Текст книги "Гончая. Гончая против Гончей"

Автор книги: Владимир Зарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

– Мне известна ваша феноменальная слабость к цифрам, – прерываю его я, – если прибавить к ней и ваше врожденное любопытство… не запомнили ли вы случайно номер черной «волги»?

– Конечно, я прочел номер, но… – Пешка смотрит на меня с отчаянием наказанного пацана и я чувствую, что он не лжет, – к сожалению, гражданин следователь, мания у меня такая, что я не запоминаю номер, как он есть, а складываю цифры и запоминаю результат. «Волга» была С… ЛК, сумма цифр – сорок девять.

Мы оба разочарованно вздыхаем, оба злимся на неполноценность его мании. Я кое-что узнал, но это «кое-что» – такой абсурд, такая абстракция, что ребята из технических служб схватятся за голову: «Старик совсем выжил из ума, учит нас сложению до сорока девяти!»

Пешка беспомощно глядит на меня, он надеется на мою опытность и жаждет мне помочь.

– Встречался ли Бабаколев когда-нибудь еще с этим человеком из высшего эшелона?

– В моем присутствии только еще один раз, гражданин Евтимов, Христо держал меня на расстоянии… Это было в ноябре прошлого года, тогда они виделись перед японским отелем, и потом этот шишка укатил на своем «пежо».

– На «пежо-504»? – Я чувствую, как внутри у меня все холодеет.

– Да, точно… голубого цвета! – восклицает Пешка, радуясь, что помог мне и особенно себе, и с наслаждением затягивается.

– Как выглядел незнакомец?

– Приличный человек около шестидесяти лет, симпатичный, элегантный, волосы с проседью, как у вас, высок и сухощав.

– Может, это и был я, а, Илиев?

– Вы опять шутите, гражданин следователь, – доверчиво смеется Пешка. – Вы меня извините, но ваша элегантность немножко поизносилась… тот шишка был одет в шмотки из валютного магазина, словом – крупная рыба.

«Пешка тоже принимает меня за мелкую рыбешку, – довольно думаю я, – это хорошо!» Я обожаю, когда меня недооценивают, чужое презрение вселяет в меня бодрость и оптимизм; преувеличенное внимание к моей личности подавляет меня, умаляет в собственных глазах, мешает думать. Наверное, сопротивление, которое оказывает человеку жизнь, создало у него внутреннюю потребность приручать, а Пешка – умное и опасное животное.

– Что же было потом? – равнодушно спрашиваю я.

– Потом тот человек укатил на «волге», а Христо вернулся к грузовику, влез в кабину, оперся на баранку и минут десять молчал, как испорченный телевизор.

– Выглядел ли он испуганным?

– Я бы не сказал, гражданин Евтимов, Христо трудно было испугать… он показался мне скорее измученным и расстроенным. Он молчал так долго, что мне уже стало не по себе. Докурив сигарету, он, наконец, произнес: «Пусть будет что будет, Пешка, не могу я и все! Отказал я ему и мне сразу полегчало!»

– Вы уверены, что он сказал именно это?

– Подписываюсь обеими руками, гражданин следователь!

Чувствую, как меня охватывает меланхолия, ощущение вины постепенно овладевает всем моим существом. Двадцать второго января, разговаривая со мной у нас дома, Бабаколев упомянул о некоей «грязной истории», которая не давала ему покоя, мешала жить. Наверное, тот «шишка» хотел, чтобы Христо совершил что-то мерзостное, и после встречи со мной Христо решил ему отказать. По словам Пешки, ему полегчало; он испытал душевное очищение, но «шишка», наоборот, закручинился, потому что его таинственные намерения провалились. И тогда…

– Мы посидели так, в унылом молчании, – донесся до меня ясный, бодрый голос Пешки, – а потом Христо дал газ, привез меня на остановку трамвая и отрубил: «Проваливай, Пешка, сегодня вечером нет у меня настроения идти в ресторан… увидимся завтра!» Я был здорово разочарован, гражданин Евтимов, больше всего на свете ненавижу, когда откладывается какое-нибудь удовольствие! Послал я его подальше и пешком добрался до корчмы «Кошары». Опрокинул там в одиночестве три рюмки ракии, четвертую я уже принял за дружка и разговорился с ним – ну, стал болтать сам с собой. Стало уже где-то половина седьмого, я знал, что Пепа-Подстилочка работает в ночную смену… чем можно было занять себя в холодную погоду вечером? Пошли-ка, Пешка, сказал я себе, в кино, ты уже смотрел фильм о полицейском из Беверли-Хиллса, но повторение не только мать учения, но и мать удовольствия!

Он гасит окурок в нашей общей стеклянной пепельнице, поддергивает штанины и улыбается мне – доверчиво и выжидательно. Он уверен, что сейчас я скажу: «А ведь сеанс, Илиев, был с семи до девяти, а вы сказали, что с восьми до десяти, не так ли? Как это вы с вашей потрясающей памятью не запомнили такую мелочь?» Но этого не будет: я, слава богу, тоже тертый калач! Сделав фатальную ошибку – спутав время сеанса, он не повторит ее – не станет отрицать очевидное, а примется водить меня за нос, в моем же возрасте всякое заблуждение опасно.

– Помимо пассажира черной «волги», встречался Бабаколев с кем-либо, кто произвел на вас впечатление?

Пешка глубоко задумывается, затем вдруг радостно улыбается, словно открыл новый закон квантовой механики.

– Этой осенью – кажется, в октябре – он два раза водил меня в бар «Кристалл», и туда приходила одна кошечка, но не из уличных! Я так и не понял, где он ее закадрил, но девочка была высший класс – ухоженная, элегантная, надушенная духами «Диор», из тех кошечек, что сладко так мурлычат, пока однажды не выпустят когти и не царапнут тебя через всю физиономию. Они уходили на соседний столик и выпивали по бокалу кампари. Платил Христо, а кошечка все приглашала его в гости.

– Как выглядела «кошечка»?

– Высокая, худенькая, нежная, как тростинка…

– Какие у нее глаза?

– Большие, твердые и пышные.

– Я спрашиваю вас с глазах, Илиев, – обрываю я его, – о глазах, которые называют зеркалом души!

– Голубые, – мгновенно поправляется Пешка, – очень красивые и удивленные. Знаете, гражданин следователь, есть такие люди – глаза у них всегда удивленные, будто на что они ни посмотрят, все их изумляет.

– Что-нибудь в их отношениях произвело на вас впечатление?

– Девочка приглашала Христо в гости, но делала это как бы свысока, а потом всегда уходила. По-моему, он здорово в нее втюрился.

– Вы, Илиев, большой психолог – как вы поняли, что Бабаколев влюблен?

– Да это же видно, гражданин Евтимов: влюбленный всегда глупеет! А Христо совсем сдурел – втюрился в девочку из высшего эшелона!

Пешка с рассеянным видом вертит в руках спичечный коробок, показывая, что ему ужасно скучно или что он уже проголодался. Испытываю неприятное чувство, что сегодняшний допрос ему понравился, что я дал ему возможность «выложить» именно то, что он надумал в тишине своей камеры.

– Скажите, Илиев, – спрашиваю холодно, – почему вы убили Бабаколева?

Выражение изумления облагораживает черты его лица, их портит лишь рот, разинутый, как у рыбы, вытащенной на сушу. В этот миг его не интересует моя поизносившаяся элегантность, он чувствует, что его приперли к стенке, и не знает, как реагировать.

– Опять двадцать пять… зачем мне было его убивать, гражданин следователь, ведь он был такой хороший человек?!

Эти два слова – «хороший человек» – начинают резонировать в моем пенсионерском мозгу, и я решаю их записать на листе бумаги.

– Рад, что вы так считаете, – произношу мягко, – но Христо нет в живых, а имение вы, Илиев, тут, передо мной!

Встаю из-за стола, подхожу к окну и поднимаю шторы. Из труб соседних домишек мирно вьется дым: он висит в прозрачном воздухе, как нарисованный. Иногда жизнь настолько грязна, что у тебя светлеет на душе даже при виде дыма!..

(12)

Я где-то читал, что целый ряд великих открытий был сделан во время сна. Менделееву снилась ныне известная всем таблица – так он проник по другую сторону видимого мира, прозрел его гармонию и построил его в соответствии с атомным весом химических элементов. Мой сон не был божественным откровением, наоборот, – он показался мне наивным и элементарным. Я находился у водохранилища, закинул удочку и увидел, как в прозрачной воде к приманке плывет большая рыба. Она приближалась плавно и красиво, но в последний момент ее обогнала какая-то невзрачная уклейка. Выхватив удочку, я закинул ее снова. Вода была прозрачной, как воздух, где-то в глубине вновь появилась тень большой рыбы, я сгорал от охотничьего азарта, а кто-то бубнил мне что-то о человеке из черной «волги», утверждал, что он наркоман, и это не давало мне сосредоточиться. Проснулся я с неясным чувством разочарования, как будто ловил пустоту. Сев в постели, не зажигая света, я осознал, что мой сон – метафора, сложное переплетение известного и неизвестного, в глубине которого скрывается Большая рыба.

Нашарив босыми ногами шлепанцы, я поднялся и пошел к двери, оставив позади тихое дыхание Марии, ее беспомощность во сне, которая в молодости меня просто опьяняла. Белизна кухни ослепила меня, было полпятого, я знал, что не смогу больше заснуть, но заняться было нечем. Бессонница – особый вид одиночества; чувствуешь себя преданным самыми близкими людьми – они блаженно отсутствуют, отдавшись своим подсознательным влечениям, все они в тебе, но ты один в пустоте знакомого мира, твоя исключительность тебя подавляет, потому что не с кем ее разделить. Я сварил кофеварку крепкого кофе, побрился, чувствуя себя обманутым, как будто нынешний день, еще не родившись, уже кончился.

Мне не давало покоя то, что я вчера узнал от Пешки. Я был уверен, что он говорил правду: правда, подобно женскому наряду, частенько служит красивой упаковкой для лжи. Но сколько бы я не размышлял, я неизменно приходил к выводу: за несколько месяцев, проведенных на воле, Бабаколев не смог бы подружиться с человеком из «высшего эшелона», а тем более познакомиться и влюбиться в избалованную девушку, которая упорно приглашала его в гости.

Христо был стеснительным по натуре, не мог также похвалиться ковбойской внешностью или дядюшкой в Америке – он был неудачником, бывшим заключенным, аутсайдером, освободившим даже родственников от обязанности его любить. Он отошел ото всех, уединился в мрачном шоферском общежитии, и его тяга к общению удовлетворялась единственно присутствием Пешки. Уже само их равенство перед судьбой было основанием для близости. Перед господином из черной «волги», а тем более перед дамой с небесно-голубыми глазами он должен был чувствовать себя бедным и незначительным, неравным, следовательно, и несвободным! Насколько я его знал, он был горд до самовлюбленности и всегда поступал в соответствии со своими собственными принципами. Что заставило его подчиниться этим самодовольным людям, какую пользу могли извлечь они из знакомства с этим меченым, опозоренным человеком?

Христо намекнул мне, что знает одну «грязную историю». Эти слова, словно Большая рыба в моем сне, вертелись вокруг да около в моем мозгу, но на приманку клевала одна мелочь. Он не захотел поделиться с Пешкой: вероятно, опасался как бы не испачкать словом что-то сокровенное, осквернить какую-то чудом спасенную святыню. Наверное, он сочувственно слушал излияния друга, возмущался порядками в детской трудовой колонии, примирился даже с его предательством во врачанской тюрьме, считал его невинно пострадавшим, но про себя ничего не рассказывал – молчал, как испорченный телевизор. Приходилось рассчитывать исключительно на личные впечатления Пешки. «Девочка приглашала Христо в гости, – сказал он, – а потом всегда уходила». Следовательно, встречи с Бабаколевым девушку забавляли, ей были приятны его неумелые чувства, они льстили ее женскому самолюбию, но эмоционального влечения к нему она не испытывала. А что испытывала? Жалость, сострадание, благодарность? Благодарность… я почувствовал, что покрываюсь жарким потом, в голове у меня прояснилось, мне стало вдруг понятно, что я уже давно знаю нечто, что непрестанно от меня ускользает, ибо кажется безумным и нелепым.

«Считай, дурень, овец – до ста!» – приказал я себе, сделал глоток кофе и принялся мерить шагами кухню. Сейчас все вокруг – сверкающие кафельные плитки, белая скатерть, электрическая плита, холодильник, занавески – показалось мне тюрьмой, от строгого порядка в которой веяло холодом. Я дернул на ходу скатерть, чтобы нарушить безукоризненность ее линий – мне была нужна анархия, видимая – пусть и временная – перемена, порядок мешал мне думать.

«Кто мог бы испытывать благодарность к неудачнику Бабаколеву?» – спросил я себя, и вдруг меня озарило: дело о наркоманах! Не напрасно в моем идиотском сне чей-то голос нашептывал мне в ухо: «Человек из черной «волги» – наркоман!» В деле, которое я вел семь лет назад, были замешаны три девушки… одна из них – Жанна или Жасмина (память моя стала в последнее время дырявой, как старое решето) – была очень красивым, голубоглазым и капризным существом. Отец ее работал в министерстве легкой промышленности, а Христо был его шофером. «А если Бабаколев еще тогда был влюблен в Жанну, еще тогда сознавал безнадежность своего чувства и именно поэтому принес себя в жертву?» Его упорное желание взять всю вину на себя меня удивило: филантропия и доброта были заложены в его характере, но по какой-то неведомой причине они предстали передо мной в гипертрофированном виде. Семь лет назад я не смог понять мотивов такого поведения, но сейчас уже знал, кто может испытывать благодарность к бывшему заключенному. «Нет ничего коварнее неоплаченной благодарности, – подумал я, – она или стремится нас унизить, или оборачивается своей противоположностью – омерзением».

Я выпил залпом остаток кофе, потом, не сознавая, что делаю, побрился во второй раз, порезался, но боль от ранки доставила мне удовольствие. Было полшестого, а архив следственного управления открывался в восемь. Я чувствовал себя настолько взвинченным и нетерпеливым, что справедливо себя упрекнул: «Ты, Евтимов, и в самом деле Гончая… жестокий человек!»

(13)

Я все убрал с письменного стола, даже пишущую машинку и пепельницу, потускневшая полировка делает его похожим на слепца. На столешнице – три фотографии девушек, проходивших по делу о наркоманах, а также – на всякий случай – и старая фотография Веры, когда она еще была студенткой. Перекладываю их и так, и сяк, как какой-нибудь колдун, потом закуриваю, чтобы превратить ожидание в привычные действия, в знакомое удовольствие. Наконец, дверь открывается и в кабинет входит Пешка. Лицо у него заспанное, он еще не завтракал – сейчас он похож на недовольного малыша. Он пытается выдавить из себя улыбку, но у него это не получается; я же, напротив, сама приветливость, боюсь только, что руки дрожат.

– Илией, – голос мой предательски срывается, – вам знакома какая-либо из этих «кошечек»?

Он медленно и равнодушно подходит к столу, смотрит на лежащие на нем снимки, и вдруг глаза его вспыхивают.

– Это та девочка, с которой Христо встречался в баре «Кристалл»! – Его корявый палец указывает на мечтательное личико Жанны Панайотовой, отец которой, как мне кажется, стесняется ездить на черной «волге».

– Вы уверены, что это она?

– Как бы на нее вышли? – спрашивает Пешка вместо ответа.

Он глядит на меня с восхищением, которое словно враз обновляет мой поношенный костюм.

– Сегодня допроса не будет, – говорю жизнерадостным тоном, – но это не мешает мне угостить вас кофе.

В какое-то мгновение мне кажется, что в глазах у него мелькнула ирония, но в следующий миг он наклоняет голову, поправляя воображаемые стрелки на брюках.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

(1)

Все лампы в гостиной были зажжены, эта праздничность позволяла заметить, что стены у нас закопченные, мебель старая, обивка кресел истерлась. Раздвижной стол ломился от яств, напоминая мне кулинарную выставку, хрустальные бокалы сверкали, тончайший фарфор тарелок излучал свет, для пущей красоты горели три свечи. От всей этой роскоши веяло торжественностью и страхом.

Никто из нас не мог найти себе места – женщины сновали туда-сюда, складывая салфетки, расставляя стулья, поднося овальные блюда с закуской. Мы должны были понравиться гостю, и это заставляло меня испытывать чувство стыда. Элли была необычайно тихой и молчаливой. Сидя напротив телевизора, она глядела на пустой экран: телевизор мы выключили. Мария распустила волосы и надела выходное платье, Вера нервно прохаживалась возле двери, словно абитуриентка в ожидании своего первого бала, а я, одетый в самый траурный свой костюм, ожесточенно курил. Мне разрешили курить в гостиной, потому что мы все знали, что сегодня праздник, что должно произойти что-то красивое и нужное. Мы просто обессилели от волнения, но самое неприятное – в непривычной расстановке мебели в гостиной, в самом ее воздухе я ощущал присутствие Симеона. Мне всегда был по душе тот ужасный беспорядок, который так непосредственно создавал мой бывший зять. Я посмотрел на Веру: побледневшая, испуганная, она была прекрасна. Ее серые глаза светились, как жемчужины, тонкая, изящная, одухотворенная, она напоминала хрупкую статуэтку, которая каждую минуту могла разбиться. Я яростно затягивался, но никто не обращал на меня внимания, чувствовал я себя уставшим и измотанным, словно вкалывал целый день, а мы из-за всех этих треволнений вообще не ездили на дачу.

В среду вечером Вера сказала нам, что прошло второе бракоразводное дело ее нового друга и что она позволила себе пригласить его в гости. Мария выронила из рук вязанье, я сложил газету, которую только что развернул, воцарилась напряженная тишина, в которой слышался лишь голос телевизионного комментатора. Вера умоляюще посмотрела на меня – порой мольба человека тоже насилие! В наш скромный с устоявшимся бытом дом должен был войти чужой человек со своими ботинками и запахами, со своими мыслями и привычками… три замка Марии не могут его остановить, и каким бы благородным ни был этот мужчина, все равно он являлся захватчиком и вором. Я почувствовал страх и душевную опустошенность и задал себе дурацкий вопрос: «Носит ли» Свилен шлепанцы?», истом подумал: «Мы встаем в шесть утра», как будто Свилен собирался у нас ночевать.

Я незаметно взглянул на часы и с надеждой сказал себе: «Может, не придет, все обойдется… И зачем мы приготовили столько отбивных, кто будет их есть?» Уловив мои мысли, Мария посмотрела на меня, потом поправила волосы и провела рукой по лбу, разглаживая морщины, придававшие умудренный вид ее красивому лицу. В этот момент резко зазвенел звонок, мы вскочили, в дверях столкнулись, я заметил, что у всех нас губы растягиваются в неловкие, деланные улыбки, три замка щелкнули один за другим… стоявший на пороге мужчина выглядел таким смущенным и беззащитным, что показался мне голым. В одной руке он держал букет роз, завернутый в целлофан и перевязанный ленточкой, а в другой» – пакет с фирменным знаком Дома моделей «Валентина».

– Очень приятно! Пашов, – представился он. Я машинально взглянул на его ноги: ботинки на них были огромными. Абсурдная мысль, что они могут быть сорок седьмого размера, пронеслась у меня в мозгу, я с ужасом ее прогнал. «Сходишь с ума, Евтимов! – сказал я себе. – Это не кончится добром!»

Руки у гостя были заняты, и он не знал, как с нами поздороваться – растерялся, на лбу у него выступили капельки пота. Так продолжалось целую вечность. Наконец, он, овладев собой, предложил букет Марии, затем, переложив пакет в правую руку, протянул его Элли.

– Это тебе, моя деточка!

– Познакомься с дядей Свиленом! – произнесла испуганно Вера.

– Почему же «с дядей»? – возразила Мария. – Товарищ Пашов еще так молод.

– Спасибо за подарок! – тихо сказала Элли.

– Почему вдруг «дядя»? – опять проговорила Мария, чтобы скрыть неясное разочарование. – Проходите, проходите, товарищ Пашов!

Мы долго жали друг другу руки, словно что-то обещали один другому. Потом Пашов снял бежевый плащ, под ним оказался элегантный серый костюм, сидевший на нем как-то неуклюже. Есть люди, на которых любая одежда – будь то спортивный, каждодневный или вечерний туалет, будь то конфекция или платье, сшитое по заказу у самого лучшего портного, – сидит плохо, словно от соприкосновения с ними сразу обвисает, теряет форму и новизну. Такие люди могут иметь фигуру Аполлона, быть обаятельными во всех отношениях, но одежда их не любит и все тут… Пашов был именно из таких людей. У него был высокий лоб, борода, как у Симеона, но на голове красовалась плешь, и вообще он казался чересчур громадным для Веры. В нашем доме все были худыми, костлявыми, бывший мой зять выглядел прямо-таки хилым, а сейчас Пашов заполнил собой буквально половину прихожей и, может, поэтому показался мне толстым. Я заставил себя не посмотреть снова на его ноги.

В дверях мы опять все столкнулись, потом долго уступали друг другу дорогу, наконец, вошли в гостиную, и я сразу закурил. У меня болела голова.

– Потом будешь курить! – прошипела Мария. – Пожалуйста, к столу, товарищ Пашов… сразу к столу!

Мы с Марией сели у окна, Вера с Пашовым расположились напротив, все продолжали искусственно улыбаться, будто бы знали какую-то большую тайну. Нужно было с чего-то начать, но никто не знал, с чего именно, Из супницы поднимался аппетитный пар, на блюдах лежала в ожидании закуска, одна из свечей тихо потрескивала. Элли развернула свой подарок: это был тирольский костюм, красивый и дорогой, но слишком уж отдающий фольклором и чересчур огромный для внучки, «Почему тирольский костюм? – спросил я себя. – Ведь сейчас зима!» Мы удивленно переглянулись, Элли выглядела разочарованной. Она аккуратно сложила юбку и жакет и снова завернула их в роскошную упаковочную бумагу.

– Ты растешь, к лету он будет тебе как раз впору, – ласково произнесла Мария.

– Спасибо, товарищ Пашов, – сказала Элли.

– Для аперитива у нас водка, – я взял положение в свои руки. – А на закуску – селедка. Сейчас Элли положит нам ее, хорошо?

– Я почти не пью… – чуть-чуть… одну каплю.

«А Симеон накачивался до упора!» – подумал я, и неизвестно почему мне стало ужасно грустно.

Водка булькнула в бутылке, когда я взял ее в руку, Мария нервно поправила волосы, Вера, опустив глаза, упорно смотрела на скатерть. Умное лицо Пашова выглядело усталым, и мне показалось, что он мой ровесник. Мы подождали пока Элли обойдет стол с блюдом в руках; подцепив вилкой самый жирный кусок селедки, она поднесла его к тарелке гостя… и я вдруг с ужасом увидел, как селедка сорвалась с вилки и шлепнулась на его брюки.

– Что ты наделала? – закричала Вера. Наступила суматоха, Вера бросилась в кухню за пятновыводителем, Мария схватила блюдо с селедкой, у меня дрогнула рука и я перелил свою рюмку.

– Ничего, ничего… не беспокойтесь… я сам виноват, – повторял Пашов, на лбу у него снова выступили капельки пота. Я посмотрел на Элли: она сжалась в уголке, глаза ее были полны слез, я испугался, что она разрыдается… Но – самое главное – я всем своим нутром ощутил, что Элли так поступила нарочно!

– Давайте выпьем, – испуганно провозгласил я, – за ваше здоровье! Добро пожаловать в наш дом!

(2)

В детской царил полумрак, мне потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к нему. Плюшевая собачка, с которой Элли спала с тех пор, как ее отец ушел от нас, валялась на полу, по столу были разбросаны учебники и тетради, тапочки лежали в разных углах – разлученные, утратившие свое назначение быть на ногах и греть их: они были лишь частью невообразимого хаоса, царившего в комнате. Из окон лился белесый ночкой свет – смешение темноты с неоновым освещением.

– Ненавижу этого гадкого дядьку! – всхлипнула внучка.

– Нехорошо кого-то ненавидеть, – растерянно возразил я.

– А лезть к чужим детям – хорошо?

– Он симпатичный человек и уже ушел.

– Ушел, но опять придет…

Сидя ка краю постели, она обхватила колени руками и в этой позе эмбриона в утробе окружающей ее тьмы всецело отдалась своему страданию. Элли была веселой и шаловливой, чувства свои обычно выражала шумно, но плакала всегда тайком, чтобы никого не тревожить, и это ее внутреннее благородство разрывало мое сердце. Душа ее была чистым белым платочком, и я испытывал мерзкое ощущение, что этим вечером мы все вытерли им руки. Ее мокрое от слез личико белело передо мной, надо было что-то сделать, не я не знал что.

– Хочешь, сходим в цирк? – глупо спросил я.

– Мы уже ходили с классом.

– Да, но я-то не ходил.

– Хорошо, я тебя свожу, – великодушно пообещала внучка и опять всхлипнула.

Я подошел к ней и крепко обнял, она прижалась ко мне, как обезьянка, – теплая, родная, единственная.

– Я не могу иметь больше двух отцов – только папочку и тебя, – прошептала Элли мне в ухо.

– У каждого человека только один отец, – устало произнес я. – Если хочешь, с сегодняшнего вечера называй меня дедушкой.

Из кухни доносился звон посуды: Мария с Верой мыли тарелки и, наверное, говорили о Пашове. Он интеллигентный и симпатичный человек, моя дочь явно в него влюблена, я подумал, что вдвоем они могут быть счастливы.

– Дедушка, ты меня любишь?

Меня качнуло, я прижал тельце Элли к груди – мне трудно было удержать столь непосильную ношу.

(3)

Дом совсем новый, облицован красным кирпичом, находится он вблизи парка. В подъезде еще пахнет свежей краской, все лампы целы – значит, предстоит иметь дело с новоселами.

Рассеянно читаю таблички на почтовых ящиках. Евгений Панайотов живет на втором этаже, поэтому равнодушно прохожу мимо лифта, взбегаю по лестнице с быстротой, противопоказанной человеку моего возраста, и останавливаюсь перед дверью с изящной медной табличкой. Нетерпеливо нажимаю кнопку звонка, но изнутри вместо звона доносится пение сладкозвучного жаворонка. Половина восьмого – самое неудобное время для встречи незваных гостей. Я мог послать Панайотову повестку, но тогда у него было бы время все обдумать, перебороть страх перед неизвестностью и подготовить себя психически. Случайные встречи старых знакомых иногда полны особого очарования.

В отличие от меня он поставил на своей двери два замка, они негромко щелкают, и передо мной предстает Панайотов собственной персоной, освещенный ярким светом прихожей. Он высок и худощав с тонким интеллигентным лицом, светлые глаза за стеклами очков в металлической оправе выражают скуку. В его облике есть что-то прусское, какая-то особая сдержанность и подтянутость, смягченные лишь выражением усталости после напряженного рабочего дня. Он в черном официальном костюме, который сидит на кем, как влитой, и при галстуке. Кажется, будто он выходит с заседания. Очевидно, всю свою жизнь Панайотов носил костюмы, сменяя их в зависимости от сезона, и постепенно они стали его второй кожей, Я чувствую к нему прилив доверия и симпатии, взгляд мой незаметно скользит вниз: Панайотов обут в шлепанцы громадного размера. Я вздрагиваю: единственное несовершенство этого красивого мужчины – несоразмерные с туловищем, огромные ноги.

– Чем могу быть полезен? – учтиво, но холодно спрашивает он.

– Мы с вами знакомы, товарищ Панайотов.

– Простите, не припоминаю. – Он смотрит на меня без любопытства, что-то в его сознании срабатывает, но все равно я для него незваный гость.

– Моя фамилия Евтимов, – помогаю ему я, – полковник Евтимов из следственного управления, ныне пенсионер.

Он моментально вспоминает, в светлых глазах появляется неприязнь, наверное, думает, что я пришел просить о чем-нибудь.

– Если вам нужна Жанна, она два месяца назад уехала в Брюссель… ее муж работает там в торгпредстве.

– Нет, мне нужны вы.

Панайотов не скрывает своего неудовольствия, однако отступает от двери, чтобы я мог войти: он чувствует, что я испорчу ему вечер. Внутри прихожая кажется громадной, потому что все стены ее в зеркалах. Входим а гостиную – она не так велика, как я предполагал, но по ней можно судить, что кто-то из семьи работает за границей. Изящные фарфоровые люстры по форме напоминают щупальцы какого-то экзотического животного, на полу персидские ковры, мебель обита натуральной кожей, на стенах абстрактные картины, а над старинным сервантом – коллекция карманных часов, потемневших от времени, которое они давным-давно не отсчитывают. Гостиную отделяют от столовой раздвижные двери, за столовой кухня, отгороженная от нее кокетливым баром.

– Жена в отъезде, некому сварить нам кофе… может, выпьем виски?.. У меня сегодня был трудный день.

У меня тоже был трудный день: до шести часов допрашивал кучерявого Пешку, поэтому я охотно соглашаюсь. Панайотов ставит на столик стаканы из толстого хрусталя, достает откуда-то ведерко со льдом, приносит виски. Бутылка наполовину выпита, а виски одно из самых дешевых, что продается в валютном магазине, и все же это настоящая шотландская ракия! Панайотов делает все неловко, медленно, на столике все чего-то не хватает, но я чувствую, что он нарочно задерживается у бара – явно, хочет выиграть минуты на размышление. Я смотрю, как кусочки льда тают в золотистой жидкости, наконец, Панайотов возвращается; замечаю, что он сменил шлепанцы на дорогие, модные мокасины, но ноги его от этого отнюдь не уменьшаются.

– Где-то были орешки… – вздыхает он меланхолично. – Итак, чему я обязан вашим вниманием?

Его интеллигентное лицо сейчас сурово и замкнуто. Предчувствую, что с ним будет трудно; в отличие от Пешки он не стремится мне поправиться, единственно, что он хочет, – это чтобы я побыстрее ушел.

– Я пришел не из-за Жанны, – начинаю я. – Мне известно, что она окончила отделение французского языка и литературы и что у нее все в порядке. Я хочу спросить вас о другом: встречались ли вы в последние месяцы с Бабаколевым?

– Бабаколев, Бабаколев… – У Панайотова был трудный день, и я его не тороплю. – Вы имеете в виду Христо Бабаколева?

– Да, именно его. Он был вашим шофером, потом оказался замешанным в эту историю с налетом на аптеку, взял на себя всю вину, включительно и вину вашей дочери, и попал в тюрьму.

Панайотов не краснеет от стыда, ни один мускул не дрогнул на его лице, глаза смотрят на меня холодно, почти жестоко за стеклами очков. Он прекрасно владеет собой, я улавливаю чутьем, что он такой же сухарь, как я, что не способен, по крайней мере внешне, испытывать чувства… это идеальный технократ, наверное, мозг своего министерства, человек-автомат, специалист, с удовольствием и гордостью превратившийся в думающую машину.

– Я хорошо знаю Христо Бабаколева, – говорит он, – но не видел его по меньшей мере лет семь. Разрешите все же вас спросить… вы представились мне как пенсионер?

– Да, но у нас это обычное дело, – отзываюсь безразлично, – пенсионеры имеют право проводить следствие. Если желаете, я предъявлю соответствующий документ.

– Я вам верю, полковник Евтимов. Ваше здоровье!

Оба одновременно прикладываемся к стаканам. Алкоголь мигом проникает мне в кровь, в пожилом возрасте чистый алкоголь – лекарство.

– Что случилось с Христо?

– Небольшая неприятность… двадцать второго января его убили.