Текст книги "Гончая. Гончая против Гончей"

Автор книги: Владимир Зарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

(8)

Вы предупреждаете, что в моем распоряжении лишь пять минут? Понимаю и наконец вкратце отвечу на заданный вами вопрос. Но позвольте сначала принять таблетку рудотеля. Не беспокойтесь, гражданин Евтимов, тюремный врач не отказывает мне в этом безобидном удовольствии и выдает еженедельно по семь таблеток – наивный человек, он боится, как бы я не отравился. Я действительно расстроен. Всегда, вспоминая о Марианне, я испытываю необходимость в поддержке, в чем-то успокаивающем. Моя дочь – моя незаживающая рана, что-то вроде перенесенного душевного инфаркта…

Вы всматриваетесь в эту сердцевидной формы табакерку? Последние два года я держу в ней лекарства. Мне подарил ее Пранге; он утверждал, что она очень старинная, сделана из кавказского серебра и принадлежала фамилии Розенкрейцер и на ней выгравированы оккультные знаки. Эти магические символы мне не помогли, но я ни за что бы на свете не расстался с этой вещицей, так как в ней заключено все спокойствие, оставшееся мне в жизни.

Итак, вы спрашиваете: почему я, приверженец свободы и риска, набивал долларами банки из-под соленьев? Находите известное противоречие между моими красивыми словами и злыми деяниями? Вы справедливо заметили, в этом есть что-то примитивное, алчное, неэстетичное. Да, я ненавидел эти грязные деньги, товарищ Евтимов! Я должен был каким-то образом их унизить, сохранив себя. Потому что для меня имели значение не купюры, не деньги как таковые, а смелость владеть ими. Мне доставляло удовольствие их комкать, швырять, обрекать на вечное одиночество. Когда я закручивал крышки на банках, я был отомщен!

(9)

Глаза Чешмеджиева излучали тепло и преданность; ковбойская рубашка была широко распахнута на груди, из кармана высовывался свежий номер газеты «Народный спорт». Очевидно, бессонные ночи, с их бдением и думами, отразились на здоровье Илии, или по крайней мере сегодняшний погожий день положительно сказывался на его врожденной жизнерадостности.

Я открыл настежь окна в кабинете и предусмотрительно опустил шторы; как обычно, из-за солнечного света на мой стол легла тень решеток, а она отвлекала меня от долгих, мучительных раздумий, которым я уже давно не предавался. Меня не покидало ощущение, что я сейчас узнаю что-то неприятное о себе. Я привык к этим решеткам, свежеокрашенным в белый цвет; но с тех пор, как я приступил к делу Искренова, они на меня действовали угнетающе, превратившись в какой-то зловещий, мрачный символ. Полумрак, который разделял нас с бай Илией, казался прохладным и романтичным.

– Вы действительно точны, как лондонский Биг-Бен, – похвалил я его.

– Понимаете, товарищ полковник, мне нельзя опаздывать: я частник, жестянщик, а не государственный служащий.

Над его словами стоило призадуматься, но мне сейчас предстояло другое удовольствие.

– Я выделил специально для вас время до двенадцати часов. Надеюсь, мы проведем его с пользой.

– За два часа я успеваю сбацать целое крыло, – застенчиво улыбнулся бай Илия. – Так неужели я не сбацаю один вопрос?

– Не один, – поправил я его. – Итак, с кем и во сколько вы встречались тринадцатого февраля? Будьте осторожны, это число фатальное.

– Я догадываюсь, что вас интересует, товарищ Евтимов, поэтому начну напрямик. В три часа дня я находился в квартире Безинского.

– Вы меня ошарашили… а тот удалец, будущий самоубийца, был там?

– Я его застал в пижаме и халате, он брился. Покер был мрачен, как моя жена, но, скажу вам честно, совершенно не походил на человека, который собирается на тот свет. Он показался мне нервным и взвинченным. Торопился привести себя в порядок и вытурить меня.

– Вы наблюдательны, Чешмеджиев. Сейчас остается выяснить: что вам было нужно в три часа дня от полуголого мужчины?

– Тринадцатого числа, в обед, в гараже появился Искренов. Он выглядел уж очень элегантным и веселым. Попросил меня заскочить к Безинскому: Покер якобы обещал ему устроить столик на варьете в отеле «Москва». «Я бы сам заехал, но у меня важная встреча с иностранцами в «Лесоимпексе». Весь день будет забит переговорами, а вечером мне по службе полагается развлекать гостей – такая уж у меня, бай Илия, шикарная профессия». – «Безинский большой прохиндей, – ответил я, потому что меня ждали дела. – С ним только время напрасно терять!» – «Он будет дома и будет меня ждать, – оборвал меня Искренов. – Передай ему эту бутылку виски, не люблю быть должником». Двенадцатилетней выдержки «Баллантайн» за какой-то паршивый столик!.. Этот подлец Искренов умел быть щедрым.

– А насчет шотландской ракии действительно интересно… – пробормотал я.

– Пардон, я вас не понял.

– Поскольку я утром и вечером прикладываюсь к виски, то для удобства назвал его «шотландской ракией», – объяснил я. – И вы выполнили поручение Искренова?

– Я же вам говорил, товарищ полковник, что Искренов не тот человек, которому можно отказать. Я отвез бутылку, шваркнул ее на стол и передал слова Искренова. «Этот хитрец сам обещал заехать, – прорычал Покер. – Почему, черт возьми, он послал тебя?» – «У него важная встреча с иностранцами, – сказал я, – он до вечера будет покупать у них древесину». Безинский гнусно ухмыльнулся и исчез в ванной добриваться; пол-лица у него было в мыле, он напоминал клоуна.

– Кроме благородного напитка двенадцатилетней выдержки… – Я на мгновение замолк и внимательно заглянул в невинные моргающие глаза Чешмеджиева. – Искренов мог попросить вас передать Безинскому что-то еще. Ну, скажем, несколько таблеток успокоительного или капли от насморка.

– Не знаю, куда вы бьете, товарищ Евтимов, но память у меня как у слона. Я отвез только ту бутылку с черной этикеткой. Меня так и подмывало ее заменить обычным «Баллантайчиком», но я не посмел.

Я пролистал судебно-медицинскую экспертизу, которая лежала у меня на столе. Заключение было четкое: смерть Павла Безинского наступила между восемнадцатью и двадцатью часами. Следовательно, или бай Илия нагло врал, или он действительно передал Безинскому только «выдержанный» напиток.

– А что было потом, когда Покер побрился?

– Да ничего особенного. Вернулся одетый, в мохеровом свитере и джинсах, застелил кровать и включил свет. На улице было мрачно – знаете, иногда в феврале день похож на ночь.

– А вы попробовали «волшебный напиток» Искренова.

– Вы гений… как вы узнали? – Его удивление было искренним.

– Скажу в другой раз, – ответил я, польщенный.

– «Сегодня великий день, бай Илия, – неожиданно рассмеялся Покер, – сегодня все решится… надо выпить!» Он исчез на кухне, вернулся с двумя рюмками и с графином воды. Я это запомнил, потому что к виски полагаются лед и соответствующая закуска, с водой его скучно пить. Он налил на два пальца, мы чокнулись и дернули.

– Вдоль или поперек были пальцы?

– Да что вы, товарищ полковник! – сказал обиженно Чешмеджиев. – Я же был на машине.

– Так… А потом?

– А потом я уехал – я же сделал дело! Подождите… – Он даже покраснел, вспомнив еще кое-что: – В сущности, Покер меня выставил, потому что ждал тетю!

– У Безинского нет родственников по прямой линии.

– Извините, я имел в виду жену Искренова. Между нами, Покер называл ее «тетя Анелия».

Я обеими руками сжал столешницу, чтобы не выдать волнения.

– Вы уверены?

– Целиком и полностью. «Давай, частник, выметайся, – велел Безинский. – Каждую минуту может припереться тетя». Я помню это четко, я тогда подумал: «И зачем этот обалдуй одевался, когда в халате он был готовенький?..» Вы меня понимаете…

– Стараюсь. Видите ли, Чешмеджиев, все, что вы мне сейчас рассказали, действительно важно. Повторите ли вы это, если придется сделать вам очную ставку кое с кем из ваших приятелей?

– Для вас я готов на все, товарищ полковник.

– Вы благородный человек, бай Илия.

Мы пожали друг другу руки с преувеличенной сердечностью. Электронные часы жестянщика издали тихий, но пронзительный звук, сообщая, что сейчас ровно одиннадцать. У меня оставался целый час свободного времени, чтобы привести в порядок свои мысли и поскучать.

(10)

Анелия Искренова устроилась в потертом кресле, скрестила ноги. Она была одета скромно, с тем преднамеренным усилием выглядеть обыкновенной и незаметной, которое требует терпения и немало времени перед зеркалом. Смуглая красота женщины была подчеркнута гримом: золота на пальцах поубавилось, платье с белым воротничком делало ее похожей на гимназистку, а черные чулки – на вдову, донашивающую траур. Я не мог избавиться от ощущения, что тонкая стрелка на чулке, спускавшаяся под коленом, сделана специально, чтобы подчеркнуть растерянность. От Анелии Искреновой действительно исходила какая-то «буржуазная изысканность», но мне вспомнились слова Цветаны Маноловой, произнесенные сухо, почти безжалостно: «Анелия строила из себя несчастную или она на самом деле была несчастна!» Не знаю, насколько это правда, но сейчас передо мной сидела просто усталая женщина.

– Извините за беспокойство, – начал я вяло, – но я был вынужден снова вас пригласить.

– Я уже привыкла, – спокойно ответила она. – И поняла, что ко всему можно привыкнуть.

– Есть кое-какие подробности, требующие ваших пояснений… Кстати, ваш супруг очень расстроен.

– Расстроен? Он? Не смешите. Вы когда-нибудь встречали расчувствовавшийся чурбан? Впрочем, у него есть одна-единственная слабость – наша дочь. Марианна с детства заикается, и Искренов тяжело это переживает. Водит ее по разным врачам, возил даже в Чехословакию и платил какому-то посредственному актеру, который ее обучал правильной артикуляции. Он баловал ее, более того, лебезил перед ней! Марианна действительно страдает…

Я испытал такое чувство, будто речь шла обо мне и моей собственной дочери. Мне стало не по себе.

– Я, наверно, немного преувеличил, – поспешно поправился я. – На Искренова сильно подействовало ваше решение подать на развод.

Она с изумлением взглянула на меня, задумалась ненадолго, потом разразилась хрипловатым смехом.

– Я только исполнила его последнее желание, товарищ Евтимов. Когда ваши люди пришли за ним, он задержался в коридоре и, пока мы прощались, успел мне шепнуть: «Если со мной что-то случится, сразу подавай на развод. Представь, будто я умер. Спасай себя и детей!»

– Разумеется, гражданка Искренова, вы меня растрогали. Но вы, конечно, знаете, что ваши показания записываются? – Я кивнул на магнитофон у себя на столе.

– Конечно, знаю, но я сказала сущую правду. И я согласна повторить свои слова там, где надо.

Эти люди играли со мной, как с мышью: или они слепо ненавидели друг друга, или заранее сговорились… Меня охватил жгучий гнев; однако раздражительность – плохой советчик, тем более если перед тобой – элегантная женщина со странной, ничего не выражающей улыбкой. Я сдержался и невинным тоном спросил:

– Может, вам мешают шторы?

– Наоборот, я терпеть не могу солнце. Самое мучительное для меня в жизни – это отдых на море. Я всю ночь пью, чтобы потом весь день спать. У вас курят?

Анелия Искренова закурила тонкую сигарету темно-коричневого цвета, как и тогда, у себя дома, держа ее небрежно, будто должна ее вытерпеть.

– В принципе Искренов был прав насчет развода. Пять месяцев я размышляла и поняла, что самое лучшее – расстаться с ним навсегда. Он ничего не теряет, а мы с детьми обретаем душевный покой.

– Вы знакомы с Павлом Безинским, носящим прозвище Покер?

– Три года назад Искренов впервые привел к нам Павла. Они виделись часто, почти ежедневно, закрывались обычно в столовой, иногда играли на деньги. Павел приносил мне цветы, что, согласитесь, всегда приятно. Он был обходительным, обаятельным юношей. Знаете, есть люди, которые умеют расположить к себе, внушают доверие, становятся тебе симпатичными. На Павла можно было положиться, у него невероятные, непонятные связи… но он тоже был мерзавцем.

– Не понимаю. Вы не совсем логичны.

– Каким-то образом Павел сумел стать незаменимым, причем настолько, что мы уже не могли без него.

– Кто это «мы»?

– Я и Искренов. Я подозревала, что Павел ухаживает за нашей дочерью: в ее присутствии он напускал на себя грусть. А она в том возрасте, когда любой смазливый пройдоха может показаться обаятельным и мужественным. К тому же Марианна ужасно заикается, а Павел все время ее заговаривал – в потоке его слов ее дефект был не так заметен.

– А ваш супруг знал, что Безинский приударяет за вашей дочерью?

– Я ему говорила, но Искренов не верил, посмеивался. Иначе бы он не знаю что сделал. Для него Марианна была больше чем дочь – она заменяла ему искалеченную совесть!..

Последнюю фразу она произнесла с нескрываемой ненавистью.

– Мужчины более логичны, зато женщины более наблюдательны. Я просила его вышвырнуть Павла из нашего дома, поскольку чувствовала, что случится что-то непоправимое, гадкое, ужасное. Я явственно ощущала: в воздухе уже витает беда…

– Какие отношения были у вас с Безинским?

– Вы слишком много себе позволяете, товарищ Евтимов. – Ее губы искривились, лицо покрылось, как вуалью, сеточкой мелких морщин, она вдруг даже постарела. – Что за вопрос?

– Самый обыкновенный вопрос, на который я хочу услышать ответ.

– Я нравилась Павлу, для женщины моего возраста это лестно. Прямо скажем, подарок судьбы. Искренов тоже, между прочим, не упускал своего: из тридцати приличных девиц в Объединении по крайней мере половина побывала у него в любовницах.

– Он тоже не в восторге от вашей супружеской верности.

– Не знаю, что способно привести в восторг Искренова, но мне осточертело спать со стариками – его главными и неглавными начальниками. Поверьте, нет ничего более отвратительного, чем заплывший жиром, отупевший, пахнущий валерьянкой мужчина. В постели Павел был бесподобен.

Эта женщина могла быть так же поразительно откровенной, как и Искренов; видно, это стало их отличительной семейной чертой. Было бы бессмысленно говорить ей об этом, но в результате двухмесячного своего общения с Искреновым я понял, что за его поразительной откровенностью явно что-то скрывалось. Цинизм и чрезмерная душевная чистота имеют нечто общее: они напоминают старинную ширму, за которой люди переодеваются, чтобы прикрыть душевную наготу.

– Тринадцатого февраля ваш «подарок судьбы» взял да и покончил с собой. Я абсолютно точно знаю, что в этот день, где-то в половине четвертого, вы его навестили. Зачем?

Анелия Искренова достала носовой платок, но не приложила его к глазам, как я ожидал. Ее руки оставались спокойными, пальцы не дрожали; она, очевидно, тянула время.

– Трудно объяснить в двух словах… Тринадцатого февраля, днем. Искренов приказал мне порвать с Павлом. В принципе, муж давно знал о нашей связи и не имел ничего против – она его забавляла. Искренов тот человек, который умеет превратить даже собственное несчастье в забаву.

– Это я уже слышал.

– Я была в ванной. Он ворвался, выключил воду и больно вывернул мне руку. Я была потрясена, потому что он никогда не занимался рукоприкладством, предпочитал унижать более изощренным способом, не оставляя при этом следов. Он устроил нелепую сцену ревности, я чуть было не вывалилась из ванны. Он вопил, что все Объединение, мол, знает, что секретарши хихикают у него за спиной, а генеральный директор даже спросил: «Как у тебя, приятель, обстоят дела с Покером?» Мне показалось это абсурдным, но в глазах мужа я прочитала что-то необычное, грозное, что заставило меня отнестись к его словам всерьез.

– И вы из-за какого-то нелепого скандала согласились отказаться от «бесподобного» любовника?

– Видите ли, товарищ Евтимов, вы не знаете Искренова… Я всегда его остерегалась; меня пугали и его милосердие, и раздражительность. – Сейчас она казалась действительно искренней. – Я позвонила по телефону Павлу, он был сонный и кислый, но согласился меня принять у себя около трех часов.

Я забарабанил пальцами по столу. Анелия Искренова выдержала мой испытующий взгляд. Ее глаза потемнели и стали холодными, как отполированный мрамор: в них все отражалось, но ничего не было видно.

– Расскажите подробнее, как прошло ваше прощание с Павлом Безинским.

– Он был один и накачивался виски. На столе стояли два бокала, что меня удивило. Но, главное, меня поразило то, что он пьет. Я наспех ему рассказала о сцене в ванной и попросила не встречаться хотя бы ближайшее время. Искренов быстро отходит.

– Меня интересует реакция Безинского.

– Ну, если она вас так интересует… Он шутливо шлепнул меня по заду.

– Я не имел в виду такие подробности.

– Как я и ожидала, Павел воспринял мои слова совершенно равнодушно. Я давно ему наскучила. Он просто меня терпел, и я это знала.

– Были ли у вас с Безинским более существенные разногласия – ну, скажем, ревновали ли вы его к своей дочери?

– Я живу в конце двадцатого века, товарищ Евтимов. Читала «Милого друга», но страдания героев Мопассана мне, увы, глубоко чужды. Я боялась за своего ребенка… но никогда не испытывала ревности, особенно к Павлу. Разве можно сердиться на воду, которую не удержишь в ладонях?

– Заметили ли вы что-нибудь особенное в поведении Безинского?

– Он был язвительный, злой, как-то восторженно злой… ему не терпелось меня выпроводить.

– Он кого-то ждал?

– Вы угадали. Он ждал моего мужа. «Я все-таки надеюсь, что рогоносец придет. Ты будешь нам мешать, Нелли, мы и без тебя выясним отношения. Приходи в среду, я запеку грибы в сухарях». Ему доставляло удовольствие называть Искренова рогоносцем. Я не утверждаю, что это свидетельство хорошего тона, но я не была взыскательной, когда его невоспитанность касалась моего супруга. Я почувствовала себя оскорбленной, повернулась и ушла.

– Меня интересует одна деталь: пили ли вы вместе целительный напиток из бутылки?

– Естественно. Павел угостил меня виски и себе налил полбокала.

– А знал ли ваш супруг, что около половины третьего вы будете у Безинского?

– Дайте-ка подумать… Около двух я позвонила ему на работу: он собирался уходить, у него была деловая встреча в «Лесоимпексе». Помню, я говорила сухо: «Я созвонилась с Павлом. Сегодня после обеда мы с ним распрощаемся, и ты получишь назад свое доброе имя». Он был удивительно любезен, потом бросил трубку.

Я испытывал гадкое ощущение, будто продвигаюсь по лабиринту, вслепую отыскивая дорогу, и чем дольше, тем скорее возвращаюсь назад, к началу пути.

– И последний вопрос. Возможно, муж попросил вас передать кое что Безинскому. Может, это был невзрачный пакетик или успокоительное лекарство в таблетках?

– Искренов никогда не просит, он приказывает… Нет, я ничего не передавала Павлу – ни денег, ни писем, ни лекарств.

– Я вам верю. Жаль, но вы – последний человек, который застал Безинского в живых.

Анелия вздрогнула, ее застывшее, как маска, лицо вдруг оживилось и даже помолодело от волнения.

– Постойте!.. В тот злополучный день у Павла побывала и Цветана Манолова!

– Вы имеете в виду бывшую секретаршу вашего мужа? Не торопитесь… Это важно.

– Разумеется… я ее видела. Моя машина была за углом и, когда я выезжала задним ходом, отчетливо увидела в зеркале ее пальто из чернобурки – подарок Искренова!

– В городе полным-полно чернобурок…

Моя шутка была неуместной, и Анелия Искренова, не отреагировав на нее, вдруг мстительно усмехнулась.

– Цветана, прежде чем войти, обернулась… не может быть, чтоб я перепутала. Я вам уже говорила: мы, женщины, глупы, но наблюдательны. Манолова вошла в подъезд дома Павла.

Случайные совпадения всегда вызывают тяжесть у меня в желудке, и сейчас я снова почувствовал, как тупая боль сжалась там клубком.

– Чудесно, товарищ Искренова. Вам предстоит прослушать кассету с начала до конца, после я ее запечатаю, и, прежде чем сдать в архив, мы с вами распишемся на этом конверте. Знаю, процедура утомительная, но порядок обязывает нас это проделать.

Я перемотал пленку, включил магнитофон, расположился поудобнее в летнем полумраке кабинета и изобразил рассеянность. Представил себе, как пройдусь вечером пешком, как войду в магазин на площади Славейкова и куплю Элли новую пластинку со сказками. Я обещал ей «Буратино».

– Что я буду без него делать?

– Без кого?

– Что мы будем делать без Камена? – Женщина облокотилась обеими руками на стол.

Сотрясаясь от рыданий, она не пыталась, да, наверное, и не хотела спрятать лицо. Краска некрасиво размазалась у нее под глазами… Анелия Искренова плакала!

(11)

В отличие от супруги Искренова, Цветана Манолова не выносила полумрака; золотистый свет, который просачивался сквозь шторы, раздражал ее, и мне пришлось зажечь люстру.

Она явилась в просторном, даже мешковатом платье цвета хаки. Возможно, страдая какой-то хитрой разновидностью идиосинкразии, она носила темные очки, которые не пожелала снять до конца допроса. Я был лишен возможности заглянуть в ее зеленые глаза, а ведь глаза, как известно, – окно в человеческую душу. Все время меня преследовало чувство, будто Манолова улыбается. Я снял свой серый пиджак и в рубашке и галстуке, наверное, напоминал ей провинциального дядю, который вызвал ее, чтобы прочитать мораль.

– Искренов угостил меня вашими сигаретами. Должен вас за них поблагодарить, – начал я светским тоном. – Они для меня крепкие, но было бы невежливо отказаться.

– Не нахожу ничего предосудительного в том, что передала своему бывшему шефу три блока «Мальборо». Я знаю, преданность наказуема, но я люблю Камена.

– Забота о ближнем – дело хорошее. Но государство мне платит за другое – за поиски правды.

– В прошлый раз я вам сказала всю правду.

– Вот ваши показания, которые вы собственноручно подписали. Не утверждаю, что вы лгали, но умышленно – повторяю, умышленно – пропустили один момент. Я многократно спрашивал о Безинском, ясно давая понять, что меня интересует все, что связывало вас и Искренова с Покером. Вы умолчали, что виделись с этим симпатичным юношей тринадцатого февраля, как раз в тот день, когда он покончил с собой.

– Я не думала, что это так важно.

– Для следствия все важно. И вы это знаете. Причем вы – последний человек, который имел удовольствие общаться с живым Безинским. После вашего визита его влечение к радостям жизни молниеносно угасло. У меня есть полное основание вас задержать, но я не сделаю этого из гуманных побуждений. Боюсь, как бы Искренов не остался без фирменных сигарет.

Сквозь очки в форме бабочки на меня был устремлен отсутствующий взгляд. Тонкая струйка пота стекала по виску Маноловой.

– Надеюсь, вы исправите свою ошибку?

– Тринадцатого февраля, после обеда, Камен вызвал меня к себе. Он стоял уже одетый, собираясь идти в «Лесоимпекс», где у него была встреча с представителями фирм «Ковач» и «Хольвер». Он очень спешил и попросил меня к половине пятого подъехать к Безинскому: Павел ему задолжал две тысячи, и я должна была их взять.

– Искренов всегда располагал неограниченным кредитом. Для чего ему потребовались эти деньги в пожарном порядке?

– Он обещал их мне… – Цветана залилась румянцем, который казался блеклым в сравнении с ее огненно-рыжими волосами.

– Продолжайте.

– Уже в четыре пятнадцать я была у Павла. Он нервничал, и как бы вам сказать… ему не терпелось меня выпроводить. Произошел неприятный, прямо скажем, грубый разговор. Безинский отказался вернуть две тысячи левов – сказал, что Камен ему должен больше.

– Итак, Безинский хотел вас выпроводить. Я полагаю, он кого-то ждал?

– Кого?

– Я думаю, Искренова.

– Нелогично, товарищ Евтимов. Если Камен намеревался забрать деньги сам, зачем ему тогда было посылать меня?

– Угостил ли он вас чем-нибудь?

– Да. Стояла наполовину выпитая бутылка виски и два бокала. На одном были видны следы губной помады.

– Вы наблюдательны.

– Я секретарша, и одна из моих обязанностей – следить, наполнены ли рюмки.

– Мне почему-то кажется, что в тот памятный день Искренов попросил вас передать Безинскому какую-то мелочь.

– Я вас не понимаю.

– Безинский был душевнобольной человек, и его идея покончить с собой не случайна. Он нуждался в специальных успокоительных лекарствах, а я уже наслышан о связях Искренова со светилами отечественной медицины.

– Клянусь жизнью своих детей! – Она неумело перекрестилась. – Я ничего не передавала Безинскому.

Клятва показалась мне неестественной, но интуитивно я чувствовал, что Манолова говорит правду. Мне трудно было себе представить, что эта хрупкая интеллигентная женщина способна на умышленную жестокость. Всем своим существом с незаурядной стойкостью защищала она тот одухотворенный образ Искренова, который сама создала. В принципе каждый из нас в большей или меньшей степени воспринимает в людях или прекрасное, или только дурное, уродливое. Мы всегда субъективны, такова форма нашего познания мира, а может, и единственно возможный способ духовного контакта с себе подобными.

(12)

Водная гладь Искырского водохранилища словно посмеивалась над нами. Все вокруг, казалось, погрузилось в сказочный сон. К половине пятого я испугался, что нас хватит солнечный удар, и предложил собрать снасти. Мы с Шефом договорились, что заночуем в Железнице, у меня на даче, а в воскресенье на рассвете снова попытаем счастья.

– Ты сам виноват, – хмуро сказал Шеф. – Уклейки, которых ты наловил, просто жалкие!

Всю дорогу до Ярема мы упорно молчали. Шеф – обладатель «лады-1300» с вмонтированным внутри стереомагнитофоном. По радио передавали матч, и истеричный голос комментатора приятно нас развлекал. Мы оставили машину у последнего поворота, вскинули на плечи полупустые рюкзаки и стали карабкаться вверх по тропинке. Божидар не снял высокие резиновые сапоги и походил в них на придурковатого туриста. Я остановил его перед многозначительной табличкой и попросил его надеть очки. Он вгляделся в выведенные черной краской буквы, почесал затылок и сказал:

– Евтимов, мы приехали рыбу ловить, а не медведей.

– Этот плакат рекомендует не ловить медведей, а избегать их, – ласково заметил я. – Мне будет тяжело, если за месяц до ухода на пенсию я останусь без шефа.

Освещенная летним солнцем, хижина моя имела кокетливый вид. От природы, цветущей и леностной, исходила таинственная мудрость, которая наводит на мысль, что мы все-таки принадлежим будущему. Пахло свежескошенным бурьяном и травами. Я открыл дверь на веранду, помог Шефу снять сапоги – свидетельство нашего сегодняшнего позора – и предложил ему сесть в гостиной, напротив камина (это было самое удобное и почетное место, но сейчас от камина веяло холодом).

– Я голоден, хочу пить и разочарован в жалких уклейках, на которые ты меня подбил, – довольным тоном сообщил Божидар.

Я сбегал к колодцу, в глубоком чреве которого мы оставили поутру десять бутылок пива. Извлеченные на свет, они слезились на солнце. Шеф пьет только изредка и исключительно пиво; эти редкие вспышки человечности он называет «алкогольным развратом». Мечта отведать судака угасла вместе с уходящим днем, мне предстояло жарить яичницу и резать колбасу, из-за чего я проторчал полчаса на кухне. Шеф – важный начальник, а как известно, начальство радеет о своих подчиненных, заваливая их работой. Я вернулся в гостиную с подносом и с улыбкой готового взбунтоваться раба.

После четвертой кружки пива Божидар тщательно выскреб сковородку, водрузил на нос очки и не поленился окинуть меня презрительным взглядом.

– Как поживает твой приятель Искренов?

– Философствует, – недовольно ответил я.

– Я верю, что тебе с ним интересно, но ты как-то слишком тянешь. Дело необходимо свернуть дней через двадцать. У нас в стране существуют законы…

Я рассказал ему вкратце о своих дружеских встречах с Чешмеджиевым, Анелией Искреновой и Цветаной Маноловой, но сделал это с нарочитостью, желая показать, что зарабатываю себе на жизнь честным трудом. Лицо Шефа просветлело, он открыл новую бутылку пива, а это говорило, что он пребывает в хорошем расположении духа.

– Черт возьми! Ты действительно Гончая… Ты почти прищучил этого высокомерного торговца.

– У меня нет доказательств, – ответил я скромно, – и я все еще не решаюсь прижать Искренова к стенке – он как пластилин.

– А если Безинский на самом деле покончил с собой?

– Я точно знаю, что ему помогли. Заметь, Покер не был пьяницей, и если выпивал, то не часто, от случая к случаю. Но в тот мрачный день, тринадцатого февраля, он выхлестал триста-четыреста граммов выдержанного виски. Сначала выпил с Чешмеджиевым, после с Искреновой и наконец с Маноловой. Думаю, был еще кто-то, четвертый. За два часа содержание алкоголя у него в крови резко возросло, а образовавшаяся после принятия синофенина смесь отправила его к праотцам. Слишком много случайностей, Божидар, и если все это придумал и провернул Искренов, то он просто потрясающий тип.

– Мне кажется, ты должен искать четвертого! – согласился Шеф.

– У Искренова есть железное алиби: все его коллеги подтверждают, что от трех до семи часов он неотлучно находился в учреждении и проводил переговоры с Пранге.

– Тогда кто помог Безинскому?

– Остается один вариант: у Покера появилась какая-то птаха из «Лесоимпекса» и опустила ему в горлышко две таблетки синофенина. Но Безинский навряд ли бы доверился залетной птичке. Представь себе, что в твою дверь вдруг звонят и какой-то пацан или элегантная дама вручают тебе таблетки: «Выпейте сие лекарство с большим количеством виски!»

– Значит, Искренов все же побывал у Покера?

– Выходит, да, но я не знаю, как он это проделал.

– Хорошо, – с недовольным видом кивнул Шеф, – предположим, кто-то из трех свидетелей врет. Ты сам говорил, что и у Маноловой, и у Искреновой есть все основания ненавидеть Покера.

– Так это мотивы романтично-эмоционального характера. Пойти сознательно на убийство лишь потому, что любовник пристает к твоей дочери, или потому, что ты влюблена в своего самодовольного начальника? Мне это кажется наивным. Как сказал один поэт, нынче «романтика – она в моторах».

– И что?

– А то, что дней через двадцать мы с мишками устроим пикник!

Шеф закурил ароматизированную сигарету и, не затягиваясь, выпустил дым. Очевидно, он думает, что его здоровье – народное достояние и что без его близорукой бдительности преступность в Болгарии возрастет.

– А есть ли вероятность, что Искренов снабдил Безинского пресловутым синофенином до тринадцатого февраля?

– Нет такой вероятности, – успокоил я его. – Во-первых, Покер тертый калач, во-вторых, остается неясным, почему он принял эти чертовы таблетки именно тринадцатого числа, после пяти часов, и, в-третьих, как я тебе объяснил, мы произвели повторный обыск в его квартире. Ребята распотрошили телевизор, отодрали обои – все надеялись что-то найти. Каким бы чудотворным ни был синофенин, у него нет ног и он не мог сам выползти на улицу. Безинский навряд ли его выбросил, насколько мне известно, мертвецы не имеют привычки прогуливаться.

– Наконец-то ты изрек что-то умное.