Текст книги "Медвежий вал"

Автор книги: Владимир Клипель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц)

 Глава шестая

Медленно, с оглядкой, как в неприютную избу, входил новый день в боевое охранение. Отпугивая туманный рассвет, предостерегающе тарахтели вражеские пулеметы, и тогда голодно, жадно цивкали пули. В окоп, на головы людей, сыпались щепки и березовая кора, срываемая с кольев. В окопах стояла настороженная тишина. Заболотный, прижавшись плечом к теплому боку Крутова, вздохнул:

– Начало есть, и на попятки не ходят, но, кажется, нам сегодня достанется...

– Надо было не затевать! А назвался груздем – молчи, не думай.

– Легко сказать – не думай, а как? Разве мне все равно, убьют сегодня или завтра? Мы считаем, что поведем взвод, а если вдуматься, может, среди них Кулибины, Циолковские...

– Слушай, брось!

– Ну чего ты? Я смерти не боюсь. Просто охота поговорить в такой час...

Вместе с наступлением дня перед Крутовым всплыла вся неприглядность жизни в боевом охранении. На бойцах – густой слой глины. Тяжело обвисали намокшие полы шинелей, из-под касок глядели уставшие, небритые лица, с воспаленными от недосыпания и грязи глазами. Ожидание тревожило всех. Каждому мнился благополучный исход, но кому-то предстояло вытянуть и печальный жребий.

Заболотный поднялся и пошел по окопу предупредить людей, чтобы подготовили оружие и по возможности отдохнули. Вернулся посуровевший, с признаками тревоги на лице.

– Не пора еще? – спросил его Крутов, когда солнце поднялось к зениту, направив теплые лучи и в узкий окоп на продрогших за ночь людей.

– Нет еще. Пусть немцы пообедают, улягутся, тогда и нагрянем. Легче будет до ночи продержаться.

Чем меньше оставалось времени до начала, тем острее переживал эти минуты Крутов. В голову лезли невеселые мысли, и была среди них главная: «Двадцать пять, а еще совсем не довелось жить. Все время на переднем крае, все время трудности и лишения. А может, в этой вечной борьбе и есть главный смысл жизни?»

Дыбачевский ссутулился и прильнул глазами к стереотрубе, стараясь рассмотреть передний край обороны противника. Километра на полтора раскинулась вдоль дороги деревня Конашково с пустующими домами, амбарчиками, сараями. По самой кромке огородов, упиравшихся в болото, разрезая небольшие холмики, тянулась неприятельская траншея. Ржавые мотки колючей проволоки густо оплетали заграждения перед окопами. Чуть правее Конашково – другая деревня – Стасьево с серой церковью, обветшалой и облезлой, окруженной оббитыми и покалеченными голыми деревьями. Галки и воронье носятся над продырявленными куполами, черными хлопьями оседая на макушки деревьев и вновь взвиваясь в небо, когда прокатывается гром орудийного выстрела.

Противник молчит, будто нет живого человека на переднем крае. В глубине его обороны – у Староселья – показалась гуськом идущая пятерка солдат – и это все. Они прошли полем и скрылись в овраге, которых достаточно за рекой Ольша.

– Почему я его не вижу? – нетерпеливо спросил генерал офицера.

– Разрешите, я вам наведу трубу прямо на окоп, в котором они сидят.

– Наводи, – буркнул Дыбачевский и отодвинулся в сторону, давая возможность офицеру подойти к трубе.

– Это и есть охранение? – недоверчиво протянул он, когда увидел наконец то, что так долго отыскивал. – Там нет никого, хотя... Вижу, вижу, голова в каске, еще одна... – Подкручивая винты стереотрубы, чтобы добиться резкости, он продолжал недовольно говорить: – Всегда у него какой-нибудь заскок. Не может без этого жить. Додуматься же, загнать людей под немецкую проволоку... Лишь бы пооригинальничать, а ты отвечай...

Неожиданно из окопа, только что казавшегося пустым, стали выскакивать бойцы. Передний взмахнул рукой – бросил гранату – и все они устремились в неприятельскую траншею.

Дыбачевский обеими руками вцепился в стереотрубу. Бойцы вскакивали в окопы противника.

– Здорово, средь бела дня! – выдохнул он, чрезвычайно заинтересованный тем, что ему довелось увидеть. Не оборачиваясь, протянул руку к телефону: – Чернякова! Ты чего же не предупреждаешь меня, твои воюют, уже захватили окопы у сарая, а ты ни гу-гу?

Телефонная трубка что-то запищала в ответ. Лицо генерала наливалось гневным румянцем.

– Вы мне можете толком доложить, или я за вас должен знать, что творится в вашем полку? Разберитесь немедленно! – Он сердито бросил трубку. – Вот, довоевались! Командир полка не знает, что у него бойцы наступают. Они в окопах у немцев, а он себе прохлаждается в блиндаже – чаи распивает. Ему, видите ли, ничего не доложили!..

Черняков только приехал с тактических занятий резервного батальона, когда ему позвонил Дыбачевский. Распоряжений на разведку боем он не давал, и сообщение генерала явилось для него полной неожиданностью. Он сразу позвонил Еремееву. Тот сообщил, что, действительно, бой начался, но наши ли ворвались в неприятельский окоп или наоборот, пока неизвестно.

– Безобразие! – крикнул Черняков и, на ходу пристегивая сумку, выскочил из блиндажа.

– Наши захватили окоп! – подбежал к нему начальник штаба. – Только что звонили с эн-пэ!

– Кто разрешил? – крикнул Черняков. – Нельзя на полчаса оставить полк! Проверьте, все ли на местах... Комбаты, артиллеристы!

Лошадь, к счастью, была еще не расседлана, и Черняков помчался на наблюдательный пункт. Бой кипел уже вовсю.

– Пока держатся, – успокоил Чернякова Кожевников. Над траншеей, захваченной бойцами, взвились две яркие красные звездочки. Направление – длинный сарай. Не погасли первые ракеты, как туда же полетели еще.

– Огня просят, – сказал капитан Кравченко, командир полковой минометной батареи, длиннорукий, приземистый, с кавалерийской походкой офицер.

– Вижу: к длинному сараю накапливается противник, – коротко доложил по телефону Еремеев.

– Кравченко, дать по ним налет, – распорядился Черняков.

Пристрелочные мины легли хорошо, и батарея перешла на беглый огонь. Облако желтой пыли, поднятое разрывами тяжелых мин, заволокло сарай и лощину.

В ответ противник подверг артиллерийскому обстрелу окопы, занятые бойцами охранения. Клубы сизого дыма заволокли передний край. Наблюдать стало невозможно.

Нервы Чернякова были напряжены. Вести бой, к которому не готов, – нелегкая задача. К тому же столь непредвиденный оборот дела путал все его планы. Запас боеприпасов, накопленный им за несколько дней обороны для проведения хорошо организованной разведки боем, растрачивался, как он думал, впустую. Он был почти уверен, что бойцы будут выбиты из траншей и большая их часть поляжет в этой неравной схватке. Немцы могли беспрепятственно наращивать силы контратакующих подразделений, а он не имел возможности до ночи даже вынести раненых, которые, без сомнения, уже были.

– Вы сегодня видели Крутова? – спросил он Кожевникова.

Тот отрицательно покачал головой.

– Старший лейтенант ушел ночью и еще не возвращался, – сказал Зайков, крутившийся возле Кожевникова.

«Значит, Крутов там, – подумал Черняков. – Раз он с ними, дело не так уж безнадежно. Будем бороться». Правда, теперь к беспокойству за исход боя примешивалась тревога за человека, к которому как-то лежало сердце с давних пор.

День клонился к концу. Красноватый солнечный диск медленно опускался в рыжую пелену пыли и дыма, поднятую артиллерийской пальбой. Выстрелы орудий и минометов чередовались с разрывами мин и снарядов, и солнце, словно напуганное, спешило скрыться за высокие султаны вздыбленной земли.

Близкие удары сотрясали землю, и комья глины с шорохом скатывались с бруствера на дно траншеи. Мелкая сухая пыль носилась в воздухе, ровным белесым слоем оседала на волосах, одежде, снаряжении.

Стиснув зубы, Черняков стоял в траншее, не замечая опасности, далекий от страха за свою жизнь. Все его мысли были там, где несколько человек еще держались во вражеском окопе. «Зачем они это сделали? Кто их посылал? Продержатся ли они до вечера?» – в который раз спрашивал он сам себя. Только вечером они могут получить поддержку, а противник не прекращал нажима. Неужели еще два десятка жизней сгорят в огне войны, и почему? Может быть, он чего-то не предусмотрел? Сознание какой-то вины перед этими людьми мучило Чернякова.

Тысяча человек под его началом. Они могут не знать его, поступать не так, как надо, совершать ошибки, а спрос с него. Почему не научил? Почему недосмотрел, почему не удержал горячую голову от необдуманного поступка всей полнотой своей власти? Почему не направил всю энергию громадного коллектива, состоящего из самых различных людей, в одну точку? Да мало ли этих «почему»?

Артиллерийская перестрелка продолжалась. С кем-то бранился по телефону Кравченко, требуя почти невозможного: чтобы мины на огневую были доставлены лётом, а не по земле на обычных повозках...

Начало смеркаться... Над окопами первой линии поднимались каски бойцов: резервная рота ждала темноты, чтобы сразу прийти на помощь товарищам.

В это время раздался грохот артиллерийского налета. Противник стремится покончить дело до темноты. В дыму разрывов потонули окопы боевого охранения. Надо быть бессмертным, чтобы уцелеть в таком огне. Ни одна ракета ясной звездочкой не поднялась оттуда. Значит, им уже не надо ни огня, ни подкреплений...

Когда осела земля и стал редеть дым, обрисовались опасливо приближающиеся к высоте вражеские солдаты. Кожевников опустил бинокль и стал протирать окуляры. Зубы стиснуты так, будто на плечи навалили ему непосильный груз.

– Кажется, все...

– Ну нет! – запальчиво крикнул Черняков. – Еще не все! – Он схватил телефонную трубку: – Генерала!

Лихорадочно блестевшие глаза говорили: он принял какое-то отчаянное решение.

– Только один залп! Один залп по окопам – и высота будет за нами, – просил он.

– Минутку, – ответил Дыбачевский, и через несколько долгих-предолгих минут, нужных ему для разговора со своими офицерами, последовала резкая команда: – Готовьсь!

Кто-то, невидимый, протяжными рывками разматывал чудовищно большие катушки. Небо зашумело и зашелестело над головами, будто тысячи незримых птиц неслись над землей, и от взмахов их бесчисленных крыльев свистел и стонал воздух. Над задымленной притихшей высотой, где только что мелькали темные каски вражеских солдат, стали лопаться черные клубы дыма, вывертывая наизнанку пышущую огнем и искрами сердцевину. Землю тяжело встряхнуло, и воздух раскололся от страшного грохота.

За первым залпом «катюш» последовал второй. Черный туман закрыл высоту. Вскинутые силой взрыва, показывались на мгновенье и вновь утопали в дыму обрывки проволочных заграждений, хворостяная оплетка траншей, комья земли и какие-то лохмотья. Черняков приник головой к холодной стенке окопа и зажмурил глаза. Уцелел ли кто? Нет, на это не осталось никаких надежд. На лице отразилась гримаса мучительно острой боли, и он стиснул пальцами виски.

...Поздно ночью в блиндаж Дыбачевского вошел майор – начальник оперативного отделения.

– Садись! – кивнул ему на стул генерал. – Пиши... – Он задумался, потер пальцами лоб и, размеренно шагая по блиндажу, стал диктовать: – «Ввиду чрезвычайно удобно сложившихся обстоятельств разведка боем проведена сегодня силами одного стрелкового взвода при поддержке полковой артиллерии и гвардейских минометов. В итоге захвачена важная высота. Полностью выявлена система огня противника. Захваченный пленный подтвердил... подтвердил...» А, черт! – Дыбачевский смачно выругался и, не найдя подходящего слова, махнул рукой. – Словом, части противника в прежнем составе. Допишешь тут сам. Да не забудь указать – высота прочно удерживается нами, и все меры для закрепления приняты. Подробности какие надо – у Чернякова. Кстати, там есть уцелевшие! Узнай – кто? Понял? Действуй!

Майор козырнул, подхватил свои бумаги и ушел, а Дыбачевский принялся медленно расстегивать китель. Он чувствовал, что здорово устал.

– Эй, там, ужинать! – крикнул он.

Как назло, пуговица закрутилась в петле и не хотела расстегиваться, он рванул ее, и она упала на пол. Дыбачевский с сердцем поддел ее носком и нервно заходил по блиндажу. Если вдуматься, как было не нервничать: в его дивизии творилось что-то невероятное... Чтобы понять состояние Дыбачевского, надо было знать его жизнь. В армию он пришел по очередному призыву, имея достаточный жизненный опыт. Годы нэпа научили его многому. Он узнал, что такое поиски заработка, случайный труд ради куска хлеба, очереди на биржах труда. Пришел срок действительной службы. Грамотный, разбитной, Дыбачевский сразу же выделился среди молодых красноармейцев, в массе своей взятых из деревни. Его зачислили в полковую школу. Это было уже повышение. Он видел, что, если стараться, могут оставить на сверхсрочную службу и даже послать учиться.

Действительно, он еще не дослужил срочной службы, а его направили в военную школу, и он понял, что его жизнь накрепко связана с армией. Он не ставил вначале перед собой ясно сформулированной цели. Служил, как и другие, не больше. Но вот он все чаще и чаще стал подумывать о том, чтобы занять более видное положение, выбиться в люди. Для этого следовало больше учиться, быстрее пройти начальные ступеньки, пока молод, пока сила, пока ясная память, задор... Он стал набирать темпы: с курсов на должность, с должности опять на новые курсы. У других были срывы, неудачи, а из-за чего? Из-за лености, из-за того, что ввязывались не в свои дела, колебались, попустительствовали слабостям подчиненных.

Дыбачевский не был лишен способностей, рвения к службе, деловой хватки – тех качеств, которые требовались командиру, и думал об академии. И академия пришла. А когда грянул июнь сорок первого года, когда началась война, – он был уже заместителем командира дивизии.

Командир дивизии, под началом которого служил Дыбачевский, не был плохим человеком. Но неотмобилизованная дивизия, вдобавок застигнутая врасплох, сжатая тисками двух вражеских колонн, стремившихся сомкнуться в ее тылах, угодила почти в окружение. Дивизия отступала болотами, лесами, теряя личный состав и вооружение. Материальную часть пришлось бросить. Комдив выбивался из сил, пытаясь сохранить остатки соединения, но обстоятельства оказались выше его возможностей. Дыбачевский на месте комдива вообще не стал бы заботиться о сохранении матчасти, а попытался бы налегке выбраться из-под угрозы окружения. Но он помалкивал о своих соображениях. Командира дивизии сняли, а Дыбачевского, который задним числом смог обрисовать картину происшедшего в выгодном для себя свете, назначили командиром новой дивизии, формировавшейся в тылу. Вскоре он получил звание генерала. Дыбачевский воспринял это как заслуженное, постарался быстро и начисто забыть все обстоятельства своего назначения на более высокий пост. Достигнув желаемого, он почувствовал – надо соблюдать осторожность, осторожность и еще раз осторожность. Иначе можно потерять все...

И вдруг в дивизии наступают, не спросясь его. Кому это нужно? Зачем?

– Надо же докатиться, – возмущался он Черняковым, – не знать, что делается в своем полку! Получил полк, так держись за него! Какого рожна еще надо? Не может человек командовать без затей, вечно у него и только у него какие-то эксцессы. Можно, конечно, за этот случай проучить его как следует, но... затронь, – по всей армии разнесется... Докладывать-то по команде придется, от этого никуда не уйдешь. А там кто знает Чернякова? Скажут – у Дыбачевского непорядок. Попробуй заткни всем рты. Лучше пока помалкивать, но все до случая, до случая!..

Шила в мешке не утаить, и слух о том, что у Чернякова бойцы сами атаковали противника, а командир полка не знал об этом, быстро распространился по дивизии. Трудно равнодушно пройти мимо подобного случая и не дать ему своей оценки. Особенно близко затронул он командиров частей, несущих всю полноту ответственности за действия своих подчиненных.

Вместе с другими командирами, вызванными внезапно к Дыбачевскому и ожидавшими полного сбора, за длинным столом, накрытым красной сатиновой скатеркой, сидел подполковник Коротухин. Он успел побывать у генерала, прозондировать его мнение на этот счет и поэтому рассуждал больше всех. Ему возражали. И вспыхнувший было спор оборвался лишь с приходом Чернякова и Кожевникова. Поздоровавшись с вошедшими, Коротухин, будто невзначай, поинтересовался:

– Ваши, говорят, наступали?

– Да, взяли высотку!

– А почему не всю деревню? Не захотели?

– Время не пришло, – ответил Черняков, почувствовав за этими вопросами какой-то подвох.

– Вы просто недооцениваете своих сил, – явно насмехался Коротухин. – Ведь у вас полк наступает даже без команды, а стоило вам сказать: «Вперед!», – я даже не представляю, что вы натворили бы...

– Ну, знаете ли... – вспыхнул Черняков, еле сдержав готовую сорваться с языка грубость. – Не вам меня судить!..

Вошел Дыбачевский и пригласил всех занять места за столом.

– Прежде всего, спрячьте карты и блокноты, – проговорил он глухим усталым голосом человека, еще не спавшего, несмотря на поздний час. – Я не намерен вас долго задерживать. Скажу коротко – скоро будем наступать! Где, когда, какими силами, все узнаете в свое время. Сегодня нас должны сменить в обороне другие части. Нам предстоит организованно провести смену и скрытно выходить в новый район. – Он встал из-за стола. – Все ясно, товарищи? Вопросов нет?

Офицеры стали подниматься.

– Минутку, – генерал сделал жест, требуя внимания. – Никаких телефонных запросов и расспросов. Все переговоры с глазу на глаз со мной или начальником штаба.

Кожевникова пригласил к себе заместитель командира дивизии по политчасти.

– Подождите меня минут пять. Видимо, обычный инструктаж, – попросил он Чернякова.

Однако вернулся он не через пять минут, а через полчаса и притом с покрасневшим лицом.

– Простите, задержался, – сказал он, пряча возбужденно поблескивающие глаза.

Вставал серый рассвет. По сторонам возникали остатки палисадников, груды кирпича, странно высокие и несуразные посреди поля печные трубы – жалкие остатки сгоревшей деревни Уны, мимо которых возвращались в полк всадники.

– Неприятный разговор вышел у меня с Коротухиным, – неожиданно вырвалось у Чернякова.

– Ему не следовало вести его в таком тоне, – поддержал его Кожевников.

– Разговор сам по себе пустяк. Меня до сих пор тревожит ошибка Крутова Формально мы должны отдать его под суд за самовольство.

– Я не сторонник скоропалительных решений, – живо отозвался Кожевников. – Пусть сначала он поправится, выслушаем его, а тогда и посмотрим, что с ним делать. Такие вопросы нельзя решать заочно. Ведь у него были какие-то соображения. А тут – вынь да положь решение. В конце концов кто лучше знает наших людей – партийная организация полка или политотдел дивизии?

Видимо, он все еще был под впечатлением недавнего разговора и продолжал его по инерции. Черняков так его и понял.

– Что, снова поднимался вопрос об атаке?

– Пришлось многое выслушать, – усмехнулся Кожевников. – Досталось: «Почему коммунист нарушил дисциплину, а парторганизация молчит и до сих пор не осудила его проступок?..» Было сказано много верного, но, спрашивается, кого осуждать, если человек одной ногой стоит еще на том свете?!

– Да... – задумчиво протянул Черняков. – Надо, положа руку на сердце, сознаться: с боевым охранением мы прошляпили, поздно хватились. Поделом сейчас и бьют, вперед наука... Ну, а насчет Крутова, должно быть, надо еще подумать. Нельзя всю вину валить на стрелочника...

Глава седьмая

В сумерки подразделения полка вышли из окопов и побатальонно отправились в новый район сосредоточения.

Командир дивизии расщедрился и разрешил потратить день для устройства на новом месте. Черняков хотел было остановить полк на опушке рощи, но офицеры доложили, что неподалеку, в глубине леса, есть старый пионерский лагерь. Правда, он заброшен с лета сорок первого года, но там можно неплохо устроиться: вода рядом, а гнезда, где когда-то стояли палатки, годятся для землянок, стоит лишь устроить над ними двухскатные крыши.

Пока одни сооружали землянки, другие разметали старые дорожки. Бойцы работали с видимым удовольствием: руки соскучились по мирной работе!

Полк разместился, как в доброе прошлое время, – в лагерях: каждое подразделение на своем, строго определенном месте. Особые заботы распространялись на материальную часть: артиллерию, пулеметы, минометы. Их чистили до блеска, перетирали, смазывали, производили мелкий ремонт, подкрашивали.

Вечером Черняков и Кожевников пошли осматривать, кто как устроился. Командир полка медленно шел вдоль линии землянок, зорко посматривая по сторонам.

– Батарея, смирно!

Дежурный подскочил с рапортом.

– Вольно, вольно, – поспешно ответил Черняков, хотя в душе и был доволен, что люди знают службу.

На площадке перед землянками, где разместились стрелковые роты, толпился народ, кто-то отплясывал в кругу товарищей. Черняков многозначительно переглянулся с Кожевниковым, и оба ускорили шаги. На войне не часто увидишь пляшущего бойца. Из крайней землянки выбрался Еремеев, обрадованно взглянул на Чернякова, отрапортовал:

– Справляем новоселье, товарищ полковник!

– Вольно, вольно, продолжайте! – ответил Черняков, направляясь к бойцам.

Гармонист, тихо перебирая лады, вопросительно смотрел на начальство.

– Что же вы, играйте, да повеселее. Может, и я спляшу, – сказал Черняков с ободряющей улыбкой.

– А ну, «барыню»! – приказал низенький, плотный стрелок. В ожидании музыки он поводил плечами и притопывал ногой. Круг сомкнулся теснее, кто-то стал хлопать в ладоши. Гармонь пошла вперебор выговаривать старые-престарые слова:

– Ах ты, барыня, барыня-сударыня!..

Низенький стрелок степенно прошелся по кругу и вдруг стремительно начал выстукивать в лад гармони коваными солдатскими каблуками. Только пыль из-под ног.

– Пехота, не подкачай!

– Эй, «сальники» размотаешь!..

А гармонист знает дело, поддает жару. Плясун уморился, топнул каблуком, носком покачал: перепляши, мол!

Не вытерпела душа у пожилого бойца, хлопнул пилоткой об землю:

– Раздайся, море!..

– Ай да батя! Тряхни стариной!

– Шире круг, шире круг! – потребовали задние, как это бывает, когда выходит человек уважаемый.

«Ну и Кудря!» – покачал головой Черняков, удивляясь коленцам, которые выкидывал старый солдат. А тот подкрутил усы и, не переставая плясать, задорно воскликнул:

– Товарищ полковник! Мою ридну Украину освобождают, да не сплясать? Поддержите по такому случаю!

«Пойдет или не пойдет?» – переглянулись бойцы. Поломался Черняков для приличия, а потом развел руками:

– Куда денешься? – вздохнул да и пошел притопывать и прихлопывать, даже вприсядку попытался пройтись перед Кудрей, да не здорово вышло – годы не те, тяжеловат стал...

Выручила команда, пронесшаяся по линейке:

– Строиться на вечернюю поверку!

Бойцы, сбежавшиеся на гармонь чуть ли не со всего полка, бросились в строй, каждый к своему подразделению.

– Хорошо бы вам поговорить сейчас с народом, – предложил Кожевников. Черняков согласно кивнул и пошел к строю.

– Мы вот славно устроились сегодня, поработали, поплясали, а завтра – учиться! – заговорил он, когда подразделения сомкнулись вокруг него. – Все мы делаем одно общее дело – освобождаем от врага родную землю. Враг еще силен, но близится время, когда мы сломаем хребет фашистскому зверю. Партия наша и правительство поставили перед нами большую задачу – научиться хорошо владеть оружием, стать мастерами ведения боя. А для мастера владеть оружием – это еще половина дела. Вторая половина, более трудная, – взаимодействие в бою. Как это надо понимать?

Бойцы слушали внимательно, и Черняков почувствовал, что его речь принимает характер непринужденности, что суть его слов понятна каждому.

– Взаимная выручка, поддержка на каждом шагу, совместные усилия стрелков, пулеметчиков, артиллеристов при выполнении общей задачи сделают наши роты и полк сильными. Наука взаимодействия особенная: знать – нетрудно, а уметь, – Черняков покачал головой, – тут надо попотеть, тут надо не бояться...

Начались горячие дни учебы, такие, что и пяти минут свободных не выкроить. Только ученье! Ученье с утра до позднего вечера, с подъемами по тревоге и неожиданными «атаками» в ночные часы. Уставшие за день бойцы и офицеры поднимались с трудом, кое-кто ворчал, жалея недосмотренный до конца сон, но Черняков требовал своего:

– Не все время только днем, придется воевать и ночью. Темнота храброму бойцу не помеха!

Газеты были полны сообщениями с южных фронтов. Со дня на день ждали освобождения Киева. Где три человека, там и разговор:

– Ну, что взято? Какие города освободили?

Как-то Черняков, придя в землянку перекусить, не обнаружил газет на столе.

– Только вчера целая стопа лежала. Кто взял?

– Приходили из батальона, попросили... – пожал плечами Кожевников. – Что поделаешь?

– Может быть, прикажешь и мне на твои политбеседы ходить?

В голосе командира полка прозвучали сердитые нотки.

– Зачем так ставить вопрос. Литературы достаточно!.. – успокоил его заместитель и вытащил из сумки пару уже зачитанных газет.

– То-то... – Черняков уткнулся в газетную страницу и забыл про еду.

– Надо бы в третьей роте партийную группу создать, – отвлек его от чтения Кожевников.

– Отцепись, комиссар, дай хоть пообедать!

– Ты же не обедаешь...

– Ну, газету читаю, это все равно. Надо – создавай! На то ты и зам...

– В отделе вещевого снабжения два коммуниста, значит, одного в рогу?

– Кого же ты оттуда возьмешь? – оторвался от газеты Черняков – Начальник нестроевой...

– А кладовщик?

– Ну, это ты брось!.. Он там все добро наперечет знает. Поставь другого, такую путаницу разведет – не опомнишься. Тут иные привыкли – тыловики, тыловики, они, мол, только водку пить, а попробуй в современной войне без них!

– Так разве я что говорю... Поставим туда Кудрю, он мужик хозяйственный, быстро разберется. К тому же и по справедливости будет – человеку за пятьдесят, хватит ему в окопе торчать...

– Это Кудрю туда? А где ты возьмешь другого такого пулеметчика? Ты знаешь, пока он на посту, я за оборону спокоен! – Черняков даже газету отбросил: – А ну, давай сюда твои списки, посмотрим!

Не думал, а пришлось заниматься, перетасовывать партийный состав тыловых подразделений и кое-кого переводить в роты. Конечно, придет пополнение, но все равно надо, чтобы закваска оставалась, чтобы дух полка не выветрился.

Кожевников удовлетворенно вздохнул, поднялся:

– Ну, я пойду распоряжусь, чтобы за кинопередвижкой послали, а то еще перехватят по дороге.

– А обедать?

– Потом. Буду в батальоне – перекушу, заодно проверю, как приготовили. За свежими овощами посылал. Кстати, поговори с комбатом Глухаревым.

– Что такое?

– Нельзя же так нос вешать. Ходит угрюмый, молчит, прямо тоску на весь батальон нагоняет.

– Потерять семью нелегко. Горе у человека...

– Так у кого его сейчас нет?

– Нет уж, уволь, комиссар. Предоставь это времени. Время, всему время... Оно излечит. Ты лучше сам подскажи людям в батальоне, объясни, они поймут, поддержат человека. В этом вопросе нельзя так, с кондачка...

Неожиданно в полк приехал Дыбачевский. Черняков поспешил ему навстречу. Генерал пожелал обойти и осмотреть все расположение части. Вышагивая по утоптанным дорожкам, он задавал короткие вопросы о состоянии полка.

– Молодцы, устроились, – похвалил он Чернякова. – Пойдем посмотрим, как занимаются.

Над пожелтевшими сухими травами, покрывшими давно не паханное поле, взвивались ракеты – бледные и трепещущие в свете дня. На полигоне находился батальон Еремеева, Шло сближение с «противником». Стрелковые роты двигались короткими, быстрыми перебежками к рубежу «атаки».

– Ну, что скажешь, комбат? – важно спросил Дыбачевский. Еремеев вопросительно взглянул на Чернякова: говорить или нет? Но тот некстати отвернулся куда-то в сторону, и Еремеев, хотя и не любил выставлять себя перед начальством, решил попросить совета:

– Обычно наше исходное положение – траншея, которую мы занимаем задолго до начала боя. Она же является и рубежом атаки. Стоит ли сейчас учить бойцов перебежкам, накапливанию, когда на деле мы требуем от них безостановочного броска прямо от траншей до окопов противника?.. Мне кажется, что сейчас, когда на учебу у нас считанные дни, необходимо сделать упор именно на отработку этого броска, откинув все остальное...

Дыбачевский слушал, не перебивая, и легкая усмешка бродила у него по лицу. Трудно было сказать, нравится ему мысль Еремеева или нет.

Комбат умолк, а генерал все еще не спешил с ответом. Черняков ободряюще улыбнулся Еремееву: дескать, молодец, хвалю! Но вот брови генерала сурово сдвинулись, он повернулся к Чернякову:

– Я смотрю, в твоем полку кого ни возьми, каждый метит в Дельбрюки. Один поднимает людей в атаку, не считаясь с тем, что есть командир полка, другой – уставы поправлять взялся... Не слишком ли много воли? Позвольте же и мне высказать свое мнение. – Тут он наконец взглянул на Еремеева и повысил голос: – У нас есть устав. Боевой устав пехоты. По уставу есть исходное положение, есть рубеж атаки, и будьте любезны не мудрить!

Чернякову стало не по себе. Пользуясь тем, что генерал стал наблюдать за ходом занятий, он тронул за рукав комбата и шепнул:

– Зайди вечерком, потолкуем!

Тот молча кивнул головой в знак согласия. На лице у него были недоумение, растерянность: сам нарвался на выговор, да и командира полка под нотацию подвел.

Дыбачевский обернулся к ним и, протянув руку в сторону поля, спросил:

– Что они делают, ведут огонь?

– Так точно! – ответил Еремеев, вытягиваясь.

Генерал раздраженно хлопнул хлыстом по начищенному голенищу. Изящные никелированные шпоры отозвались тонким, как зудение комара, звоном.

– По-моему, они просто жгут зря патроны. Вы же не имеете возможности проверить результат стрельбы атакующих. Прикажите немедленно отрыть окопы и поставить мишени в виде надбрустверных щитков.

– Не успели еще изготовить, товарищ генерал, – виновато сказал Еремеев.

– Надо успевать, – холодно ответил генерал.

Черняков досадовал на себя: можно было бы не допустить этого промаха. Не предусмотрели штабники, забыли, а он закрутился...

Покидая учебное поле, Дыбачевский наставлял Чернякова и Еремеева, молча следовавших за ним:

– Поменьше мудрите, побольше требуйте. Наступали мы еще мало, на главном направлении не были, и неудачного опыта у нас больше, чем удачного. Мы еще не доросли до пересмотра уставных положений...

Черняков не согласился и позволил себе возразить:

– Наступали мы еще мало, это правда, но до нас доходит опыт южных фронтов. Я думаю, что сейчас, когда у нас времени в обрез, мы должны обучать только самому главному, отбросив все второстепенное.

– Что же, по-вашему, главное?

– Безостановочный бросок в атаку и в бой в глубине обороны противника.

– На чужом опыте далеко не уедешь!..

– Это не чужой опыт, а опыт Красной Армии...