Текст книги "Вожди белых армий"

Автор книги: Владимир Черкасов-Георгиевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц)

В апреле 1916 года А. В. Колчаку присваивается звание контрадмирала и уже в июне – вице-адмирала. Вслед за этим его в 42 года назначают командующим Черноморским флотом, Колчак – самый молодой из адмиралов на этом посту.

В ту пору разгорелся не менее легендарный, чем боевые свершения Колчака, его роман с Анной Тимиревой, которая была женой однокашника Колчака по Морскому кадетскому корпусу, героя русско-японской войны, балтийского морского офицера, позже – контрадмирала С. Н. Тимирева. Анна, урожденная Сафонова, была моложе Колчака на 19 лет. Она родилась в Кисловодске, занималась живописью, являлась внучкой генерал-лейтенанта Терского казачьего войска И. И. Сафонова, отцом ее был известный пианист В. И. Сафонов, дирижер, педагог, возглавлявший Московскую консерваторию, потом – Национальную Нью-Йоркскую.

Соединить свои судьбы им удастся лишь летом 1918 года, Анна Васильевна последует за арестованным Верховным правителем Колчаком и в иркутскую тюрьму. Все это красиво для романистов, но когда двое известных людей из лучшего российского общества, обвенчанные с другими в церкви, считающие себя православными, на глазах у всех предаются своим порывам, выглядит это, мягко говоря, странно. Впрочем, род Колчаков святорусской традиционностью и не блистал, потомок турецкого паши и сын франкофила Александр Васильевич, очевидно, считал, что многое себе может позволить.

С этой точки зрения крайне сомнительны приведенные выше утверждения сына адмирала, что его отец «был очень верующий, православный человек» и обладал «даже аскетически-монашеским мировоззрением». Для того, чтобы убедиться, что в действительности это не совсем так, процитируем выдержку из письма Колчака с Черноморского флота Анне Тимиревой, где адмирал упражняется в зубоскальстве и ереси:

«На первой неделе поста я предался благочестию и со своим штабом и дамами, пребывающими в моем доме, говел и исповедовал свои грехи, избегая по возможности совершать новые, читал Тертуллиана и Фому Кемпийского, и только двукратное гадание несколько нарушило эту гармонию. Но это, я думаю, ничего, хотя с точки зрения канонической это не вполне удобно. Теперь я занялся новым, делом: принимаю участие в бракосочетании дочери адмирала Фабрицкого вопреки церковным правилам, запрещающим это таинство в великом посту. По этому случаю я с Веселкиным имел постоянный диспут с архиепископом Таврическим, епископом Севастопольским и ректором семинарии на тему о таинстве брака. После двух часов обсуждения этого вопроса я, опираясь на широкую эрудицию Веселкина в церковных вопросах, блестяще доказал, что брак, как таинство, с догматической и канонической стороны может и должен быть совершен в любое время и что до проистекающих из него явлений церкви нет дела. Епископы, по-видимому, впали в панику, но разбить нас не могли и, когда я дошел до Оригена, – дали разрешение. Присутствуя на торжестве православия, я немного опасался, не буду ли предан анафеме, но все обошлось благополучно».

Назначение Колчака командующим Черноморским флотом было связано с его опытом, умением атаковать и отвагой. Эти качества явились необходимыми в намечавшейся Верховным командованием операции русского десанта в Турции и захвата проливов Босфор и Дарданеллы. Александр Васильевич так об этом рассказывал:

«Получивши это назначение, я вместе с тем получил приказание ехать в Ставку для того, чтобы получить секретные инструкции, касающиеся моего назначения и командования в Черном море. Я поехал сперва в Петроград и оттуда в Могилев, где находилась Ставка, во главе которой стоял ген. Алексеев, начальник штаба Верховного главнокомандующего. Верховным главнокомандующим был бывший государь. По прибытии в Могилев я явился к ген. Алексееву. Он приблизительно в течение полутора или двух часов подробно инструктировал меня об общем политическом положении на нашем западном фронте. Он детально объяснил мне все политические соглашения чисто военного характера, которые существовали между державами в это время, и затем после этого объяснения сказал, что мне надлежит явиться к государю и получить от него окончательные указания.

Указания, сделанные мне Алексеевым, были повторены и государем. Они сводились к следующему: назначение меня в Черное море обусловливалось тем, что весною 1917 г. предполагалось выполнить так называемую Босфорскую операцию, т. е. произвести удар на Константинополь».

Поддерживал выдвижение Колчака на эту должность генерал Алексеев во многом, наверное, и потому, что из флотских знаменитостей тот был одним из отчаяннейших «младотурков». В немалом будет сходен и дальнейший белогвардейский путь этих генерал-адъютанта и вице-адмирала. Поэтому знаменательно, что еще тогда, когда о Колчаке подавляющее большинство говорило лишь лестное, как и об Алексееве, уже проявлялись недостатки его натуры, приведшие к провалам в белом адмиральском будущем. Инициативнейший Колчак, как ни странно, на взгляд некоторых, выглядел ненадежным творцом своих идей – и в этом весьма схожий с правой военной рукой государя Алексеевым.

Вот что писал в то время по поводу Колчака его сослуживец А. А. Сакович адъютанту морского министра:

«Колчак А. В. с задатками военного человека, но… и в этом «но» все: он прежде всего не оператор, не творец военной идеи, а только честный начальник-исполнитель. Колчак потому прежде всего не оператор, что он абсолютно не признает системы там, где без нее не обойтись, оттого, что он слишком впечатлителен и нервен, оттого, что он совершенно не знает людской психологии. Его рассеянность, легкомыслие и совершенно неприличное состояние нервов дают богатейший материал для всевозможных анекдотов. Такой человек, как он, не может оказать благотворное влияние на общий ход событий, потому что его деятельность спорадична, очень редко обоснованна и почти всегда всем крайне неприятна».

Господин Сакович, очевидно, не выносил Колчака и постарался сгустить краски, но неврастению Александра Васильевича отметил верно. Впрочем, такой оттенок психопатичности отличает многие незаурядные личности.

Когда Колчак прибыл на Черноморье, российская Кавказская армия, благодаря полководческому гению командовавшего ею генерала от инфантерии Н. Н, Юденича, овладела Эрзрумом и Трапезундом. Русские войска в этом районе и по всему здешнему театру войны остро нуждались в морском транспорте, но наши порты и морские пути постоянно подвергались налетам турецко-германского флота, с которым российский не справлялся.

Основными палачами императорского флота являлись исключительно мощный германский крейсер «Гебен» и так же превосходящий русских в скорости крейсер «Бреслау». Многочисленное современное вооружение – подлодки немцев – делали что хотели, поставив под угрозу полного уничтожения русскую транспортную флотилию. С середины 1915 года по середину 1916 года они уничтожили 19 ее пароходов.

Так вышло, что в первый же день прибытия адмирала Колчака в Севастополь и принятия им командования ЧФ разведчики доложили: «Бреслау» вышел из Босфора в Черное море в неизвестном направлении. Адмирал тут же хотел устремиться на его поиски, но задержали организационные непорядки по тралению, не позволяющие выходить ночью в море.

Колчак вывел свой флот утром, сам шел на флагман-линкоре «Императрица Мария». Около четырех часов дня он настиг «Бреслау», идущего к Кавказскому побережью. «Императрица Мария» ринулась на врага и с девяноста кабельтовых ударила залпом по германцу. Снаряды накрыли крейсер! «Бреслау» поспешно выпустил дымовую завесу и, пользуясь быстроходностью, бросился прочь. Русские преследовали его до вечера.

С этих пор коронные крейсера противника «Бреслау» и «Гебен» перестали ходить к российскому побережью. А позже Колчак стал систематически минировать Босфор, трассы у турецкого побережья, где «Гебен» наконец подорвался, вышел из строя. Угробились на русских минах здесь в дальнейшем и шесть германских подлодок.

Колчаковский флот стал господствовать на Черном море. Подлодки противника оказались заперты на базах, другие турецко-германские корабли из-за минной «политики» Александра Васильевича тоже лишились возможности нападать на российские плавсредства, прибрежные базы и пункты.

* * *

26 февраля 1917 года А. В. Колчак получил на Черноморском флоте телеграмму председателя Государственной думы М. В. Родзянко о переходе власти к Временному правительству. Вице-адмирал Колчак приказал прекратить всякое общение подведомственных ему частей с остальной Россией «до выяснения положения». Он вывел основные силы флота в море, чтобы самому контролировать и доводить до сведения экипажей все сообщения о происходящих в стране событиях.

Матросы на кораблях заволновались, пришлось снова к берегу причаливать. 4 марта в Севастополе начался всеобщий митинг. Командующий ЧФ стал на нем самым популярным оратором. Колчак говорил о том, что признает новую власть, о войне до победного конца, сохранении дисциплины и так далее в духе, например, так же действовавшего в эти дни командира Гвардейского Флотского экипажа великого князя Кирилла Владимировича. Тот в Петрограде 1 марта, нацепив красный бант себе на грудь, привел в Государственную думу свою команду.

Колчак первым дал присягу Временному правительству, широко провел эту процедуру на флоте. 5 марта он организовал молебен и парад по случаю победы революции. Позднее вице-адмирал присоединился к предложению о торжественном перезахоронении останков одного из руководителей Севастопольского восстания 1905 года, поднявшего красный флаг на крейсере «Очаков», лейтенанта в отставке П. П. Шмидта и активно участвовал в данном мероприятии. Все это потом Колчак комментировал так:

«Когда совершился переворот, я получил извещение о событиях в Петрограде и о переходе власти к Государственной думе непосредственно от Родзянко, который телеграфировал мне об этом. Этот факт я приветствовал всецело. Для меня было ясно, как и раньше, что-то правительство, которое существовало предшествующие месяцы, – Протопопов и т. д. – не в состоянии справиться с задачей ведения войны, и я вначале приветствовал самый факт выступления Государственной думы как высшей правительственной власти…

Я приветствовал перемену правительства, считая, что власть будет принадлежать людям, в политической честности которых я не сомневался, которых знал, и поэтому мог отнестись только сочувственно к тому, что они приступили к власти. Затем, когда последовал факт отречения государя, ясно было, что уже монархия наша пала, и возвращения назад не будет… Присягу я принял по совести, считая это правительство как единственное правительство, которое необходимо было при тех обстоятельствах признать… Я считал себя совершенно свободным от всяких обязательств по отношению к монархии и после совершившегося переворота стал на точку зрения, на которой я стоял всегда, – что я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу Родине своей, которую ставлю выше всего, и считаю необходимым признать то правительство, которое объявило себя тогда во главе российской власти.

Для меня было ясно, что монархия не в состоянии довести эту войну до конца, и должна быть какая-то другая форма правления, которая может закончить эту войну».

Бывший председатель «младотурецкого» кружка Колчак стал на прочные антимонархистские, февралистские позиции. Республиканство Александру Васильевичу было ближе, но, как и Алексеев, и Деникин, и ряд других белых вождей, он довольно туманно видел дальнейшие перспективы и связывал определение будущего государственного устройства России с созывом Учредительного собрания, которое в Сибири потом назовут Народным собранием. Как и они, военный профессионал Колчак был непрофессионален политически. Так и должно быть у людей в погонах, во всех государствах призванных лишь исполнять приказы власти.

Другое дело, когда прежней власти нет, а новая не родилась. В такой смуте даже офицерство высшего эшелона идейно довольно беспомощно. И тогда типичны в их среде школьно-прописные разговоры типа: «Служу Родине своей». Ведь не констатировать факт требуется, а непредвзято выбирать для Родины правильную будущность. Какую? Эти «передовые», наиталантливейшие офицеры, прямо или косвенно послужившие падению единственно осмысленно действовавшей тогда власти государя императора, сами, увы, плохо себе представляли нужное политическое развитие страны. Как и при императорских эполетах, они надеялись, что кто-то эту непривычную им задачку решит.

Пока же командующему Черноморским флотом его превосходительству вице-адмиралу Колчаку пришлось сотрудничать с меньшевиком, участником восстания на броненосце «Потемкин» товарищем Канторовичем, возглавившим выбранный 4 марта на севастопольском митинге Центральный военный исполнительный комитет (ЦВИК), который вскоре сольется с Советом рабочих депутатов порта. Под стать цвиковскому главе был его заместитель – начальник штаба ударной дивизии социалист и демократ полковник Верховский.

Сорви-голова Колчак в эти дни проявил неожиданную гибкость в обращении с широкими матросскими массами Черноморья, где, как и в Советах, комитетах, ориентироваться ему плодотворно помогает полковник Верховский. На Балтике же высшему комсоставу гибкости не хватило: матросня убила командующего Балтфлотом вице-адмирала А. И. Непенина, других адмиралов и офицеров.

С тех пор многие русские люди стали именовать «матросней» эти самые широкие матросские круги, когда-то создававшие под Андреевским флагом первостепенную славу России. Самые лихие из резко «покрасневших» матросиков вскоре перетянут плечищи пулеметными лентами, сдвинут бескозырки на столь же кумачовые от пьянки и кокаина лбы и носы и продолжат дружно швырять за борт командиров. После Октябрьского переворота они гурьбой пойдут в ЧК, станут самыми отчаянными защитниками Советской власти. Не случайно этих – в тельняшках – во фронтовых боях белые в плен не брали.

Почему же именно матросы стали главным двигателем большевистского переворота, самым грозным красным отребьем? Ведь российский флот усилиями, талантами «младотурков» и другого «передового» флотского офицерства расцветал, технически возрождался между японской и Первой мировой войнами. А потому, что расцветал всего лишь технически! Не на духовную высоту подвигали корабельный «пролетариат» и такие умницы, светлые головы, как Колчак. Неполноценным примером был и сам великолепный Александр Васильевич Колчак-Полярный, вожделевший к жене своего же флотского офицера, столь элегантно издевавшийся в письмах над вопросами церковного брака.

В апреле 1917 года Колчака вызвал в Петроград военный министр Временного правительства А. И. Гучков, затем Александр Васильевич побывал в Пскове на совещании главнокомандующих и командующих сухопутными и морскими силами. В Петрограде его тяжело поразила вооруженная демонстрация 20–21 апреля, которую «временные» не дали подавить силой командующему столичным военным округом генералу Корнилову.

На псковском совещании Колчак высказал озабоченность тем, что и ему отказали в таком же способе влияния на возможные в ближайшем будущем черноморские беспорядки. Но он, в отличие от ряда высокопоставленных армейских коллег во главе с будущим руководителем путча Корниловым, продолжал верить, что новое правительство состоит из «политически честных» людей. Гучков, уловивший это колчаковское настроение, предложил Александру Васильевичу возглавить Балтийский флот и спасти его от разложения. Колчак ему ответил:

– Если прикажете, то я сейчас же поеду в Гельсингфорс и подниму свой флаг, но считаю, что дело закончится тем же самым, что у меня в Черном море. События происходят с некоторым запозданием, но я глубоко убежден, что та система, которая установилась по отношению к нашей вооруженной силе, и те реформы, которые теперь проводятся, неизбежно приведут к развалу нашей вооруженной силы и вызовут те же самые явления, как и в Балтийском флоте.

Интересно выглядела в Петрограде встреча Колчака по совету Родзянко с легендарным российским социал-демократическим лидером Г. В. Плехановым, который тогда был во главе правых меньшевиков и стоял на революционно-оборонческих позициях. Она лишний раз продемонстрировала политическое дилетанство Колчака, доходящее до беспомощности, этот бич генералов и адмиралов как начала, так и конца XX века. Потом Плеханов рассказывал:

«Был у меня Колчак. Он мне очень понравился. Видно, что в своей области молодец… Но в политике он, видимо, совсем неповинен… Вошел бодро, по-военному, и вдруг говорит:

– Счел долгом представиться вам как старейшему представителю партии социалистов-революционеров.

Войдите в мое положение! Это я-то социалист-революционер! Я попробовал внести поправку:

– Благодарю, очень рад. Но позвольте вам заметить… Однако Колчак, не умолкая, отчеканил:

…представителю социалистов-революционеров. Я – моряк, партийными программами не интересуюсь. Знаю, что у нас во флоте, среди матросов, есть две партии: социалистов-революционеров и социал-демократов. Видел их прокламации. В чем разница – не разбираюсь, но предпочитаю социалистов-революционеров, так как они – патриоты. Социал-демократы же не любят отечества, и, кроме того, среди них очень много жидов…

Я впал в крайнее недоумение после такого приветствия и с самою любезною кротостью постарался вывести своего собеседника из заблуждения. Сказал ему, что я – не только не социалист-революционер, но даже известен как противник этой партии, сломавший немало копий в идейной борьбе с нею… Колчак нисколько не смутился. Посмотрел на меня с любопытством, пробормотал что-то вроде: ну, это не важно, – и начал рассказывать живо, интересно и умно о Черноморском флоте, об его состоянии и боевых задачах. Очень хорошо рассказывал. Наверное, дельный адмирал. Только уж очень слаб в политике».

В конце апреля Колчак вернулся в Севастополь. Сразу собрал свободные от боевой работы команды и выступил перед ними со своими впечатлениями. Потом прошло делегатское собрание, на котором командующий сделал доклад «Положение нашей вооруженной силы и взаимоотношения с союзниками». Свою речь он закончил так:

– Какой же выход из положения, в котором мы находимся, которое определяется словами «Отечество в опасности»… Первая забота – это восстановление духа и боевой мощи тех частей армии и флота, которые ее утратили, – это путь дисциплины и организации, а для этого надо прекратить немедленно доморощенные реформы, основанные на самоуверенности невежества. Сейчас нет времени и возможности что-либо создавать, надо принять формы дисциплины и организации внутренней жизни, уже существующие у наших союзников: я не вижу другого пути для приведения нашей вооруженной силы из «мнимого состояния в подлинное состояние бытия». Это есть единственно правильное разрешение вопроса.

Тогда этой адмиральской речи еще бурно аплодировали – большевики и анархисты на Черноморье были слабы. Но в мае уже отказалась от выхода на боевое задание команда миноносца «Жаркий». Потом так же повели себя матросы миноносца «Новик». Унизительный инцидент для командующего возник из-за старшего помощника капитана Севастопольского порта генерал-майора береговой службы Н. П. Петрова. Совет порта хотел арестовать его якобы за корыстные злоупотребления, Колчак воспротивился, собираясь дать санкцию на этот арест официальному следствию, а не комиссии Совета. Однако Петрова члены Совета все же арестовали.

Приезжал в Севастополь Керенский, ставший в то время военным и морским министром, но не улучшил положения.

Обвал ситуации начался 27 мая с посещения здешнего порта делегацией балтийских моряков из большевиков и анархистов. Тогда же в Крыму появилась группа видных большевиков, которым Свердлов дал напутствие:

– Севастополь должен стать Кронштадтом юга. Их лихие агитаторы орали на митингах:

Товарищи черноморцы! Что вы сделали для революции? Вами командует прежний командующий флота, назначенный еще царем. Мы, революционные балтийцы, убили нашего командующего, мы заслужили свое святое революционное право!

На одном из митингов во дворе Черноморского экипажа собралось около пятнадцати тысяч человек. Здесь Колчака называли прусским бароном, помещиком, мироедом и тому подобными ходкими определениями. Александр Васильевич не выдержал и заявил там, «что если кто-нибудь укажет или найдет» у него «какое-нибудь имение или недвижимое имущество, или какие-нибудь капиталы обнаружит», то он может такое «охотно передать, потому что их не существует в природе».

На тот раз успокоились, но в начале июня поползли по Севастополю слухи, что Колчак с офицерами готовит контрреволюционный мятеж. Стали поговаривать: надо их разоружить и засадить под замок. 6 июня делегатское собрание черноморцев постановило:

«Колчака и Смирнова от должности отстранить, вопрос же об аресте передать на рассмотрение судовых комитетов. Командующим избрать Лукина, и для работы с ним избрать комиссию из 10 человек».

М. И. Смирнов был начальником штаба флота, а контр-адмирал В. К. Лукин заместителем командующего, которому Колчак тем же 6 июня приказал вступить в командование Черноморским флотом. Потом он отправился на флагманский линкор «Георгий Победоносец», ставший к этому времени «Свободной Россией».

Здесь Александр Васильевич собрал линкоровскую команду, чтобы попрощаться. Попробовал произнести речь, но она уже успеха не имела. Судовой комитет бывшего «Георгия Победоносца» разоружил офицеров корабля, стал требовать, чтобы и Колчак сдал свое оружие.

Вице-адмирал спустился в свою бывшую каюту, вышел оттуда с Золотой саблей – его Георгиевским отличием. Колчак взглянул далеко в море, потом на сгрудившуюся по палубе матросню. Сказал им:

– Не от вас я ее получил, не вам и отдам.

Швырнул саблю за борт!

В письме А. В. Тимиревой он написал:

«Я хотел вести свой флот по пути славы и чести, я хотел дать Родине вооруженную силу, как я ее понимаю, для решения тех задач, которые так или иначе, рано или поздно будут решены, но бессмысленное и глупое правительство и обезумевший, дикий, неспособный выйти из психологии рабов народ этого не захотели».

Вопреки мнению Александра Васильевича, народ из психологии «рабов», что Божьих, что царских, как раз выскочил в те самые «свободу, братство, равенство», о которых масоны всех стран мечтали. Поэтому матросский народ даже самых передовых адмиралов возненавидел, но Колчаку застила глаза его природная неуравновешенность так, что он последними словами и Временное правительство обзывал, которому публично клялся три месяца назад в верности.

О свершениях Колчака в Черном море, судьбе его флота один из немецких авторов после войны свидетельствовал:

«Колчак был молодой и энергичный вождь, сделавший себе имя на Балтийском море. С его назначением деятельность русских миноносцев еще усилилась… При таких безнадежных для Турции обстоятельствах начался 1917 год. К лету деятельность русского флота стала заметно ослабевать. Колчак ушел. Россия явно выходила из строя союзников, ее флот умирал. Революция и большевистский переворот его добили».

10 июня 1917 года Колчак прибывает в Петроград. Здесь Александр Васильевич не скрывает своей солидарности с идеями генерала Корнилова по оздоровлению армии и флота, бывает на заседаниях «Республиканского национального центра», подпольно сплачивавшего силы для военного переворота. Некоторые столичные газеты провокационно кричат со своих страниц: «Адмирал Колчак – спаситель России!», «Вся власть – адмиралу Колчаку!» Тем не менее, и июнь, и июль Колчак остается не у дел. Его жестоко угнетает бездействие.

* * *

Александру Васильевичу еще раз подвернулся случай плодотворно проявить себя в идущей своим чередом войне. После смещения с командования ЧФ он ехал из Севастополя в Петроград вместе с американским вице-адмиралом Дж. Г. Гленноном.

С мая 1917 года США вступили в войну как союзник России. Гленнон уже был здесь весной с правительственной американской делегацией, которая обсуждала вопросы по координации совместных действий. Еще тогда Гленнон обратил внимание на непревзойденного специалиста по минному делу Колчака, заинтересовался проектом русской десантной операции в Босфор и Дарданеллы, в которой ведущая роль предназначалась тому же Колчаку.

На этот раз вице-адмирал Гленнон взялся ходатайствовать перед правительством США о командировке Колчака в Америку по обмену опытом. Керенский с радостью решил отпустить туда Александра Васильевича, так как узнал о его участии в «Республиканском национальном центре» в качестве главы военного отдела. Кроме того, помимо газет, петроградское офицерство дружно прочило Колчака кандидатом на единоличную власть, которой в августе попытается овладеть Корнилов, заменивший Колчака в руководстве военным отделом «Республиканского центра».

О новом повороте в своей жизни Колчак написал А. В. Тимиревой:

«Я получил приглашение от посла США Рута и от морской миссии адмирала Гленнона на службу в американский флот. При всей тяжести своего положения я все-таки не решился сразу порвать с Родиной, и тогда Рут с Гленноном довольно ультимативно предложили Временному правительству послать меня в качестве начальника военной миссии в Америку для службы во время войны».

Миссия Колчака в составе восьми офицеров выехала из Петрограда 27 июля, прибыла в Лондон в начале августа. Проплыв из Британии до Канады, в начале сентября Колчак прибыл в США, где 16 октября был принят президентом В. Вильсоном.

Александр Васильевич ведет работу в здешней Морской академии, участвует в маневрах американского флота на его флагмане «Пенсильвания». Но члены русской миссии видят, что отношение к России как к союзнице меняется на глазах. С бывшей Российской империей, разваливающейся на глазах, заокеанские прагматики не очень хотят иметь дело. Этому способствует на родине неудавшийся путч Корнилова, дальнейшие провалы в политике Временного правительства.

Становится ясно – выдвигавшаяся до того идея русско-американских действий по захвату проливов Босфор и Дарданеллы, выведению Турции из войны нежизненна. Колчак решает возвращаться домой через Дальний Восток.

До русских офицеров дошел слух об организованных большевиками октябрьских событиях в Петрограде, но они не придали им серьезного значения. В начале ноября миссия Колчака отплыла в Японию и высадилась там в Иокогаме.

Здесь на Колчака обрушиваются сногсшибательные известия: Временное правительство большевиками свергнуто, правительство Ленина начало в Бресте переговоры с немцами о мире. Как адмирал потом отмечал: все это явилось для него «самым тяжелым ударом, может быть, даже хуже, чем в Черноморском флоте. Я видел, что вся работа моей жизни кончилась именно так, как я этого опасался и против чего я совершенно определенно всю жизнь работал».

Драматизировано это заявление февралиста Колчака: «совершенно определенно всю жизнь работал» он не против либералов, социалистически настроенной общественности, породившей большевиков, а против реакционеров, консерваторов, «прогнившего царизма» и т. д. А стремительный захват власти «красными» был логичен, подготовлен идеями, в частности, и военной, «демократической» интеллигенции, в первых рядах которой боролся с косностью верхов сам Колчак.

О своих следующих действиях Колчак позже в автобиографии писал так:

«Я оставил Америку и прибыл в Японию, где узнал об образовавшемся правительстве Ленина и о подготовке к Брестскому миру. Ни большевистского правительства, ни Брестского мира я признать не мог, но как адмирал русского флота я считал для себя сохраняющими всю силу наши союзные обязательства в отношении Германии. Единственная форма, в которой я мог продолжать свое служение Родине, оказавшейся в руках германских агентов и предателей, – было участие в войне с Германией на стороне наших союзников. С этой целью я обратился через английского посла в Токио к английскому правительству с просьбой принять меня на службу, дабы я мог участвовать в войне и тем самым выполнить долг перед Родиной и ее союзниками».

Ожидая ответа из посольства, знающий китайский язык Александр Васильевич углубился в изучение китайских трудов по философским и военным вопросам. Его очень интересовали идеи китайского полководца VI века до нашей эры Сунь-цзы. Колчак увлекся милитаристскими аспектами буддизма, мировоззрением самураев. Все это так поглотило адмирала, что он покупает в Токио самурайский клинок, изготовленный знаменитым мастером Майошин. В тяжелые минуты Колчак вглядывается в его лезвие у пылающего камина, как бы медитируя. Утопая в отблесках стали, он словно разговаривает с владевшим им древним воином.

В этом самоуглублении Колчак предстает едва ли не поэтом войны. В нем словно оживают души его предков – половецких ратников, сербских героев, турецких полководцев, казачьих старшин, русских офицеров. Он совершенно искренне, безаппеляционно излагает свои взгляды на бумаге:

«Война проиграна, но еще есть время выиграть новую, и будем верить, что в новой войне Россия возродится. Революционная демократия захлебнется в собственной грязи или ее утопят в ее же крови. Другой будущности у нее нет. Нет возрождения нации помимо войны, и оно мыслимо только через войну. Будем ждать новой войны как единственного светлого будущего».

Все это далеко от православия, которое Колчак якобы «очень» исповедовал, язычески патетично. В письме к Тимиревой он уточняет свои ощущения:

«Моя вера в войну, ставшая положительно каким-то… убеждением, покажется Вам дикой и абсурдной, и, в конечном результате, страшная формула, что я поставил войну выше Родины, выше всего! быть может, вызовет у вас чувство неприязни и негодования. Я отдаю отчет в своем положении».

Теперь уже и Родина, о службе которой благоговейно поминал Александр Васильевич, приветствуя Временное правительство, ему не указ. Заслуженный ученый Колчак-Полярный и самурайствующий милитарист! Еще один колчаковский парадокс, порожденный весьма эмоциональной адмиральской натурой. В этом же духе позже, во время Гражданской войны будет себя чувствовать еще один белый вождь – генерал барон Унгерн, который станет защитником «Желтой веры» и монгольским князем.

В декабре 1917 года Колчак получает назначение от британцев на Месопотамский фронт. Ему предстоит попасть туда пароходом, следовавшим по маршруту Шанхай—Сингапур—Коломбо—Бомбей.

* * *

В январе 1918 года Колчак прибывает в Шанхай. В Китае Колчак встретился с послом России князем Н. А. Кудашевым, у адмирала завязались знакомства с представителями атамана Забайкальского казачьего войска Г. М. Семенова. Тут к Колчаку относятся с неменьшим пиететом, чем когда-то в Петрограде как к «спасителю России». Не случайно Кудашев и главноуправляющий Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) генерал-лейтенант Д. Л. Хорват хотели адмирала задержать, чтобы он с этого конца России начал борьбу с красными.