, подавай опять подпорку!..

– Не тревожьтесь! Узнав, что вы здесь, сказал, что читал приказ о ваших наградах и сейчас придет поздравить. Но и вы, Сергей Васильевич, знайте, что он недавно два ордена получил. За турецкую кампанию и за эту… Ах, боже мой, с наградами мы как дети, право! Или как обезьяны?.. Тс-с!..

Согнувшись в низенькой двери, в комнату вступил рослый и тучный Рот. После взаимных поздравлений уселись к столу. Полковник, раненный при штурме Полоцка в колено, ездил лечиться в Дерпт, к университетским медикам, и говорил, что не раскаялся. Сергей Васильевич передал поклон от Яши Тумановского.

– Так он жив и в Петербурге! – обрадовался Рот. – А я уж его в поминание записывал. Хоть и католик, но такую книжку заводил, как у ваших семей. Отличный был офицер, смелый и строй знал, как Бах свою гармонию. Такая жалость, что сделался без руки! Впрочем, вот вы без ноги, полковник, а в старой гвардии! Слышал, болели месяц, и скажу, что в некоем роде то счастье ваше.

– Почему же, Логгин Осипович?

– По мне, что видеть войскам нашим довелось, в тысячу раз хуже болезни… Вы как ехали?

– С Лепеля через Докшицы.

– Тогда понятен ваш вопрос. А я от сантимента на Полоцк ехал, чтоб могиле своих егерей кланяться, а потом на Смоленскую дорогу. Третьего дня Березину видел. Кажется, в каких боях бывал, а ведь, право, волос дыбом…

– Мы тоже видели на дороге между Полоцком и Чашниками, – сказал Сергей Васильевич.

– Нет, кто на Березине не бывал, тот, право, счастлив, – возразил Рот. – Трупов горы, истинно горы, особенно у берега, во льду замороженных в страшных позитурах, как выбираться из воды старались. Ад из Дантовой поэмы, агония французской нации. А дорога дальше вымощена трупами: знаете, как гати жердями кладут. Я считал от верстового столба до следующего, сколько на самой дороге лежало. От восьмидесяти до ста десяти оказалось, но после трех верст глаза закрыл. Не подумайте, господа, будто сие оттого, что сам родился в Страсбурге. В бою они враги, а тут… – Рот махнул рукой и отвернулся от света. – Даже с неким генералом на дуэль из-за трупов едва не пошел.

– За что же? Что французов жалели? – спросил Непейцын.

– Вроде как… После Березины к ночи дотащились до Зембина. Станция занята проезжими, в избах окон нет и нечисто. А во многих покойники или живые еще французы падаль грызут. Тут солдат один говорит, что за местечком батальоны, которые армию догоняют, бивакируют. Что ж, я решаю: среди своих хоть в шубе переночую. Подъезжаем, – костры, кашу варят, водку раздают. Представился начальнику. Зовет к своему костру. Говорит, от ветра стенки сделаны. Смотрю – стенка-то из трупов французских сложена и рогожей завешена… Под оскаленными лицами и руками застылыми денщики генералу на еловые ветки ложе делают. «Прикажите своим людям здесь стелить, спать рядом будем», – генерал приглашает. «Нет, ваше превосходительство, я в поле лучше». – «Я думал, вы боевой офицер, – генерал мне говорит, – а вроде девица из пансиона. Вон у меня чем солдаты забавляются», – и показует за стенкой несколько трупов на снегу. Я не сразу разобрал, а потом ужаснулся: покойники в пантомимы непристойные поставлены. Плюнул я – и прочь! А он мне вдогонку: «Как вы смели плевать, полковник? Идите назад извиниться!» Тут я ему и сказал: «Имя мое вам известно, ночую в сей местности и через присланные офицеры готов условиться, а быть с вами рядом не желаю…» Небось не прислал, трус, секундантов.