Текст книги "Вожди белых армий"

Автор книги: Владимир Черкасов-Георгиевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 32 страниц)

Потом перевезли барона в город Новониколаевск, теперь называющийся Новосибирском, в тюрьме которого он просидел около недели. Судили Унгерна 15 сентября 1921 года в открытом заседании в здании театра в загородном саду «Сосновка».

Стенограмма процесса и репортажи с него были опубликованы в газете «Советская Сибирь», где можно прочитать, что помещение суда «залито темным, сдержанно-взволнованным морем людей. Скамьи набиты битком, стоят в проходах, в ложах и за ложами». Сообщалось, что говорит Унгерн «тихо и кратко», держится спокойно, но «руки все время засовывает в длинные рукава халата, точно ему холодно и неуютно». «Моментами, когда он подымает лицо, нет-нет да и сверкнет такой взгляд, что как-то жутко становится… Получается впечатление, что перед вами костер, слегка прикрытый пеплом…»

Суд шел пять часов и закончился смертным приговором в 17 часов 15 минут.

Наутро барон Р. Ф. Унгерн фон Штернберг со своей обычной невозмутимостью в эти дни встал перед стрелковым взводом. Белый генерал был спокоен и потому, что в эту последнюю ночь своей жизни изгрыз зубами белый эмалевый крест Святого Георгия, который никогда не снимал со своей груди, чтобы он прежним никому не достался.

Когда о расстреле барона Унгерна узнал в Урге Богдо-гэген, он повелел служить панихиды о «родственнике Белого царя» во всех монастырях и храмах Монголии. А, так сказать, поимщик Унгерна красный партизан Щетинкин здесь же в Урге, ставшей Улан-Батором, был «расстрелян» в пьяной драке в 1927 году.

* * *

Барон Унгерн, хорошо зная своего старого однополчанина Г. М. Семенова, небезосновательно ждал его в Забайкалье, когда налетал туда в 1921 году со своей одинокой белой дивизией. В это время Григорий Михайлович всеми помыслами стремился туда, разрываясь между точками, где дислоцировались его отступившие войска. Не было возможности поднять их на новый дальний белый поход в Забайкалье, но в Приморском крае остатки частей, подчинявшихся главкому Семенову, еще послужили Белому делу.

12 мая 1921 года завершилось формирование правительства ДВР в Чите, а 26 мая во Владивостоке произошел очередной переворот. Горстка каппелевцев с двенадцатью винтовками и несколькими револьверами подняла восстание, разогнав две тысячи красных милиционеров, охранявших местный пробольшевистский режим ДВР. В результате образовалось Временное Приамурское правительство, его возглавили промышленники братья Меркуловы.

Меркуловы провели переговоры с командирами белых частей в Приморье и за границей. Из них много забайкальских казаков осело в Маньчжурии, а в Приморье в Гродекском районе находились оставшиеся бойцы 1-го Семеновского корпуса, конный дивизион личного конвоя атамана Семенова. Эти добровольцы отправились на службу Приамурскому правительству, где общее командование казачьими формированиями принял генерал Глебов. Костяком же армии нового владивостокского правительства стали каппелевцы, собравшиеся из Харбина, зоны КВЖД. Их возглавил генерал Молчанов.

Белое войско приамурцев обороняло от красных партизан Приморье, а разрозненные белые отряды действовали вплоть до Якутии, где под Якутском бойцы корнета В. Коробейникова в марте 1922 года уничтожили посланный из Иркутска мощный отряд вместе с его знаменитым командиром, командующим советскими войсками Якутской области и Северного края Каландарашвили.

Летом 1922 года с конца июля по начало августа во Владивостоке прошел Приамурский Земской Собор, доклад на котором председателя Временного Приамурского правительства С. Д. Меркулова едва ли не начался со слов:

– Наследие от павшей власти досталось очень тяжелое. С первых дней работы новой власти таковая была нарушена приездом во Владивосток атамана Семенова…

На Соборе Правителем Приамурского края и Воеводой Земской рати был выбран генерал-лейтенант М. К. Дитерихс, бывший начальник штаба Верховного правителя А. В. Колчака. Г. М. Семенов, пытающийся принять участие и в этой реорганизации дальневосточной власти в православно-монархическую, снова остается не у дел на русской земле. Покинув Приморье осенью 1922 года, атаман окончательно эмигрировал из России.

В это время 17 октября 1922 года свой последний указ № 68 издал Правитель Земского Приамурского края, последний вождь Белой армии в России генерал М. К. Дитерихс:

«Силы Земской Приамурской Рати сломлены. Двенадцать тяжелых дней борьбы одними кадрами бессмертных героев Сибири и Ледяного Похода (каппелевского Сибирского. – В. Ч.-Г.) без пополнения, без патронов решили участь Земского Приамурского Края. Скоро его уже не станет.

Он как тело – умрет. Но только как тело.

В духовном отношении, в значении ярко вспыхнувшей в пределах его русской, исторической, нравственно-религиозной идеологии – он никогда не умрет в будущей истории возрождения Великой Святой Руси.

Семя брошено. Оно сейчас упало на еще неподготовленную почву. Но грядущая буря ужасов советской власти разнесет это семя по широкой ниве Великой Матушки Отчизны, и приткнется оно в будущем через предел нашего раскаяния и по бесконечной милости Господней к плодородному и подготовленному клочку земли Русской и тогда даст желанный плод.

Я верю в эту благость Господню; верю, что духовное значение кратковременного существования Приамурского Земского Края оставит даже в народе Края глубокие, неизгладимые следы. Я верю, что Россия вернется к России Христа, России – Помазанника Божия, но что мы были недостойны еще этой милости Всевышнего Творца».

Тем не менее, Белая борьба на Дальнем Востоке продолжалась еще годы. Например, белый отряд в количестве двухсот бойцов подпоручика Алексеева уже в феврале 1925 года дважды пытался захватить город Охотск.

Кем же был знаменитый сибирский атаман Г. М. Семенов, которому подчинялся даже такой неуправляемый «крестоносец», как Унгерн?

Процитируем более или менее полный обзор на этот счет из книги Л. Юзефовича «Самодержец пустыни»:

«Один из биографов атамана писал, что с 1917 года за ним, как «за головным журавлем, без всяких компасов и астролябий указывающим верный путь в теплые страны, тянется длинная вереница верящих и преданных ему спутников». Под «компасами и астролябиями» подразумеваются идеологические установки: Семенов действительно обходился без них. «Он вообще не идеалист», – говорил о нем Унгерн, объединяющий в этом слове понятия «идеализм» и «идейность». С присущим ему здравым смыслом атаман предпочел сделать упор на самом себе как личности, а не на какой-то своей особой политической платформе. Это было тем легче, что он обладал врожденным даром мимикрии.

Перед представителями союзных миссий в Китае Семенов являлся в образе демократа, японцы видели в нем олицетворение русского национального духа. Для сторонников единой и неделимой России он – сепаратист, лелеявший планы передачи Монголии российских земель за Байкалом, для позднейших русских фашистов – масон, создавший у себя в армии «жидовские части», для следователей с Лубянки – фашист, еще в годы Гражданской войны носивший на погонах знак свастики (как буддийский символ-эмблему подчиненного Семенову Монголо-Бурятского полка. – В. Ч.-Г.). Семенов перебывал и в первых патриотах из «стаи славных», и в предателях родины. Он мог расстреливать эсеров, чего не делали ни Колчак, ни Деникин и Врангель, но он же в итоге допустил их в правительство, на что другие белые вожди так и не решились. Он называл себя «борцом за государственность», но опирался на вечных врагов государства – уголовников, хунхузов, даже анархистов.

Кто-то из харбинских острословов определил Семенова как «смесь Ивана Грозного с Расплюевым». Его стремились представить то кровавым деспотом, то ничтожеством, то претендентом на российский престол, то чуть ли не большевиком. Последнее обвинение, как и все прочие, тоже отчасти справедливо: одно время он предпринимал попытки перейти на службу к Москве. Впрочем, примерно тогда же генерал Сахаров, который убеждал его начертать на знамени «всем дорогое имя» Михаила Романова, из разговора с атаманом вынес твердую уверенность, что тот – настоящий монархист и лишь обстоятельства не позволяют ему выкинуть лозунг борьбы за реставрацию Романовых. Омск и Москва видели в Семенове не более чем японскую куклу, но в Токио опасались его излишней самостоятельности в восточных делах.

Одни писали о нем как о грубом необразованном казаке, другие напоминали, что он является почетным членом харбинского Общества ориенталистов, специально изучал буддизм, издал два стихотворных сборника, говорит по-монгольски и по-английски. Развязанный его именем свирепый террор заставлял содрогнуться всякое перевидавших колчаковских офицеров, но при этом сам он был ни фанатиком, ни извергом. Диктатор областного масштаба, он не послал ни одного солдата за пределы Забайкалья, но на выдаваемых им наградных листах помещалось изображение земного шара с перекрещенными шашкой и винтовкой – эмблема, чрезвычайно схожая с коммунистической символикой. Казаки считали его казаком, буряты – бурятом, монголы уповали на него как на защитника их интересов, даже евреи видели в нем заступника и покровителя. Он был и тем, и другим, и третьим, равно как не был никем. Маски нужны тому, у кого есть лицо, Семенов же многолик. В этом – сила, позволившая ему продержаться у власти дольше, чем любому другому из вождей Белого движения».

* * *

За границей генерал Г. М. Семенов, проживая в Японии, Северном Китае, Маньчжурии, Корее, возглавил дальневосточных белоэмигрантов и стал начальником Союза казаков на Дальнем Востоке, который возник в Маньчжурии в 1923 году.

«Союз казаков» начал складываться в 1920 году, когда в Харбине из остатков разгромленного Оренбургского казачьего войска была создана «Рабочая артель», через два года переименованная в Оренбургскую казачью дальневосточную станицу. В 1923 году казаки Сибирского войска основали в Маньчжурии Сибирскую казачью станицу, а в 1924 году организована Амурская станица и вторая оренбургская – Оренбургская имени атамана Дутова казачья станица. В 1926 году возникла Енисейская станица, тогда же первая и вторая станицы оренбуржцев объединились в Оренбургскую имени атамана Дутова.

В 1931 году в Харбине из казачьей молодежи сложилась Молодая имени атамана Семенова станица, члены которой проходили специальную военную подготовку. Начала работать организация «Казачья смена» из казачат в возрасте от восьми до четырнадцати лет с двухгодичными военно-училищными курсами. При штабе «Союза казаков» под руководством супруги начштаба действовал «Дамский кружок», а в станицах такими кружками заведовали жены станичных атаманов. Это дамское воинство казачек занималось изысканием средств на работу Союза и благотворительностью.

Главе Союза казаков на Дальнем Востоке атаману Г. М. Семенову непосредственно подчинялись его заместитель и начальник штаба и далее станичные атаманы и станичные правления, в каждом из которых были казначей и писарь. Сам Семенов оперативно руководил Хайларским отделом, объединившим станицы, расположенные на западной линии КВЖД, и Северо-Китайским отделом. Штабу Союза подчинялись казачьи станицы, расположенные в Харбине и на восточной линии КВЖД. «Союз казаков» сразу открыто заявил о своих целях:

1. Свержение коммунистической власти в России путем вооруженной борьбы с нею.

2. Установление в России законности и порядка после свержения коммунистов.

3. Защита интересов казачества и закрепление их прав в будущей национальной России.

Ежемесячно проходили общие военные сборы казаков, непосредственная же их воинская подготовка проводилась по станицам, которых на декабрь 1938 года стало 27, три из них находились на территории Северного Китая, остальные – в Маньчжурии. Из 24 маньчжурских станиц 9 было в Харбине: Забайкальская, Оренбургская, Сибирская, Кубано-Терская, Амурская, Иркутская, Уссурийская, Енисейская, Молодая имени атамана Семенова, – их казаки трудились в основном в японских учреждениях.

15 других маньчжурских станиц располагались по всей КВЖД. На западе они охраняли железнодорожную линию, а казачьи поселки являлись как бы цепью погранзастав-станиц: Маньчжурской, Цаганской, Хунхуль-динской, Хайларской, Чжаромтинской, Якешинской, Найджин-Булакской, Цицикарской и Бухэдинской.

Особенно значительно это противостояние выглядело на восточной линии КВЖД, на границе с СССР станицами Вейшахэйской, Яблонской, Ханьдаохэцзской, Пограниченской. Здесь была и наиболее активная антисоветская деятельность семеновцев. Станция Пограничная с ее станицей явилась центром этой борьбы и пропаганды, тут была создана НОРР: Национальная организация русских разведчиков, – целью которой стало противодействие агентуре ГПУ, «агентам Коминтерна». С 1935 года НОРРом выпускалась монархическая газета «На границе».

Казаки восточных маньчжурских станиц, кроме охранной службы магистрали, работали на Мулинских японских каменноугольных копях и лесных концессиях, как и другие станичники, в основном занимались обычным трудом. Однако это не спасло и за рубежом казачьи семьи, мирное население эмигрантов, которых здесь насчитывалось до пяти тысяч, от изуверской советской расправы за то, что один семеновский отряд с боем прорвался в Забайкалье, другой переплыл Уссури и атаковал советскую заставу. Особенно возмутило советских, когда казаки на пограничной службе у китайского правительства в стычках на Амуре убили нескольких пограничников СССР.

Осенью 1929 года советские войска ворвались в Маньчжурию в район Трехречья и начали воевать с китайской армией, а карательные отряды НКВД занялись казачьими поселениями, только в одном из которых они убили 140 человек, включая женщин и детей. Первоиерарх Русской Зарубежной церкви митрополит Антоний Храповицкий писал в своем обращении по этому поводу:

«Вот замученные священники: один из них привязан к конскому хвосту. Вот женщины с вырезанными грудями, предварительно обесчещенные; вот дети с отрубленными ногами; вот младенцы, брошенные в колодцы; вот расплющенные лица женщин; вот реки, орошаемые кровью убегающих в безумии женщин и детей, расстреливаемых из пулеметов красных зверей…»

Так как «Союз казаков» касался только станичников, атаман Семенова решил расширить его задачи, создав более обширную воинскую организацию, которая поставила перед собой задачи:

«Соединить в одно целое кадры Российской Императорской Армии на Дальнем Востоке, привлечь в свои ряды молодежь, имеющую склонность посвятить себя военной службе… Изыскание средств и работы для материальной поддержки членов и… моральное объединение, воспитание и поддержание в них неуклонного стремления к борьбе с коммунизмом и воссозданию великой Императорской России».

Так в августе 1935 года в Харбине при Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи, которым руководил генерал от кавалерии Кислицын, начал работать «Дальневосточный Союз военных», в который вошел и «Союз казаков на Дальнем Востоке».

На все эти дела требовались большие затраты, и Григорию Михайловичу было обидно пользоваться трудовыми лептами казаков, когда у японцев было его золото.

Генерал Семенов в действительных атаманах Забайкалья имел 2,2 тонны золота в основном в виде двух миллионов двухсот тысяч золотых монет. В июне 1920 года, когда стало ясно, что придется от красных с боями отступать, Семенов приказал запаковать сокровище в банковские ящики. Получилось 20 ящиков золотых монет и два ящика золотых изделий. Семеновский генерал-адъютант Петров в Харбине оформил с представителями командования Японии соглашение на сдачу им и хранение этого золотого запаса, который и вручил тогда лучшим атаманским друзьям японцам.

В эмиграции весьма понадобилось Г. М. Семенову это золото для его «использования в борьбе против красного интернационала и большевиков в России». В 1925–1926 годах атаман через соответствующих государственных японских лиц поставил вопрос о возвращении ему золотого запаса, предъявив при этом указ А. В. Колчака, что генерал Семенов является преемником Верховного правителя России на ее Дальнем Востоке, а также харбинское соглашение его представителя Петрова с уполномоченными по этому вопросу от японского командования, плюс к тому – непосредственную квитанцию о приеме золота японцами.

В 1926 году Григорий Михайлович дважды выступал в парламенте Японии по этому поводу, но парламентарии не признали ни Колчака Верховным правителем России, ни Семенова его преемником, а значит, и хозяином золота. Атаман сильно разволновался и понес японский парламент в крайне казацких выражениях, в связи с чем такие же вежливые, но строгие, как и в 1920 году, его лучшие в мире приятели японцы окончательно отказали в возвращении семеновских 22 золотых ящиков.

До сих пор любознательные историки в России пытаются выяснить, от кого у Семенова было то золото? У чехословаков отнял или перешло от Колчака по линии каппелевцев? Зачем лишний раз болезненно ворошить, если в 1929 году даже самого лихого Григория Михайловича из-за его дотошности выслали из Японии без права посещения этой страны. Мы вполне можем взамен удовольствоваться переживаниями японцев невозвращением им тихоокеанских островов.

* * *

С началом Второй мировой войны 55-летний генерал-лейтенант атаман Г. М. Семенов воодушевился и после нападения Германии на СССР писал в газете «Голос эмигрантов»:

«Нам, русским националистам, нужно проникнуться сознанием ответственности момента и не закрывать глаза на тот факт, что у нас нет другого правильного пути, как только честно и открыто идти с передовыми державами «оси» – Японией и Германией».

Уже в июле советские шпионы доносили, что «в районе Муданцзяна проводится мобилизация русских белоэмигрантов». А шпионы Семенова в январе 1942 года на территории СССР так действовали, что казаки на Алтае восстали. Местное чекистское начальство наверх докладывало:

«Белогвардейцы Тарбагатайского округа проявляют повстанческие тенденции и приступили к созданию повстанческо-бандитских формирований, сколачивают кадры для совершения вооруженных набегов на нашу территорию».

В это время при харбинском «Бюро по делам российских эмигрантов» (БРЭМ) под руководством атамана Семенова и А. П. Бакшеева, Л. Ф. Власьевского, К. В. Родзаевского, Б. Н. Шептунова были объединены все белые организации эмигрантов Дальнего Востока. БРЭМ активно занималось пропагандой и подготовкой вооруженных отрядов из белоэмигрантов.

В конце 1943 года созданная из этих сил бригада «Асано» была развернута в имевшие кавалерию, пехоту, отдельные казачьи подразделения «Российские воинские отряды армии Маньчжоу-Го». (Маньчжоу-Го с марта 1932 по август 1945 года называлось Маньчжурское государство, созданное Японией на территории Северного Китая и Маньчжурии.) К началу августа 1945 года это соединение будет насчитывать 4000 бойцов под командованием полковника Г. Наголяна.

В 1943 году также Семенов, Власьевский, Бакшеев сформировали из бывших белых казаков пять полков, два отдельных дивизиона и отдельную сотню, которые были сведены в Захинганский казачий корпус под командованием генерала Бакшеева. Непосредственно корпус подчинялся начальнику японской военной миссии подполковнику Таки.

В это время в Германии генерал Шкуро создавал Резерв казачьих войск, в Маньчжурии такая же организация, но не только из казаков, называлась «Союз резервистов», добровольческие отряды которого должны были пополнять русские воинские формирования. Эти резервисты, которых набралось 6 тысяч, обучались по специальной программе, получали обмундирование, денежное содержание. Каждый из них в случае возникновения военных действий Японии с СССР обязан был явится по месту регистрации, где поступал в распоряжение японских военных властей.

В начале 1944 года был создан ряд русских спецотрядов, бойцы которых основательно проходили строевую и огневую подготовку, изучали подрывное дело, уставы, военную географию, русскую историю, тактику разведывательных и диверсионных действий, приемы рукопашного боя. Командовали этими отрядами японские офицеры, а подразделениями в них – младший русский комсостав. Например, в ХРВО: Ханьдаохэцзыский русский военный отряд – из двухсот пятидесяти бойцов призвалась русская молодежь из восточных районов Маньчжоу-Го и из старообрядческих деревень. Хайларский отряд сложился из казаков Трехречья. Созданный на станции Сунгари-2 Сунгарийский отряд комплектовался молодыми русскими Харбина и южных маньчжурских городов в возрасте от шестнадцати до тридцати пяти лет.

Большое значение придавали японцы формированию диверсионно-разведывательных отрядов из охотников-промысловиков народов Русского Севера, нанайцев и орочей, проживавших на советской территории. Ими ведали спецотделы японской полиции, обеспечивавшие бойцов всем необходимым, проводивших политработу и систематические сборы по военной подготовке. Эти «дерсу узала» должны были вести подрывную деятельность в СССР и бороться с китайскими партизанами в Маньчжурии, чем они и отличились в 1943 году в карательных антипартизанских японских экспедициях.

В августе 1945 года Советская Армия быстротечной военной кампанией смяла японскую Квантунскую армию, и органы НКВД начали грандиозную охоту в этих краях за лидерами, членами белоэмигрантских военных и политических организаций. Были арестованы и потом казнены К. В. Родзаевский, А. П. Бакшеев, Л. Ф. Власьевский, Б. Н. Шепунов, И. А. Михайлов.

Генерала атамана Г. М. Семенова захватили случайно: его самолет, пилотируемый японским летчиком, по ошибке сел на уже занятый советскими войсками аэродром в Чаньчуне. Снова произошло нечто «парное», подобное случайному пленению семеновского «визави» генерала барона Унгерна…

Вешали атамана Семенова 30 августа 1946 года в Москве, в одном из подвалов Лубянки. Григорий Михайлович так же, как его однополчанин барон Унгерн фон Штернберг на расстреле, встал под свою петлю со спокойным достоинством, будто под полковое знамя, отбитое им у врагов еще на Первой мировой войне.

Белого вождя дальневосточных казаков Г. М. Семенова коммунисты вешали на полгода раньше донского атамана П. Н. Краснова и кубанского генерала А. Г. Шкуро, тоже уже находящихся в их застенках. Злопамятно упиваясь гибелью своих старинных противников, красные не могли и предположить, что через какие-то сорок с лишним лет их самих «повесит» история, в которую так верил самый последний вождь Белого дела генерал М. К. Дитерихс.

Как это в стихах бывшего белого воина, самого талантливого певца Белой идеи, Георгиевского кавалера Ивана Савина, «произведенного смертью в подпоручики Лейб-Гвардии Господнего полка»?

 
Ты кровь их соберешь по капле, мама,
И зарыдав у Богоматери в ногах,
Расскажешь, как зияла эта яма,
Сынами вырытая в проклятых песках,
Как пулемет на камне ждал угрюмо,
И тот, в бушлате, звонко крикнул: «Что, начнем?»
Как голый мальчик, чтоб уже не думать,
Над ямой стал и горло проколол гвоздем…
И старый прапорщик во френче рваном,
С чернильной звездочкой на сломанном плече,
 

Вдруг начал петь – и эти бредовые Мольбы бросал свинцовой брызжущей струе: Всех убиенных помяни, Россия, Егда приидеши во царствие Твое.