Текст книги "Гончая. Гончая против Гончей"

Автор книги: Владимир Зарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

Удивление, искреннее или деланное, отражается на его лице, с него вмиг спадает маска суровой неприступности, словно кто-то сдернул ее одним рывком. Панайотов тяжело дышит, взгляд его блуждает, он поднимает руку и проводит ладонью по лбу – я невольно замечаю благородную седину у него в волосах. Это или сентиментальный, наивный человек, или великолепный актер…

– Не вижу, как я мог бы вам помочь.

– Я вас просто попрошу ответить на некоторые вопросы.

(4)

Панайотов овладел собой, теперь его бледное лицо выражает печаль. Он произносит сочувственные слова по адресу Христо, чтобы показать мне, что глубоко взволнован, более того – потрясен трагической вестью, что испытывает горечь и известную вину в отношении этого парня, у которого была такая короткая и неудачная жизнь. В интересах истины следует сказать, что он не перебарщивает, слова его почти официальны, он не пытается мне понравиться. Пока он вынимает из, серванта и открывает новую – на этот раз непочатую – бутылку виски, я с интересом разглядываю старые карманные часы, висящие на стене… эти круглые коробочки с серебряными крышками излучают некую мистическую энергию вне времени и пространства. Панайотов подливает мне виски, кладет три кусочка льда, от чего напиток приобретает цвет липового чая.

– Мне действительно очень жаль Христо Бабаколева! Он был добр до наивности.

– Благодарю за сочувствие! – нелюбезно прерываю его я. – А теперь скажите, что вы делали двадцать второго января?

– Это допрос? – Он поправляет привычным жестом очки, в голосе неуверенность; у него еще есть право выбора – держаться со мной, как с равным, или как с подчиненным.

– К сожалению, товарищ Панайотов, наш разговор не может быть дружеской беседой: совершено убийство, причем особо жестоким способом. Я, как и вы, испытываю чувство вины перед Бабаколевым и должен выполнить свое дело, как надо.

Панайотов встает с кресла, словно заводная кукла, исчезает в коридоре и возвращается с элегантным «дипломатом» в руке. Ловко набирает цифры на замке с шифром, вынимает из «дипломата» красивую записную книжку в черном кожаном переплете, садится, делает глоток виски, чтобы освежить горло или память, и открывает свою служебную «библию».

– Двадцать второго января была среда… утром с половины девятого у нас было совещание у председателя ассоциации, если необходимо, могу рассказать, какой вопрос мы обсуждали, – голос его звучит спокойно и самоуверенно. – Председатель задержал нас до половины первого, затем я обедал в столовой. В два тридцать принимал гостей из Афганистана, в четыре – трех генеральных директоров. С пяти работал с документами, говорил по телефону с городами Станке-Димитров, Плевен и Варна. В шесть у меня была встреча со швейцарским торговым атташе. Из своего кабинета я вышел около половины седьмого.

– Двадцать второе января для вас тоже был трудным днем. Что вы делали после того, как покинули ассоциацию?

Панайотов изумленно моргает.

– Пошел домой ужинать.

– Может ли кто-нибудь это подтвердить? – Задаю вопрос наугад, но не удивляюсь ответу.

– Весь январь моя жена находилась у детей в Брюсселе.

Делаю глоток бодрящего напитка, в то же время констатируя, что два пальца виски – бальзам для старости, но два раза по два – пожалуй, слишком много. Смотрю в упор на Панайотова и вновь испытываю тревожное чувство симпатии. Что-то в нем располагает к доверию – может, мне по душе его холодная бесстрастность, безукоризненная точность, упорное нежелание мне понравиться.

– Плохо, товарищ Панайотов, то, что у вас нет алиби на вечер двадцать второго января, а Бабаколев был убит между девятью и десятью часами вечера.

– Погодите, – произносит он хрипло, – это ведь была среда, а каждую среду мы с друзьями уже много лет подряд собираемся на партию бриджа.

Вынув из «дипломата» другую, еще более элегантную записную книжку, он вырывает из нее чистый листок и нервно пишет на нем три фамилии и три номера телефона. Эти фамилии его партнеров мне знакомы: я встречал их на страницах центральных газет. Внимательно вглядываюсь в его глаза – они холодны, но спокойны и разумны… он вовсе не пытается меня запугать.

Беру листок, складываю вдвое и прячу в свой потертый бумажник из искусственной кожи. Сравнивая себя с другими, порой становишься мстительным.

– Имеете ли вы личную автомашину?

– Да, уже семь лет у меня свой «пежо-504» голубого цвета.

Огорченно вздыхаю и останавливаю его руку, собирающуюся долить виски в мой стакан, выпучившийся, как глаз циклопа.

– У вас есть и служебная «волга» черного цвета, не так ли? Вы не могли бы сказать мне ее номер?

Он чувствует мое волнение, на миг хмурится, потом соображает, что я тоже не пытаюсь его запугивать, и напрягает память:

– Я не совсем уверен… думаю, что С-3613 ЛК.

С математикой я всегда был в неладах, но сейчас под благотворным влиянием виски мигом подсчитываю: тридцать шесть плюс тринадцать равно сорока девяти. Получилось фатальное число сорок девять! Мания Пешки: считать не только уникальна – она может предрешить весь ход следствия!

– Товарищ Панайотов, вы уверены, что в последние месяцы не встречались с Бабаколевым?

Его лицо остается все таким же холодным, как мрамор, но пальцы, держащие стакан, нервно подрагивают.

– Я уже ответил на этот вопрос.

– А случайно вы не уступали служебную «волгу» кому-либо?

– Вы должны спросить об этом моего шофера.

– Как вы считаете, – я смотрю ему прямо в глаза, но он спокойно выдерживает мой взгляд, – могла ли ваша дочь Жанна видеться с Бабаколевым?

– Не думаю, полковник Евтимов… Жанна уехала в Брюссель еще в середине ноября прошлого года.

Панайотов демонстративно убирает свои дорогие записные книжки в «дипломат», показывая тем самым, что дальнейшее гостеприимство ему в тягость, деликатно намекая, что мне пора уходить.

– Спасибо за угощение, – тепло благодарю я. – Если что-нибудь вспомните, позвоните мне, пожалуйста!

Кладу на столик свою пожелтевшую визитную карточку и встаю с кресла. От виски или от того, что я узнал, меня слегка заносит в сторону, но я тут же беру себя в руки и твердым шагом иду к двери. В прихожей мы сдержанно пожимаем друг другу руки – этот дружелюбный жест отражается в зеркалах, и я снова испытываю чувство, что мы с Панайотовым в чем-то похожи друг на друга, что он тоже всю жизнь бессознательно и терпеливо создавал свою несвободу.

– Простите… у меня есть друг, который покупает себе одежду и обувь в магазине «Гигант»… Эти мокасины оттуда?

Панайотов не обижается, и я впервые слышу, как он смеется.

– Как и у богоравного Ахилла, мое уязвимое место – ноги. Когда мне было восемь лет, я носил ботинки отца… А мокасины я купил в Вене.

– У моего друга большие трудности с обувью… он носит сорок восьмой размер.

– О, ему еще хуже, чем мне… У меня сорок седьмой.

– Плохо, – говорю я совершенно искренне, – слишком много совпадений!

– Извините, не понял?

– С тех пор, как я вышел на пенсию, у меня появилась привычка думать вслух, – поясняю небрежно и направляюсь к лестнице. Когда я выхожу из подъезда, запах свежей краски еще долго меня преследует.

(5)

– Засуха! – мрачно произносит Шеф, и на мгновение мне кажется, что я нахожусь в «Долине умирающих львов». Он надел свои телескопические очки, но по-прежнему меня не видит, так как уставился в окно, на унылые голые деревья тюремного палисадника. Это самый ухоженный палисадник в Софии, его тенистые дорожки посыпаны речным песком, весной и летом в нем цветут экзотические цветы, которые лелеют и холят, ибо они наиболее представительный атрибут несвободы, та праздничная и невозможная красота, которую каждый носит в душе, – красота, огороженная надменной и неприступной каменной стеной.

– А как у тебя, Евтимов?

– Засуха! – отвечаю меланхолично.

– Значит, ничего?

– Лучше ничего, чем никогда! – по-старинке острю я.

– Так-так, – резко говорит Шеф, – надо и мне выйти на пенсию, чтобы овладеть твоим детским чувством юмора! Одним словом, Гончая лает, а караван идет.

– Караван не идет молча… мы беседуем подробно и обстоятельно с подследственным Илиевым. Он рассказывает мне то же, что рассказал и лейтенанту Ташеву. Теперь я узнал, что он испытывает известную долю ненависти к человеческой доброте.

– Он прав, – Шеф хрустит пальцами. – С некоторых пор я тоже испытываю такую ненависть.

Я жду, чтобы Божидар угостил меня кофе, но он этого не делает; он снимает свои роговые очки и превращает тюремный палисадник в светлое пятно, а меня, своего верного друга, – в темную кляксу на белой стене. Я зло молчу. Не знаю почему, но не хочу пока делиться с ним тем, что я узнал от Панайотова. Совпадения, которые я установил, отличаются изумительной точностью, а опыт научил меня, что когда что-то выглядит чересчур легким, обычно на деле бывает наоборот. У Панайотова «пежо-504» – машина, замеченная двадцать второго января вблизи от места преступления. Сумма цифр номера его служебной «волги» равняется сорока девяти, сомневаться в феноменальной памяти Пешки у меня нет никаких оснований. Наконец, человек, убивший Бабаколева, носит тот же размер обуви, что и Панайотов. Факты выстраивались так естественно, бесхитростно, что мой инстинкт Гончей просто притуплялся. Но с другой стороны, Панайотов хладнокровно утверждал, что уже несколько лаг не виделся с Христо, следовательно, кто-то из них двоих – Панайотов или Пешка – грубо лгал.

Легкость, с которой я установил все эти совпадения, заставляет меня не торопиться с догадками. Мне трудно представить мотивы, по которым этот интеллигентный, уравновешенный и прагматичный человек мог бы убить так жестоко Бабаколева. Наверное, Панайотова и Бабаколева связывала какая-то тайна, но какой бы страшной она ни была, вряд ли она могла стать поводом для столь грубого физического насилия. Главный эксперт ассоциации – душевный инвалид, сухарь, как я, законченный технократ, такие люди лишены чувств, они неспособны испытывать примитивную ненависть, на каждое действие отвечают противодействием, а не эмоциями. Факты подозрительно подходили один к другому, как ключ к замочной скважине, но этот ключ ничего не открывал. Интуитивно я чувствовал, что истина все еще спрятана в сейфе моего незнания, а разделенное незнание Шеф ненавидит всеми фибрами своей души. Уставившись в угол кабинета, он сейчас размышляет.

– Что-то очень уж долго вы беседуете с Илиевым, – наконец говорит он.

– Я пенсионер, Божидар, а пенсионеры любят поболтать… стоят по очередям и чешут себе языки!

– Я вызвал тебя, Евтимов, по другому поводу, – Шеф надевает очки, лицо его приобретает серьезное выражение. – Бабаколеву пришла в шоферское общежитие повестка из нашего управления. Людям там показалось странным, что хм… убитый получил повестку, и они передали ее в милицию. Сегодня утром она пришла ко мне. Не знаю, покажется ли это тебе важным, поможет ли расследованию… все же проверь, в чем дело, – из-за каждого куста может выскочить заяц!

Я сыт по горло охотничье-рыбацкими шутками Шефа, но на сей раз настолько взволнован, что не могу этого скрыть. Поспешно закуриваю, нервно затягиваюсь. Беру желтоватый листок со стола Шефа и бережно прячу, словно любовное письмо, в мой потертый бумажник. Мысль, что Бабаколев замешан в какой-нибудь низкопробной истории кажется мне абсурдной. Я знаю преступный мир: войти в него легко, как в море, но выйти ужасно трудно, особенно если попадешь в мертвое волнение, Божидар весело улыбается: ему нравится создавать мне трудности, мог замешательство доставляет ему наслаждение.

– Поедешь в воскресенье к медведям? – спрашивает он игриво.

– Нет, в воскресенье у нас гости.

– Ты и гости? – морщится Шеф. – Это все равно, что к моему фикусу гости.

– Вера нашла себе друга, – поясняю я и невольно вздыхаю. – Вряд ли он горит желанием прийти к твоему фикусу.

Божидар мгновенно чувствует, что переборщил, лицо его сереет – уже много лет каждую мою неприятность он воспринимает, как упрек себе. То, что мне так упорно не везет, подрывает нашу старую дружбу: лишь равные могут быть по-настоящему доброжелательны один к другому. Теперь он закуривает, так как чувствует себя несправедливо обвиненным, уличенным в чем-то некрасивом, чего он не делал. Единственная благородная черта, сохранившаяся в его характере, – это то, что он никогда не позволяет себе выказывать мне свое сочувствие.

– Если ты свободен в субботу, приглашаю тебя на рыбалку!

– Неплохо будет прогуляться у реки, – отзываюсь благосклонно. – Ведь из каждого омута может выскочить заяц, не правда ли?

(6)

Мы знакомы много лет. Костов – знающий и опытный следователь, но всегда работал в другом отделе. Это – крупный рыхлый мужчина с густыми бакенбардами, обрамляющими его лицо, подобно мрачному сиянию. У него высокий упрямый лоб, глаза всегда улыбаются, но в них сквозит не столько насмешка, сколько накопленный с годами скептицизм.

Костов не верит никому и ничему. Он не доверяет и мне – просто мой Шеф позвонил его Шефу и он должен меня принять и держаться по возможности любезно. В нашем ремесле отчуждение – скрытая форма взаимности. Постоянное соприкосновение с низменными человеческими страстями, с подлостью и ложью сделало его неосознанным святым. Мне хорошо известно, что святые – опасные люди: в борьбе с пороками они духовно опустошаются, их каноническая вера превращается в недоверие, внутренняя чистота – в насилие, боль – в обман. Костов моложе меня лет на десять, но в нашей профессии это уже стариковский возраст. Он сидит спокойно за своим письменным столом, его тяжелые руки крестьянина лежат на столешнице. Оглядываюсь вокруг без любопытства, с сочувствием, но от этой взаимности мы не ощущаем ни легкости общения, ни человеческой близости. Просто мой Шеф позвонил его Шефу…

Кабинет Костова мне настолько знаком, будто я работал в нем много лет. Сейф с названием фирмы, выполненным старославянской вязью, умывальник с пожелтевшим, испещренным трещинами зеркалом, расхлябанная вешалка с военной формой, потертый диван, на котором я имею неудовольствие сейчас сидеть, этажерка с юридической литературой и обязательным учебником криминалистики Вакарелского и, наконец, окно с окрашенной в белый цвет решеткой. В отличие от моего окна, его выходит прямо на глухую стену – серую и скучную, местами с облупившейся штукатуркой.

– Чем могу быть вам полезен? – спрашивает недружелюбно Костов.

– Два года назад я вышел на пенсию, – тон мой почему-то извиняющийся. – Дома мне было хорошо, я занимался внучкой, смотрел телевизор, но вы ведь знаете – старая слава делает нас неразумными.

– Слава? – горько восклицает Костов. – Не смешите меня, полковник Евтимов!

Вот проблема, о которой я не задумывался. Наша стихия – анонимность, мы живем в полной неизвестности, как кроты во мраке своих мыслей. Люди хотят, чтобы личность и ее интересы находились под защитой закона, но к нашей профессии испытывают лишь нездоровое любопытство, к которому примешиваются ощущение своей зависимости, презрение и страх. В кабинете Костова не курят, это легко определить по чистоте воздуха и едва уловимому запаху мастики.

– Можете закурить, – говорит он, будто прочитав мои мысли, ставит передо мной стеклянную пепельницу. – Буду рад вам помочь.

– Меня привела к вам вот эта повестка.

Вытащив из бумажника повестку, я торжественно преподношу ее Костову, словно букет цветов. Он внимательно ее разглядывает, лицо его мрачнеет.

– Да… не явился паршивец. Вчера я послал новую повестку по месту работы.

– Бабаколев вовсе не паршивец, но уже никогда к вам не явится. Двадцать второго января он был убит.

Костов стреляет в меня взглядом, мгновенно понимает, что я не шучу, горестно вздыхает и охватывает голову руками.

– Извините, полковник Евтимов, но вы испортили мне этим сообщением день… а может, и больше, чем день.

– Что он натворил? – спрашиваю тихо.

– Бабаколев – ничего, но он был главным свидетелем в деле, которое я веду. Теперь следствие провалится – с такой невезухой и мне надо выходить на пенсию!

«Свидетелем»? Это казенное слово приносит мне облегчение. Я вдруг осознаю, что Христо не запятнал себя никакой житейской грязью, не продал свою совесть, даже будучи бившим заключенным. Он был свидетелем, свободным человеком, которого лишь расспрашивают.

– Что-нибудь связанное с наркоманами?

– Нет, – отвечает расстроенно Костов, – тут дело крупное… но оно вряд ли вас заинтересует.

– Напротив, – возражаю я, – именно поэтому я попросил, чтобы мой Шеф позвонил вашему Шефу.

Выражение лица Костова остается каменным, вынув расческу из внутреннего кармана пиджака, он причесывает свои густые волосы. Он уже успокоился, поборол досаду, что-то сейчас обдумывает, прикидывает, но терпит мое присутствие, так как знает, что я пришел не лясы точить, а дело делать. Я убежден, что он помнит все наизусть, но, как опытный профессионал, вытаскивает из ящика стола блокнот с мелко исписанными страницами.

– В течение более полугода к нам поступали сигналы, – начинает он неохотно, – что один из главных экспертов одной ассоциации берет взятки у иностранных фирм, а может, осуществляет и экономический шпионаж. Сигналы были самые разнообразные, – голос Костова звучит уже сухо и официально, – от анонимных писем до личных предупреждений. Но самое главное – в последнее время этот эксперт – Сербез Карагьозов – подписал несколько катастрофических внешнеторговых соглашений. Техническим службам не удалось установить ничего существенного, но по предложению отдела и согласованию с ассоциацией было решено образовать следствие. Вы понимаете, как обстояли дела, пришлось действовать на ощупь…

Мне прекрасно известно, что значит «действовать на ощупь», но для такого старого и нелюбопытного человека, как я, куда интереснее, что в рассказе Костова фигурирует некая ассоциация.

– Допрошенные мной коллеги Карагьозова были убеждены, что он брал взятки или мелкие подарки, но не могли представить доказательства. Они описывали его как властную личность, неприятную в общении, как человека бесцеремонного и циничного. Такое эмоциональное отношение к подследственному требовало от меня очень осторожного подхода к делу. Наконец, в качестве свидетеля был вызван главный эксперт соседнего отдела той же ассоциации…

– Евгений Панайотов? – тихо спрашиваю я.

Костов весь напрягается, пальцы сжимаются в кулак, ложащийся на открытый блокнот.

– Вы, случаем, не ясновидец? – гневно вопрошает он.

Мне не впервой задают такой льстящий моему самолюбию вопрос, но сейчас вместо законной гордости я испытываю неловкость. Чем больше я узнаю́, тем больше теряюсь, упускаю логическую нить событий – будь я ясновидцем, я знал бы уже все.

– Да нет, – отвечаю скромно и, наконец, закуриваю. Костов угрюмо смотрит на меня: он чувствует, что я хочу выжать из него как можно больше, а в то же время знаю нечто существенное, что умышленно от него скрываю. Это нечестно, его раздражение в известной степени оправданно, поэтому я быстро шевелю своими склеротическими мозгами, стараясь найти правдоподобное объяснение своему ясновидению. Для заядлого курильщика первая сигарета – огромное удовольствие, и я в полном молчании делаю несколько глубоких затяжек.

– Видите ли, – говорю я наконец, – я не обладаю никакими парапсихическими свойствами, не могу передвигать предметы на расстоянии – просто семь лег назад я вел следствие по делу Бабаколева. Вместе с группой наркоманов он совершил кражу со взломом в одной аптеке. В этой истории оказалась замешанной дочь Евгения Панайотова, у которого Бабаколев был тогда шофером. Фамилия Панайотов возникла в моем сознании путем ассоциации.

– Логично… – неуверенно произносит Костов. Он тоже тертый калач и чувствует, что, говоря ему чистую правду, я по сути его обманываю.

– Так мы дошли до того момента, – поощряю его я, – когда Панайотов явился к вам в качестве свидетеля.

«Черт бы тебя побрал, ты и в самом деле самая настоящая Гончая!» – читаю я во взгляде Костова, но на этот раз принимаю комплимент с удовольствием и весело гашу окурок в пепельнице.

– Панайотов в общем и целом повторил то, что говорили остальные его коллеги, но намекнул, что знает человека, который мог бы подтвердить фактами злоупотребления Карагьозова. «Мой бывший шофер, – сказал он, – случайно присутствовал при том, когда Сербез брал взятку у представителя немецкой фирмы. Это было семь лет назад». «А почему вы не сообщили об этом в милицию?» – «У парня было слишком богатое воображение, и я ему тогда просто-напросто не поверил. И, как видите, совершил ошибку». Затем Панайотов объяснил мне, что его шофер попал под суд, сидит в тюрьме или уже освобожден, и дал его имя – Христо Бабаколев.

– Вы успели допросить Бабаколева? – прерываю его я.

– Да, – отвечает хмуро Костов. – Практически я располагаю полными его показаниями. Даже сделал ему очную ставку с Карагьозовым, но тот все отрицает. Я как раз надумал устроить им нечто вроде шахматной партии, но Бабаколев вдруг исчез, а в шахматы нельзя играть без партнера.

Неприлично прийти в гости и упорно нарушать порядки, установленные хозяином, но я не выдерживаю и закуриваю вторую сигарету. Мы долго молчим, каждый занятый своими заботами. Пока у человека есть заботы, он бессмертен.

– Меня беспокоит другое, полковник Евтимов. Надеюсь, что тут вы мне поможете, – прерывает молчание Костов. – Скажите, можно верить показаниям Бабаколева?

На миг я задумываюсь в поисках точных слов, затем отвечаю совершенно искренне:

– Бабаколеву можно верить вполне, но его показаниям… не знаю: что-то в его желании выступить свидетелем меня смущает!

(7)

Костов принес из архива показания Бабаколева, со вздохом распечатал их передо мной, затем попросил меня расписаться на бланке. Я увидел совсем близко его лицо в ореоле черной бороды, потом он неуклюже поднялся, запер ящики стола и сейф, пригладил волосы расческой и взглянул на меня с омерзением, словно хотел сказать: «В ближайшее время, полковник Евтимов, мой Шеф позвонит вашему Шефу… и мы снова встретимся и поговорим!»

Оставшись один, я уже без угрызений совести закурил очередную сигарету. День был солнечным, но глухая стена напротив застила, нависая над зарешеченным окном. На серой штукатурке темнело сырое пятно, напоминавшее по форме крылатого коня. Пегас за решеткой – эта случайная метафора показалась мне знаменательной, и я уверовал в то, что на меня снизойдет вдохновение.

Из тридцати страниц, которые я прочитал с трепетом скупца, я узнал и много, и мало. В июле тысяча девятьсот восемьдесят первого года Карагьозов и Панайотов встретились с представителем фирмы «Мюллер и сын» и дали ему ужин в ресторане отеля «Нью-Отани». Около десяти вечера Бабаколев зашел в мужской туалет, что близ чайной, и, уже моя руки, вдруг увидел в соседнем зеркале (он подчеркнул этот факт – не в зеркале перед собой, а в соседнем) главного эксперта Карагьозова. Карагьозов как-то боязливо огляделся вокруг, но стена передней комнаты помешала ему увидеть Бабаколева. По случайному стечению обстоятельств Христо видел все, оставаясь сам незамеченным. В руках у Карагьозова была видеокассета в оригинальной упаковке, он быстро разорвал целлофан, вытащил из пестрой коробки кассету, но она неожиданно выскользнула у него из рук и упала на пол. От удара во все стороны разлетелись доллары. Их было много, причем Христо показалось, что на банкнотах стояла цифра 100. В первый момент он инстинктивно подался вперед, чтобы помочь собрать с пола «зеленых ящериц», но, испугавшись, отпрянул и вернулся обратно в кабинку туалета. Будучи докой в своем деле, Костов не поленился сходить в чайную японского отеля, где выпил маленькую порцию виски, а потом написал своим каллиграфическим почерком, что подлинность фактической обстановки не вызывает сомнений, так как он лично посетил вышеупомянутый мужской туалет и проверил верность показаний Бабаколева.

На вопрос, почему он не сообщил в милицию, Бабаколев ответил, что он поделился увиденным со своим непосредственным начальником Панайотовым, но тот ему не поверил. «Я побоялся, что следственные органы тоже обвинят меня во лжи. Карагьозов был мстительным человеком и большим начальником, и это означало, что я потеряю работу». На очной ставке Карагьозов держался дерзко, даже нагло. «Вы кому будете верить, – грубо заявил он, – мне или этому ничтожеству, недавно выпущенному из тюрьмы?» Он полностью отверг обвинение Бабаколева. Главным аргументом его самообороны было утверждение, что шоферы ждали своих шефов в машинах и если бы кому-либо из них приспичило в уборную, он не стал бы искать ее по всему отелю, а сходил бы в туалет на первом этаже. Костов согласился с этим возражением, но в то же время нашел и убедительное объяснение поведения Христо. «Абсолютно нормально, – сказал он, – что двадцатилетнему парню с таким социальным положением и характером мышления, как у Бабаколева, редко имевшему возможность бывать в фешенебельных местах, захотелось пойти именно туда, где, как он знал, находился его начальник».

Так единственная на первый взгляд трещина в показаниях Бабаколева была заполнена, но Костов не обратил внимания на интересный факт. Откуда Бабаколеву было точно известно название фирмы «Мюллер и сын»? Во-первых, – рассуждал я, – начальники не имеют обыкновения рассказывать своим шоферам, куда и зачем они едут; для обслуживающего персонала клиенты ассоциации анонимны. Во-вторых, Христо принимал участие в десятках подобных встреч, и в голове у него должен был царить полный хаос, разве что только он вел специальный дневник. В-третьих, если бы он и услышал что-нибудь из разговора в машине, с тех пор прошло семь лет, а память у него далеко не такая феноменальная, как у Пешки. Нелогичная фраза, сказанная мною Костову, о том, что можно полностью верить Христо, но не его добровольным показаниям, сейчас приобретала смысл.

Я внимательно, почти нежно закрыл тонкую папку, но вдруг почувствовал себя грязным – пришлось подойти к умывальнику и вымыть руки. Потом принялся мерить шагами кабинет: пять шагов от двери до окна, пять обратно. Перед моими глазами встал, как живой, Бабаколев – прямые каштановые волосы, по-детски любопытные глаза, волевой подбородок, добродушная неуклюжесть страшно сильного человека, который больше всего боится причинить кому-нибудь боль. Мне приходилось слышать, что слоны – эти могучие и неповоротливые животные – заметив упавшего ребенка, обходят его так внимательно, что никогда не причиняют ему вреда. У меня болели одновременно и язва, и тот невидимый орган, который мы выспренно именуем душой. Чувство вины все больше росло – это было и необъяснимо, и реально, как в дурном сне. «Грязная история», о которой намекал Христо, витала в воздухе, как запах, я чуял ее носом, не в силах пока проникнуть в нее умом. Но теперь, прочтя эти тридцать страниц бледного текста, напечатанного на машинке с изношенной лентой, я уже понимал смысл слов, сказанных Бабаколевым Пешке после встречи с элегантным мужчиной из черной «волги»: «Пусть будет, что будет… Отказал я ему и мне сразу полегчало!»

Кто-то, используя невероятную доброту Христо, оказывал на него давление, требуя, чтобы он совершил нечто незаконное и непочтенное. Христо отказал, и в тот же день был убит. «Наверное, именно здесь кроется разгадка, – подумал я нерадостно. – Нюхай, Евтимов, бери свежий след, а то потом может пойти дождь и смоет его навсегда!» На сегодня мне еще оставалось позвонить троим – заядлым любителям бриджа…

Пять шагов до двери, пять до окна… Остановившись у окна, я распахнул его, чтобы проветрить кабинет Костова. Внезапно я почувствовал себя зверем в клетке и, схватившись за холодные железные прутья решетки, яростно ее затряс.

(8)

По сравнению с просторной гостиной Панайотова мой кабинет выглядит бедным и жалким. Нет у меня и виски – эта янтарная жидкость запрещена в нашем учреждении, в то же время нельзя рассчитывать и на настоящий чай – в нашем буфете он отдает аптекой, поэтому я принес из дому термос с крепким кофе, сваренным Марией. Налив кофе в две чашки, я пододвигаю одну Панайотову. Делаю это не торопясь, давая ему возможность осмотреться. Он все еще держит в руке повестку, как вещественное доказательство нанесенного ему оскорбления, лицо его холодно и сурово – мне уже знакома эта маска античного воина перед сражением.

– Не понимаю, полковник Евтимов… – Голос его сдержан и холоден.

– Я тоже, товарищ Панайотов, поэтому и вызвал вас к себе. Пейте кофе, а то остынет.

– Это уже третья чашка кофе за сегодня, – говорит он со вздохом.

Серый костюм сидит на нем безупречно, под ним белоснежная сорочка, галстук в полоску заколот дорогой булавкой. Передо мной классический образчик чиновника, созданный ужасающей системой, так превосходно описанной в недавно вышедшем романе Александра Бека «Новое назначение».

– А для меня первая, – отзываюсь любезно. Закурив, я делаю глоток кофе. Мы оба долго молчим, это молчание в какой-то мере дружелюбно. Я опасаюсь, что Панайотов попытается меня запугать и таким образом еще больше все запутает, но он этого не делает – положив ногу на ногу, он смотрит на меня умным взглядом из-за стекол модных очков. Наконец, я включаю магнитофон и нажимаю на кнопку звонка. В дверях появляется старшина, козыряет мне, вслед за тем в кабинет входит Пешка. С первого взгляда видно, что он выспался сном праведника, хорошо позавтракал… улыбка у него смущенно-льстивая.

– Илиев, – строго спрашиваю я, – вы знаете этого человека?

Неизвестно почему, мне хочется, чтобы он ответил отрицательно. Пешка подходит к ошеломленному Панайотову, вглядывается в его лицо, потом переводит восхищенный взгляд на меня.

– Это тот мужчина из черной «волги»! – отчеканивает он.

– Вы уверены в этом, Илиев?

– Вполне, гражданин следователь, я узнал бы его даже во сне.

– Не сомневаюсь в вашей памяти на лица… Сможете ли подтвердить сказанное сейчас вами перед судом?

– Да, окончательно и бесповоротно!

– Вы свободны! – говорю с неприязнью и снова нажимаю на кнопку звонка.

Пешка угодливо мне кланяется – хочет показать, что сожалеет, что наша встреча сегодня была столь краткой, что сейчас в камере ему будет одиноко и скучно – он уже измерил ее по пядям я знает физические размеры своей несвободы. Но в какой-то миг мне кажется, что в глазах у него вспыхивает огонек иронии и фанатической жестокости, однако он тут же оборачивается и быстро выходит.

– Я вообще не видел этого типа! – В голосе Панайотова возмущение.

– Плохо то, что он вас видел! Это означает, что вы умышленно и нагло мне солгали.

– Насчет чего я вам солгал?

– Когда я был у вас и вы угощали меня виски, вы утверждали, что уже несколько лет не видели своего бывшего шофера. Однако этот тип, с которым вы имели удовольствие познакомиться минуту назад, находился в кабине грузовика Бабаколева, когда вы виделись с ним двадцать второго января в квартале «Хладилника». Вы разговаривали минут десять, не знаю о чем, но оба нервничали, сильно жестикулировали. Вернувшись в кабину грузовика, Бабаколев выглядел несчастным и разочарованным, он сказал другу: «Пусть будет, что будет… Отказал я ему и мне сразу полегчало!»