Текст книги "Гончая. Гончая против Гончей"

Автор книги: Владимир Зарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Кладовка была забита спортивным инвентарем, принадлежавшим здоровяку Искренову. Торчали дорогие австрийские лыжи и лыжные палки, в углу скромно лежали теннисные ракетки и белые кроссовки, на гвозде висели эспандеры. Может, я бы и сник при виде многочисленных снарядов, развивающих мышцы, но моим вниманием завладели четыре ящика, оставшиеся, видно, от старого кухонного буфета. Медикаменты в них валялись в беспорядке. Здесь имелись залежи аспирина, будто семья Искренова вечно болела жестоким гриппом; растворимые таблетки витамина «C», капли для ушей и носа, импортные лекарства от головной боли, пипетки, пожелтевшие пластмассовые спринцовки разового пользования, несколько упаковок с инъекционными иглами, флаконы с безобидным рудотелем. Ничего особенного. Один стеллаж был застлан слегка выцветшей картонкой, и я не поленился ее приподнять. Покрытый прахом и забвеньем, зеленоватый листок словно мне подмигнул, и на нем отчетливо выступила надпись по латыни: «Sinophenin». Своим дамским почерком профессор Колев написал мне длинный список чудодейственных промазинов. На пятом месте в нем скромно значился «Sinophenin».

Чувствуя, что мне становится дурно от волнения, я не вскрыл ни упаковку, ни пузырек с роковыми, не признающими алкоголь таблетками. Взял только описание дозировки и способа употребления на английском, французском и немецком языках. Свернул бесценную находку и спрятал ее во внутренний карман, ближе к сердцу. Пять раз сделал глубокий вдох и выдох и вернулся в гостиную. И еще в одном я был уверен: или Анелия Искренова рассеяна до глупости, или она действительно не подозревала о существовании чудотворного снадобья, называемого «Sinophenin».

– Ну, как провели время в кладовке? – спросила она меня по-свойски.

– Я повеселился.

– Жаль, если вы не обнаружили никаких улик.

Ее сожаление было неподдельно искренним (эта женщина и вправду с полным безразличием относилась к своему мужу). Она переоделась в темно-синий костюм, который при приглушенном освещении казался траурным.

– Желаю вам успеха! – бросила она на прощание. – Надеюсь, что мы с вами больше не увидимся.

– Именно этого я и не могу вам обещать, – сказал я и галантно поклонился.

(13)

Шеф поточил все карандаши – разноцветные, совсем новые, они торчали в металлической вазочке на письменном столе, как колючки ежа. Если Шеф чинит карандаши, значит, у него хорошее настроение; но это, в свою очередь, означает, что он распек кого-то из своих любимых подчиненных. Чужая подавленность всегда вызывает у него прилив благосклонности.

– Как Колев? – спросил он радушно.

– Великолепно. Он вспоминал о тебе с самыми теплыми чувствами. Предложил выписать тебе рецепт на целительный синофенин. Сказал, чтобы ты принимал его раз в день по две таблетки с тремя полстаканами водки. И просил тебя звонить, дабы удостовериться, как ты себя чувствуешь.

– А ты большой юморист, Евтимов, – произнес нараспев Шеф. – Почему бы тебе не опубликоваться в сатирическом журнале?

– Потому что ты отправишь меня досрочно на пенсию, а у меня в доме три женщины… И пенсия мне тоже нужна.

Шеф морщится – он снова воспринимает мои семейные неурядицы как личный упрек (а может, Божидар действительно понимает, что мне нелегко). Начитавшись детективной литературы, люди думают, что наша работа сводится к решению усложненных, логического порядка, задач и что следователь, подобно Ньютону, выжидает, когда упадет с дерева яблоко и ударит его по думающей голове. Это совсем не так. Основные практические действия по расследованию преступления выполняются оперативными службами. По сигналу или согласно указанию они разыскивают преступника, а в случае необходимости следят за ним и собирают вещественные доказательства. Задача следствия – использовать неопровержимые факты, выяснить все детали и заставить преступника сознаться. Потом следователь обязан выявить мотивы (социальные и психологические), побудившие обвиняемого совершить преступление. Как и адвокат, следователь – лицо независимое, пользующееся юридической неприкосновенностью, и никто не имеет права и не может на него воздействовать. Последнее, окончательное решение принимается им сообразно с законом, доказательствами и собственной убежденностью!

Поэтому наша работа, хотя и предопределяет чью-то судьбу, в общем-то скучная. Что касается дела о ПО «Явор», то в данном случае технические службы поработали отлично. Они представили подробный и неопровержимый фактический материал; вот почему Карапетрову удалось сравнительно легко прижать Искренова к стенке. Но даже если бы имелись сведения о каких-то особых контактах Искренова с Безинским, все равно у оперативных служб не было повода рыться в этом мусоре. Как и не было необходимости проводить прямую связь между почти доказанным убийством, полузабытым самоубийством и неистовым желанием Искренова предоставить рынок сбыта двум австрийским фирмам. Мое положение выглядело почти отчаянным, и Божидар не мог этого не заметить. Сейчас мне приходилось быть одновременно следователем и кем-то вроде инспектора уголовного розыска, самому находить доказательства и логически их связывать. Шеф – педант, но он не осмелился сделать мне замечание. В принципе, произведя обыск в доме Искренова без санкции прокурора, я нарушил закон. Божидар старался уйти от нашего разговора, ему было приятнее и удобнее вести умилительную беседу о Колеве.

– Профессор рад, что ты стал моим начальником, – подыграл я ему, – он считает, что это естественно и справедливо.

– А если Колев ошибается? – спросил неожиданно Шеф.

– Заключение судебно-медицинского эксперта точное и категоричное. А как тебе известно, Колев – великий спец по ядам. Даже мясо в винном соусе его не так интересует, как смертоносная сила некоторых химических элементов.

Пронзительно зазвенел телефон. Шеф поднял трубку и швырнул ее на рычаг, тем самым дав понять своей секретарше, что занят. Я почувствовал себя польщенным, словно мне сделали комплимент.

– Что ты думаешь делать?

– Перечитаю снова Жоржа Сименона.

Божидар даже не улыбнулся.

– Я серьезно, Евтимов.

– Я должен опросить свидетелей. Карапетров меня обнадежил, что это будет несложно. Их трое: супруга Искренова, его личная секретарша из ПО «Явор» и один работяга-удалец, частник-автослесарь, который оказывал Искренову мелкие услуги. Все они были знакомы с Безинским и поддерживали с ним контакт. Мне остается выяснить, имели ли они контакт с чудотворным синофенином.

– Я спрашиваю себя, – Шеф водрузил очки на нос и испытующе посмотрел на меня, – случайно не опечатана квартира, в которой проживал Безинский?

Собственное прозрение показалось ему гениальным, и по его лицу медленно расползлась надменная улыбка.

– Квартира Безинского опечатана случайно, – ответил я спокойно. – У него нет ни братьев, ни сестер, ни прочих наследников… или по крайней мере наследников, о которых он знал. Мать у него умерла три года назад, поэтому райсовет еще не распорядился его имуществом. Они выжидают, вдруг объявится какой-нибудь двоюродный брат. Плохо то, что я уже побывал в этой мансарде; изнутри она напоминает склад Корекома. А еще хуже то, что наши ребята распотрошили ее, как терем-теремок, но, к твоему сведению, не обнаружили ни пузырька с таблетками, ни бесценной упаковки из-под синофенина. Мы даже разобрали телевизор и люстру, рылись в отдушинах – и ничего.

– А ты, оказывается, догадливый, Евтимов, – разочарованно выдавил Шеф.

– Такая уж у меня работа, – ответил я. – Я не начальник, приходится быть догадливым.

– В одном ты прав, – протянул он задумчиво, – бумажка, что ты нашел в кладовке Искренова, еще не доказательство. По крайней мере ее нельзя предъявить суду как вещественное доказательство. Действительно, рановато прижимать Искренова. А как он держится?

– По-дружески… Мечтает сблизиться со мной.

– В смысле?

– Словоохотлив, и я ему не мешаю зализывать свои душевные раны. Самое отвратительное, что он всегда говорит правду – как о собственной персоне, так и обо всех нас. Порой настолько правдив, что мне становится не по себе. Как я тебе уже говорил, у него даже есть собственная философия…

– А у тебя что есть, Евтимов?

– Надежда, – ответил я со вздохом. – Надежда, что я скоро уйду на пенсию.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

(1)

Мастерская Чешмеджиева находилась за районом Орландовцы, неподалеку от Центрального кладбища с его величественным дыханием, однако от нее вовсе не веяло печалью. В конце перекопанной зеленой улочки цвели липы, кругом носился благословенный аромат весеннего обновления.

Просторное помещение выглядело изнутри как миниатюрный автосервис, оборудованный по последнему слову техники: бросались в глаза мощные лампы для сушки краски, на полу лежали домкраты с пневматическими подъемниками, тонко жужжал компрессор. Поблизости крутились несколько развеселых парней; на них были красивые комбинезоны и матерчатые шапочки с эмблемой «Мальборо». Я спокойно поставил «запорожец» в глубине двора, и никто не обратил на меня внимания.

– Где я могу найти Илию Чешмеджиева? – остановил я какого-то мужчину.

– Это твоя колымага? – Он приветливо кивнул в сторону Росинанта.

– Моя.

– Ну, тогда ты должен знать, что здесь тебе делать нечего. Ты, шеф, лучше обратись в государственный автосервис. Там очередь, да и крадут – зато дешево.

– Почему же, приятель?

– Я и есть бай Илия, только мы тут горбатимся на Запад. Мы тебе не просто работяги, а настоящие артисты. Не сможешь оплатить мое искусство, зачем лишать семью отдыха на море. Вот поедешь на пару лет работать в Ливию, купишь себе «мерседес» – и тогда милости просим!..

– Я приехал не из-за машины.

– Так ты не тот ли доцент, которого мне обещал Пешка? Значит, это ты будешь готовить моего сына по истории?

– Я не доцент… Я полковник Евтимов.

Его глаза симпатично съехались к переносице, он почесал голову под шапочкой и стал напряженно всматриваться в мое служебное удостоверение. Потом лицо озарилось приветливой улыбкой – Илия мне простил! Он пригласил меня к себе, и мы поднялись по лесенке к веранде с заколоченными рамами и декоративными стеклами. Перед дверью строем стояли тапки и башмаки со стоптанными задниками, а в коридоре одиноко висело расписное блюдо с вмонтированными в него электронными часами.

Наверняка в доме работало отопление: в гостиной стояла невыносимая духота. Прыщавый подросток развалился в кресле и смотрел по телевизору фильм о каратэ с участием неотразимого Бруса Ли.

– Вот этого удальца будут готовить по истории? – осведомился я любезно.

– Понимаете, товарищ Евтимов, в армию попасть легко, а в университет – трудно. Разница, как говорится, небольшая, но существенная.

Паренек не обратил на нас внимания, пока отец назидательно не выставил его за дверь. К ужасу претендента на обучение в вузе бай Илия вырубил видеокассетник и выключил цветной телевизор. Я позволил себе нахально сесть в кресло.

– Выпьете немного виски?.. Да и фундук привезли мне вчера из Константинополя.

– Я не употребляю алкоголь, когда на машине.

– Эх, да вы… – погрозил мне шутливо артист Чешмеджиев и исчез.

Все в этой комнате выглядело безумно дорогим и безвкусным. Громоздилась резная, сделанная под старину мебель; диваны были обиты розовым плюшем; на стене висели два натюрморта, нарисованные, на мой взгляд, художником-маринистом. Разукрашенная дубовыми солнцами тумбочка, казалось, таила в себе множество секретов, но сверху на ней лежал открытый роман «Шогун» – сын бай Илии демонстрировал свою «любовь» к болгарской истории. Чешмеджиев быстро вернулся, неся две чашки с ароматным кофе, бутылку «Джонни уокер» и тарелочку с обещанным фундуком.

– Льда у меня нет, – сказал он, извиняясь, – но сын принесет холодной воды. Чем я могу быть вам полезен, товарищ Евтимов?

– Мне хочется поговорить об Искренове. Он был вашим приятелем, а также заместителем генерального директора производственного объединения «Явор».

Чешмеджиев пододвинул к себе стоявший рядом табурет и вздохнул. По его лицу было видно, что ему не хотелось говорить об Искренове.

– Я понял, что его упекли в тюрягу и он вышел в тираж.

– Я тоже это понял, только мне неизвестны другие подробности.

– Я уже давал показания. Искренов купил у меня «BMW», у него долларов – тьма-тьмущая.

– Да ну! А откуда он их брал?

– По его рассказам, экономил на командировках.

– Искренов действительно любил разъезжать, однако он жил и в Болгарии. Вы не усомнились в подобной бережливости?

Чешмеджиев мудро промолчал и снова почесал затылок.

– Искренов на самом деле оказывал мне услуги, товарищ полковник, но я ему возвращал сполна.

– Чем именно он вам помог?

– Организовал мне покупку мебели… из той, что поставляется во Францию. Дефицит, к тому же солидная вещь. А это тебе не фунт изюму!

– Я согласен.

– Я за все платил, у меня сохранились квитанции.

Бай Илия хотел было встать, но я его остановил.

– А какие услуги вы ему оказывали?

– Он направлял ко мне клиентов, с которых я не брал денег или обслуживал по дешевке.

– Только и всего? Эх, до чего бескорыстная дружба!

– Ну и мне кое-что перепадало. Он продавал доллары один к двум. Сейчас, в свете мирового экономического кризиса, «грины» идут по четыре лева за штуку. Так сказать, они мне достались задарма: бац – лев, два раза бацнешь – доллар. Ну и что?

– Сколько?

– Пардон… что «сколько»?

– Сколько вы «набацали» благодаря Искренову?

Чешмеджиев задумался, но не решился меня обмануть; понимал, что я пришел не из-за этого.

– Да тысяч пять-шесть… а может, и семь. Ваши органы их забрали.

– Люблю иметь дело с работящими людьми, – подбросил я. – Человеческое трудолюбие меня восхищает и порой обнадеживает. Нам тоже платят.

Он снова усмехнулся, желая показать, что ему стыдно.

– Что за персона этот Искренов?

– Странная птица.

– Я ничего не смыслю в орнитологии, и сравнение с пернатыми сбивает меня с толку.

– Хорошо, я скажу вам правду. Искренов негодяй.

– Любопытная манера характеризовать своих друзей!

– Мы никогда не были друзьями. Если я кого и ненавидел в своей жизни, так это армейского старшину и Искренова.

– Не потому ли, что Искренов заставлял вас много «бацать»?

– Нет, он унижал людей. Был со всеми любезен, но любил поизмываться. Сделает тебе услугу, а после прибирает к рукам – как вещь, как носовой платок. Я честный частник.

– Интересно знать, как вы с ним познакомились?

– Я дал объявление в «Вечерних новостях» насчет «BMW»: хотел за него шестнадцать кусков. Но не верил, что в Софии найдется дурак, который отвалит за блестящую колымагу такую деньгу. Ждал, когда спустится с гор какой-нибудь чабан. Однажды утром, прямо как вы сейчас, появился Искренов. Он был со своим шофером. Просидел у меня полчаса, после мы вместе обедали в ресторане Общества охотников и рыбаков. Он заказал салат из фазана. Много болтал, рассказывал о своей поездке в Индию. Я не понимал, чего от меня хочет этот тип. После третьей рюмки водки он наклонился ко мне через стол и сказал: «Даю десять тысяч!» Ну, я его послал куда надо. «Я предлагаю десять тысяч долларов, – говорит он, – а ты думай!» Я решил, что Искренов делает из меня дурака, что он из органов. И не на шутку сдрейфил. Он просек это и зазвал меня в ПО «Явор», чтоб я увидел, где и кем он работает. Цветанка, его секретарша, приготовила нам кофе и поднесла коньячку. «Цветана, – сказал ей Искренов, – для этого товарища двери моего кабинета открыты в любое время суток». Мы с женой думали два дня, прикидывали и так и сяк, все соображали и в конце решили не связываться с валютой. Искренов заплатил наличными, в левах… вот.

– Вы с женой проявили похвальную готовность к самопожертвованию.

– Понимаете, денег у меня и так навалом. Но вот эти руки – золотые. – Бай Илия покрутил кистью правой руки, украшенной массивной серебряной цепью.

– У меня есть приятель, хирург, у него тоже золотые руки, однако за операцию по удалению аппендикса ему платят один лев двадцать стотинок.

– Я догадываюсь, куда вы гнете, товарищ Евтимов, но вы-то знаете, как у нас бывает. Я никогда не вымогал. Подчаливает, скажем, какой-нибудь хлыщ на «пежо», с полным карманом денег. Бай Илия, говорит, только ты можешь справиться. А чувство собственного достоинства нынче в цене, оно нынче самый дефицитный товар. Я имею дело исключительно с импортными красками, техника у меня как в западногерманском автосервисе. Все чинно и благородно. Ой, да мы забыли про виски!..

– Я уже сказал, что не буду пить. Каким образом Искренов унижал людей?

– У него были бешеные связи. Бог с ней, с валютой! Он устроил моей теще путевку в санаторий в Банкя, сделал жену директором гастронома. Обещал протолкнуть сына в университет. Младший вот увлекается археологией. Но, поскольку Искренова нет, придется платить доценту по десятке в час. Искренов никогда не отказывал, но делал это как-то…

– Высокомерно?

– Нет… с брезгливостью. Давал понять, что ты нуль, тряпка, которой вытирают башмаки. Но был невероятно деликатным, будь он неладен!

Лицо бай Илии исказилось выражением ненависти. Весеннее солнце играло на плюше кресел, отопление неумолимо работало, и гостиная напоминала роскошную сауну. Я проделал путь до Центрального кладбища не для того, чтобы здесь потеть.

– Вам знаком некий Павел Безинский, по прозвищу Покер?

Физиономия Чешмеджиева просветлела.

– Разумеется, он ездил на «ладе». Купил ее в подержанном состоянии на рынке.

– Значит, вы его машину тоже «бацали»?

– Нет, пардон! Покер никогда не попадал в аварию.

Эта деталь была важна, и я решил ее запомнить.

– Какие отношения были у него с Искреновым?

– Они ходили вместе как шерочка с машерочкой… не могли друг без друга.

– В смысле?

– У Покера была явная корысть: думаю, он сбывал валюту Искренова. Каждый день торчал у них дома, и иногда они его использовали как мальчика на побегушках. Я видел его как-то в магазине. У Покера был блат в продовольственных магазинах и в Корекоме, он мог все покупать в Корекоме на доллары. Но оба ненавидели друг друга!

– Но почему? Ведь они были вроде дружками!

– Покер хороводился с женой Искренова.

– Я вас не понял.

– Он спал с Анелией, но Искренов прикидывался дурачком.

– Неужто романтическая история?

– Вы видели Безинского? Он был красавец, мужик что надо, да и Анелия ничего себе… Может, это важно для вас: они иногда здесь ночевали. Наверху, на втором этаже, у меня есть комната для гостей.

– Важно. Но если Искренов сознательно прикидывался дурачком, это еще не повод для их взаимной ненависти.

– Выходит, что так. – Чешмеджиев посмотрел на меня взглядом слепца, который внезапно прозрел.

– Тогда каковы были мотивы их, так сказать, дружеских недоразумений?

– Я должен подумать, товарищ полковник, мне трудно сразу ответить.

– Вы правы, – успокоил я его, – к тому же у меня нынче болит голова. Старая мигрень дает о себе знать. Нет ли у вас случайно синофенина – это новое дефицитное лекарство. Сказочное средство от головной боли.

– Я могу вам предложить анальгин или пирамидон, но о таком даже не слышал.

Я внимательно следил за выражением его лица: на нем было написано искреннее удивление и вместе с тем сожаление, что он не может мне услужить.

– Не беспокойтесь, – ободрил я его, – оно есть у меня дома. Выпью с небольшим количеством водки, и все пройдет. Сегодня вторник… До пятницы подумайте хорошенько. Приходите ко мне в десять часов – вы, конечно, знаете куда?

– Буду точен, как лондонский Биг-Бен, товарищ полковник. А если у вас что-то случится с машиной – милости прошу.

– Но вы же не «горбатитесь» на Восток!

– Вы – дело другое: у каждого правила есть исключение.

В коридоре я чуть было не наступил на толстого рыжего кота, который тоже не обратил на меня внимания. Все в этом доме, казалось, преисполнены чувства собственного достоинства. Деньги коварны, они развращают даже животных!

– Чешмеджиев! – Я остановился на пороге. – Вы еще не стары. Почему все называют вас бай Илией?

– Да потому, что я мудрый, товарищ Евтимов, – застенчиво улыбнулся Чешмеджиев и снова почесал голову под матерчатой шапочкой.

(2)

По телевизору показывали скучный многосерийный французский фильм «Фабиан из долины Дромы». Подсев поближе к настольной лампе, Мария задумчиво вязала; внучка и Вера ушли в кино: хотели посмотреть третью серию «Межзвездных войн». Я делал вид, что читаю сочинения отверженного старца Ламброзо. Он пытался мне внушить, что тяга человека к преступлению генетически оправдана и что каждому из нас в той или иной мере свойственно познание изначальности греха. «Человек – жертва самого себя…» – сказал Искренов. У меня перед глазами промелькнула его вялая, слегка презрительная улыбка.

Это было мое последнее дело, и я сделал ставку на свою профессиональную честь. Мне предстояло доказать, что Гончая – воинственный пес, что мой старческий нюх и ослабевшее восприятие не утрачены полностью и что я – пусть хромой, с облезшей от невзгод шерстью – все равно должен победить. Мне казалось, что со мной происходит что-то необыкновенное и неотвратимое, что если я не выдюжу, то нравственно ослабею и начну походить на пенсионера с подслеповатыми глазами, который по утрам ест тюрю, принимает витамины, а после весь день соображает, кого бы оклеветать. Человек без цели и без стремлений, разумный инвалид, чьи многолетние усилия пропали даром, – вот перспектива за вечное страдание, которую какой-нибудь доброжелатель назвал бы спокойствием!

Я чувствовал сначала растерянность и беспомощность, но потом всем моим существом овладел нервный подъем. Я горел желанием уличить Искренова, а это свидетельствовало о том, что я потерял свое самое ценное качество – объективность. Божественная мудрость состоит в том, что властелин духа никогда не бывает пристрастным, а холодно взирает на наши душевные корчи, позволяет нам быть целомудренными или грешить и после прощает нас или наказывает. А коли я субъективен, то облечен ли я реальной властью над другими?

Этот вопрос пугал меня, мешал думать, умалял мой богатый опыт, душил прозрение в объятиях необъяснимой пристрастности. Уйдя с головой в следствие, я пребывал в состоянии какого-то блаженства. Пока Искренов рассказывал о себе, пока обнажал передо мной свое нравственное уродство, я молчал, но уже тогда чувствовал, что он мне необходим. Этот человек заставлял меня раздваиваться, я ощущал в своих мыслях его коварное присутствие, и мы оба превратились в одно целое. Не знаю, ненавидел ли я Искренова: иногда его цинизм вызывал во мне отвращение, потом он казался симпатичным, но самое главное – я был не свободен! Я испытывал потребность в его словах и в своем угрюмом молчании и был подчинен ощущению нашей целостности явно потому, что Искренову удалось меня покорить. Он был не просто воплощение зла – он пытался меня убедить, что ему знакома философия зла, совершенный образ насилия, против которого я восставал всю свою жизнь. Мы оба были закрепощены – он в убогой камере предварительного заключения, а я – в камере свободы. Судьба свела нас вопреки нашей несовместимости, и мы словно стали составными частями одного неразрешимого противоречия. Мой бывший зять говорил, что знаки плюс и минус образуют в микромире гармонию. «Любое преступление пробуждает в нас оптимизм, – сказал как-то Искренов, – потому что оно вселяет веру, что есть с чем бороться и есть что победить. Без зла человеческое общество распадется!»

Но я смутно боялся другого, в моем подсознании витал вопрос: «А может, я завидую Искренову?» Я никогда не испытывал влечения к сомнительной власти денег, роскошь и изысканные удовольствия были противны моей натуре; мне не интересно играть в теннис или в азартные игры, меня не манит экзотика необъятного мира, ибо я не люблю ездить. Я завидую… но чему? Я знал ответ и, вспомнив сейчас о нем, весь покрылся потом. Искренов позволил себе смелость переступить правила, которые я возвел в культ и которые стали смыслом и предназначением моей нелегкой жизни. Искренов проявил воображение и мог выбирать; он испытал сомнения и освободился от них!

А что, если потрепанный временем старец Ламброзо прав, что, если за моим стремлением преследовать и ловить на самом деле скрывается боязнь согрешить? Что, если мое право умело раскрывать и обличать чужое преступление объясняется отсутствием права совершить самому преступление? Кому я хотел доказать свою человеческую правоту – Искренову или другой, подлой своей половине, которую Искренов сумел во мне пробудить? Я был измучен своей жизнестойкостью и сомнениями.

Мой гуманный долг заключался в том, чтобы сделать все от меня зависящее и доказать, что Искренов – человек, который не способен на убийство. Но исподволь, со всей свойственной мне страстностью я выискивал те факты, которые доказывали, что Безинский не был способен на самоубийство. Своим поведением Искренов мог меня провести или постараться растрогать. Обволакивая удивительным по своей циничности откровением, он будто специально меня провоцировал. Играя на нашей несовместимости, Искренов все-таки поступал нравственно – он давал мне шанс понять до конца или его, или самого себя!

– Давай ложись! – произнесла у меня за спиной Мария. – Детская передача уже была, и детям пора спать.

– У меня нет времени! У меня совсем нет времени… – сказал почему-то я, хотя у меня был целый месяц, чтобы возненавидеть себя или утешиться.

(3)

Яркое, ослепительное солнце врывалось через открытое окно. Железные решетки рассекали свет, и на моем письменном столе обозначились ровные прямоугольники; сплетение теней образовывало какой-то загадочный символ, напоминавший человеческую несвободу. Передо мной лежали в ожидании листы белой бумаги. Все мое тело охватывала приятная истома. Пахло зеленью и влажной землей; кусочек неба, который виднелся в окне, был величиной с носовой платок и казался блекло-голубым и нежным. Накануне дождь окропил лик города.

Женщина, которая сидела напротив меня, была красива какой-то болезненной красотой. Наше молчание длилось более минуты, она терпеливо ждала, и пальцы ее нервно теребили ручку кожаной сумочки. Цветана Манолова не похожа на секретаршу; она, скорее, напоминала юную интеллектуалку, которая увлекается драмой абсурда. Ее волосы, рыжие, с отблеском чистой меди, составляли необычный контраст с глазами нежно-зеленого цвета, точно освещенная солнцем поляна. На ней был скромный приталенный костюм; она показалась мне немного близорукой, хотя очков не носила. Ее лицо выражало кажущуюся деловитость, строгость и приятную одухотворенность.

– Вы работали вместе с подследственным с семьдесят девятого года, – начал я неохотно. – Что за человек ваш начальник?

– Я уже давала показания.

– Вы их давали, но не мне.

– Товарищ Искренов был необыкновенно благородным и доверчивым человеком.

– Странно. Все свидетели утверждают обратное.

Манолова порылась в сумочке, достала смятую пачку «HB», вопросительно взглянула на меня, и мне пришлось предложить ей огонек своей зажигалки.

– Люди трусливы и неблагодарны: если с ближним что-то стрясется, они предпочитают о нем забыть. А если их заставят припомнить развенчанного начальника, они торопятся отгородиться от него и говорят о нем с омерзением. Никто не любит своих бывших благодетелей, и нет ничего более грустного и поучительного, чем утерянная власть!

– Ваши суждения в какой-то степени верны, но вы не ответили на мой конкретный вопрос.

– Камен… – Она на мгновение смутилась. – Личность исключительная. Он любил делать услуги. Нет, слово «услуга» не подходит – он любил делать добро. Он был удивительно жизнерадостным человеком и не мог терпеть несчастий. Если что он и ненавидел, так это собственное и чужое несчастье! У нас работает одна женщина, плановик, ее ребенок получил осложнение на сердце. Он увидел, как она плакала в коридоре перед дирекцией, и все устроил – мальчика отправили во Францию. Ему сделали операцию, и сейчас он жив и здоров. Камен ничего не потребовал взамен. Я вспоминаю, как он тогда сказал: «Слезы меня унижают, а людское горе словно упрекает, что я живу!» Он раздаривал себя, как принц, неизменно пребывал в хорошем настроении, улыбался, все в Объединении его любили, тянулись к нему. Его окружали друзья…

– Несколько дней назад Искренов признался, что у него никогда не было друзей. У него сугубо рациональный подход к подобного рода человеческим отношениям.

– Он нарочно ввел вас в заблуждение. Камен дружил с самыми разными людьми, и я не могла найти этому объяснения. Но некоторые из них были действительно порядочные и, как правило, интеллектуалы. Его знала вся София, он общался с писателями, художниками, с коллегами из генеральной дирекции, я знаю, что у него в гостях бывали даже министры. Остальные его знакомые – мелкие мошенники, картежники, частники, был полон энергии, работал много и с увлечением. Поверьте, он преобразил ПО «Явор». И если в магазинах продается приличная, я бы сказала, современная мебель, то это прежде всего заслуга Камена Искренова.

Она вдруг помрачнела и погасила в пепельнице недокуренную сигарету. На кончике фильтра остались следы серебристой губной помады.

– С каких пор вы в интимных отношениях с подследственным Искреновым? – Мой вопрос прозвучал грубо, но я вызвал секретаршу заместителя генерального директора не для того, чтобы делать ей комплименты. Ее взгляд стал неожиданно жестким, в зеленых глазах мелькнуло нескрываемое презрение.

– Я стала его любовницей осенью восьмидесятого года. Я не была первой и никогда не питала иллюзий, что буду последней. Я уже говорила, что Камен был жизнерадостным, неунывающим человеком, и я не могу представить себе кого-то другого, кто бы смог так меня увлечь и целиком подчинить. Он всегда нуждался в людях… Мы виделись каждый день, на службе; утром я варила ему кофе и ждала, когда он придет. На самом деле я ждала его постоянно, даже когда он находился в своем кабинете, даже когда знала, что он с другой…

– Искренов поделился со мной, что почти насильно добился вашей взаимности. Как тогда можно объяснить чувство привязанности, которое вы к нему испытываете?

Цветана Манолова побледнела, ее глаза затуманились от ненависти ко мне, а это ей шло. Она закурила новую сигарету и что есть силы сдавила ее пальцами. Я ее не торопил.

– Постараюсь объяснить. Камен мог быть грубым и нежным, сердитым и ласковым и всегда поступал по-своему. Он был эгоист и в то же время самый непритворный человек, которого я когда-либо встречала. Более того, самый честный человек! Мой супруг – летчик, он груб до омерзения. Бывало, возвращается из командировки и привозит мне золотое кольцо, и в тот же вечер я нахожу в его чемодане пакет с дамским бельем, припрятанным для очередной любовницы. Камен никогда ничего мне не обещал, просто он не лгал. Он умел превратить мгновение в день, а день – в целую вечность…