Текст книги "Вожди белых армий"

Автор книги: Владимир Черкасов-Георгиевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)

В разговоре с генерал-квартирмейстером Плющиком-Плющевским я сказал ему частным образом, что, невзирая на запрещение, на свой страх брошусь к Москве.

– Имей в виду, – предупредил он меня, – что возможность такого с твоей стороны шага уже обсуждалась и что в этом случае ты будешь немедленно объявлен государственным изменником и предан, даже в случае полного успеха, полевому суду.

Пришлось подчиниться, но если бы я не подчинился, тогда история России была бы написана иначе. Не хочется верить, но многие и многие говорили мне потом, что тут со стороны главного командования проявилось известное недоверие к казачеству и нежелание, чтобы доминирующую роль в освобождении Москвы – этого сердца России – сыграли казачьи войска".

Тут Андрей Григорьевич расфантазировался. Но если и правда, захватил бы казак Шкуро Москву? В этом случае хватила бы лиха и столица, ставшая "сплошным зипуном", как иронично, а и с пониманием описывает кубанец Шкуро дальше возвращение «зипунных» донцов Мамонтова:

"Затем я получил приказ взять Воронеж. 6 сентября (старый стиль. – В.Ч.-Г.) произошло столкновение моих разъездов с разъездами возвращавшегося из рейда Мамонтова, ибо казаки не узнали друг друга. Вскоре недоразумение разъяснилось, и 8 сентября наши корпуса соединились у Коротояка. Мамонтов вел за собою бесчисленные обозы с беженцами и добычей. Достаточно сказать, что я, едучи в автомобиле, в течение двух с половиной часов не мог обогнать их.

Казаки Мамонтова сильно распустились, шли в беспорядке и, видимо, лишь стремились поскорее довезти до хат свою добычу. Она была, по-видимому, весьма богата; например, калмыки даже прыскали своих лошадей духами.

Мамонтов получил директиву перейти на левый берег Дона и овладеть Лисками, облегчая этим задачу донских генералов Коновалова и Гусельщикова, тщетно атаковавших эту важную узловую станцию. Мамонтов допустил крупную ошибку – он перевел на левый берег Дона не только свои войска, но и громадные обозы, имея в тылу у себя лишь единственный узкий мостик. Для охраны своего правого фланга он выставил лишь один конный полк. Вытянувшись в бесконечную колонну по низменному берегу Дона, люди Мамонтова двигались вниз по его течению.

В это время значительные силы красных, занимавших командные высоты, окаймлявшие низменность, перешли в наступление и, сбив фланговый полк донцов, атаковали отряд во фланг. Обозы бросились в паническое бегство; паника передалась и строевым частям; на единственном мосту через Дон происходила невообразимая давка. Установив пулеметы, большевики стали обстреливать мост, нанося мамонтовцам потери и увеличивая смятение".

В этот момент на противоположном донском берегу появился генерал Шкуро. Он скомандовал своему «волчьему» дивизиону и тот ринулся расчищать злосчастный мост плетями, шашками. Кубанцы разогнали на нем и по берегу ошалевших донцов, тотчас Шкуро перевел по настилу два своих конных полка. Шкуровцы, как написал потом их атаман, "наказом и показом устыдили донцов и перешли в контратаку". Сбили общими усилиями красных с высот над рекой и прогнали.

Тем временем подвели Мамонтова и туляки-пехотинцы, высланные им по левому берегу вниз по течению. Это была та Тульская дивизия, что сформировал Константин Константинович во время рейда из бывших красных мобилизованных. Теперь на левобережье новобранцев красные внезапно атаковали, прижали к Дону и разбили, захватив у них свыше трех тысяч бойцов пленными, всю артиллерию и пулеметы… Пришедшие в себя мамонтовские казаки бросились на выручку своей пехоте. Отняли у победителей артиллерию, часть пулеметов, отбили две тысячи туляков.

Дальнейшее Шкуро так описывал:

"Приведя обозы в порядок, Мамонтов перевел их обратно на правый берег Дона. Однако мои казаки успели-таки разбить брошенные повозки; многие щеголяли уже в новой одежде и даже в калошах.

Затем мы с Мамонтовым поехали в Коротояк и получили там директивы из штаба: ему опять двигаться на Лиски, а мне взять Воронеж. В Коротояке мы с Мамонтовым остановились в доме священника. Мамонтов со сломанной ногой лежал в кровати; я сидел возле него. Два наших личных адъютанта находились в этой же комнате; батюшка стоял в дверях; самовар приветливо кипел на столе.

Вдруг раздался оглушительный грохот, блеснул свет, комната наполнилась пылью и дымом. Мамонтов был сброшен с кровати и потерял сознание. Ударившись с силой обо что-то, я также лишился чувств. Однако вскоре пришел в себя; чувствую, что жестоко болит нога. Дом горел как свеча. Батюшка испускал стоны, искалеченный и с оторванной ногой; вскоре он умер. Оглушенные адъютанты стонали на полу. Прибежавшие ординарцы вынесли нас на двор. Оказалось, что тяжелый снаряд попал в дом, пробил крышу и разорвался в коридоре.

Лежа под навесом, мы постепенно приходили в себя. Вдруг раздался второй оглушительный разрыв. Снаряд попал прямо в группу людей и лошадей; многих перебил. Тогда нас вывезли за город, и к утру мы оправились совершенно. Однако вследствие ушиба ноги я не мог некоторое время влезать на коня и ездил в экипаже".

Ушибы и переломы для таких казачьих атаманов, как Шкуро и Мамонтов, за серьезные ранения не считались, и они продолжили воевать. К. К. Мамонтов пошел на Лиски. А. Г. Шкуро 24 сентября сначала атаковал Нижнедевицк и захватил там в разбитых частях 8-й армии красного Южфронта свыше семи тысяч пленных, два десятка орудий, много пулеметов. Отвлекающим маневром от воронежской цели Шкуро повернул на север, где взял Землянск, из которого противник побежал к Воронежу.

Описав в своих мемуарах эти события, Андрей Григорьевич снова не смог обойтись без старых сердечных переживаний: "Путь на Москву был теперь совершенно открыт для меня, но раз решив не поддаваться своему стремлению к ней, я удержался и продолжал выполнение данной мне задачи".

Преследуя красных, отступающих к Воронежу, Шкуро подошел к нему на 35 верст, чтобы перемахнуть Дон. В это время «обозный» генерал Мамонтов вместе с другими донскими частями все-таки взял Лиски, наконец выполнив давно поставленную перед ним задачу.

29 сентября мост, наведенный шкуровцами через Дон, был закончен, части ринулись вперед и красные открыли по «белому» берегу сильнейшую канонаду. Шкуро гнал к мосту по площади здешней деревни Гвоздевки, наполненной казаками, на автомобиле вместе с группой командиров, как снаряд ударил рядом с машиной!.. Их выбросило на землю. Поблизости убило 8 казаков и 12 лошадей. Пассажирам генералу Губину разорвало ухо, полковника Татонова ранило в шею и спину, Шкуро и на этот раз более или менее отделался: контузия в голову.

Перескочившие на другой берег два кубанских полка не сумели залететь в Воронеж сходу. Он был сильно укреплен несколькими ярусами окопов с густой проволочной сетью впереди. Четыре бронепоезда курсировали по опутавшим город многочисленным железнодорожным путям. На рассвете 30 сентября 1919 года шкуровцы снова попытались взять эту твердыню, из которой ухала тяжелая артиллерия, но были отбиты.

В 2 часа этого дня в атаку приготовились отборные эскадроны генерала Шкуро. Стеной на великолепных конях застыла его гвардия: триста способных на все казаков «волчьего» дивизиона. На каждом вместо традиционных каракулевых «кубанок» – папахи волчьего меха, какие любил носить и граф Келлер, волчьи хвосты на бунчуках. Простреленные, щегольски выношенные черкески с черными бешметами перекрещены по тусклым газырям патронташами. Спереди на бедре – кинжал, сбоку – шашка, прячутся за отворотами рукавов, по всей одежде револьверы, за плечами – винтовка… Как влитые сидят на конях и другие казаки, дравшиеся с батькой Шкуро партизанами, реют над ними на пиках с «балберками» полотна немилосердного боевого значка: волчья голова на черном поле… Сощурив глаза, покусывая смоляные стрелы усов, ждут команды и джигиты Горско-Моздокского полка.

Атамана Шкуро после того, как его выкинуло разрывом снаряда в Гвоздевке из машины, постоянно тошнит и прижимают сильные головокружения, не переставая болит нога, изувеченная взрывом в доме священника. Но как всегда и сейчас его небольшого роста атлетическую фигуру скрадывает гордая посадка на коне. Генерал крутит свой длинный желтый ус, глядя на дымный, ощерившийся пушками, «колючкой», пулеметами Воронеж, под которым уже легли десятки кубанцев. Обветренное докрасна лицо Шкуро под низко надвинутой волчьей папахой вдруг искажается, он нечленораздельно кричит. Приказ атаки глушится сплошным ревом и разрывами снарядов, но шкуровцам этого то ли крика, то ли волчьего воя достаточно. Шашки наголо!

Эскадроны бешеным карьером срываются на Воронеж. Сплошной свинцовый дождь встречает их над проволокой окопов, казаки рубят ее шашками… Они вылетают мертвыми из седел, рубят, перескакивают смертоносный частокол, от ужаса перед которым заливисто ржут кони… Всадники падают и рубят…

Стена казаков, словно наотмашь крестящих свою смерть, потрясает. Красные выскакивают из окопов, бегут назад к городу. И по их следам с ревом стелется беспощадная шкуровская конница.

Вокзал, с которого бросились удирать и бронепоезда, кубанцы взяли сходу. Ожесточенно драться пришлось в уличных боях.

В Воронеже казаки захватили 13 тысяч пленных, 35 орудий, "бесчисленные обозы и громадные склады". Они увидели, как расправилась с воронежцами, недавно восторженно встречавшими проходившего рейдом через город Мамонтова, местная ЧК. Шкуро вспоминал:

"Из домов, подвалов и застенков все время вытаскивали все новые и новые, потрясающе изуродованные трупы жертв большевицких палачей. Горе людей, опознавших своих замученных близких, не поддается описанию. Захваченная целиком местная Чрезвычайная комиссия была изрублена пленившими ее казаками. Также пострадали и кое-кто из евреев, подозревавшихся в близости к большевикам.

В народе ходили слухи о чудесах у раки Святого Митрофания Воронежского, совершавшихся при попытке большевиков кощунственно вскрыть святыню. Часовые-красноармейцы неизменно сходили с ума; у дотрагивавшихся до раки отсыхали руки".

Все, вроде бы, сложилось отлично. Полностью железнодорожная линия: «шкуровский» Воронеж – «мамонтовские» Лиски, – перешла в пользование добровольцев. Был самый пик наступления Вооруженных Сил Юга России 1919 года, когда через полмесяца – 17 октября деникинцы, захватив еще и Чернигов, Орел, Севск, возьмут свою крайнюю точку в этом рывке на Москву: Новосиль уже «предмосковской» Тульской губернии… И вот в эти самые лучезарные воронежские дни Белой армии точно так же, как год назад донские казаки, удалившиеся от своих лабазов под Царицын, запричитали кубанцы. Сам кубанский вожак Шкуро засвидетельствовал:

"В городе начала ощущаться некоторая деморализация казаков. До них стали доходить с Кубани неясные слухи о разногласиях между Кубанским народным представительством и Главным Командованием.

– Мы воюем одни, – заявляли казаки. – Говорили нам, что вся Россия встанет, тогда мы отгоним большевиков, а вот мужики не идут, одни мы страдаем. Многие из нас уже побиты. Где новые корпуса, которые обещали? Все те же корниловцы, марковцы, дроздовцы да мы, казаки.

– Вот Рада за нас заступается, да Деникин ее за то не жалует. Не можем мы одни одолеть всю красную нечисть. Скоро нас всех побьют, тогда опять большевики Кубань завоюют…

Казаки стали стремиться на родину под разными предлогами. Все, кто имел право быть эвакуированным по состоянию здоровья и кто раньше оставался добровольно в строю, теперь стремился осуществить свое право… Некоторые казаки дезертировали, уводя с собой коней и приобретенную мародерством добычу. Иные собирались целыми группами и от моего имени требовали себе вагоны, а то и просто захватывали их силой. Из-за отсутствия надлежащего надзора на железных дорогах дезертиры проезжали безнаказанно до Кубани и Терека, никем не тревожимые, и поселялись в станицах, вызывая там зависть одностаничников, сыновья и братья которых продолжали рисковать жизнью на поле брани.

Численный состав корпуса стал стремительно уменьшаться и дошел… до 2,5–3 тысячи шашек".

То же самое, почти один к одному говорил генерал Деникин о донцах, о разбегающемся с добытым барахлом корпусе генерала Мамонтова, окончательно подытоживая результаты его рейда:

"Из 7 тысяч сабель в корпусе осталось едва 2 тысячи. После ряда неудавшихся попыток ослабленный корпус… двинулся в ближний тыл Лисок и тем содействовал левому крылу донцов в овладении этим важным железнодорожным узлом.

Это было единственное следствие набега, отразившееся непосредственно на положении фронта.

Генерал Мамонтов поехал на отдых в Новочеркасск и Ростов, где встречен был восторженными овациями. Ряды корпуса поредели окончательно".

Что донским, что кубанским казакам по большому счету было наплевать на происходящее у «иногородних», "русских" в России, а не у них в станицах и «ридных» куренях некоей страны "Казакии".

* * *

В декабре 1919 года в отступающих ВСЮР Деникин назначил решительного генерала барона П. Н. Врангеля командующим Добровольческой армии, которому должны были подчиняться корпуса Мамонтова и Шкуро.

О ситуации, сложившейся с этими двумя казачьими командирами в связи с красным наступлением на Харьков, Петр Николаевич Врангель так вспоминал в своих мемуарах:

"Добровольцы все еще держались против наседавшего противника, бой шел в предместьях Харькова, и ночью генерал Кутепов предполагал город оставить; раненые и большая часть наиболее ценных грузов были вывезены, однако много ценного имущества, как в городе, так и в составах, оставлялось противнику. От генерала Мамонтова все еще сведений не было.

29-го (ноября – ст. стиля/12 декабря – нов. Стиля. – В.Ч.-Г.) красные вступили в Харьков. Прибывший из Харькова полковник Артифексов восторженно отзывался о доблести добровольческих частей и чрезвычайно хвалил стойкость и распорядительность командира корпуса (генерала Кутепова – В.Ч.-Г.). Вместе с тем он докладывал о возмутительном поведении «шкуринцев» – чинов частей генерала Шкуро, значительное число которых, офицеров и казаков, оказались в Харькове. Вместо того, чтобы в эти трудные дни сражаться со своими частями, они пьянствовали и безобразничали в Харькове, бросая на кутежи бешеные деньги. Сам генерал Шкуро находился на Кубани в отпуске и ожидался в армии со дня на день. Зная хорошо генерала Шкуро, я считал присутствие его в армии вредным и телеграфировал Главнокомандующему:

"Армия разваливается от пьянства и грабежей. Взыскивать с младших не могу, когда старшие начальники подают пример, оставаясь безнаказанными. Прошу отчисления от командования корпусом генерала Шкуро, вконец развратившего свои войска. Генерал Врангель".

О генерале же Мамонтове, части которого тоже и во многом по тем же причинам, что и кубанские, распоясались, Врангель заявил Деникину еще при своем назначении командующим Добровольческой армии 6 декабря:

– Я считаю совершенно необходимым дать мне возможность выбрать своих ближайших помощников. В частности, во главе конницы должен быть поставлен хороший кавалерийский начальник. Пока Конной группой руководит генерал Мамонтов, от конницы ничего требовать нельзя.

Так что, 15 декабря 1919 года генерал К. К. Мамонтов был отрешен от командования возглавляемой им конной группы за "преступное бездействие", а генерал А. Г. Шкуро – от командования корпусом по причинам, указанным Врангелем в телеграмме Деникину.

Как видно из замечаний Шкуро по поводу отношения Врангеля к мамонтовскому рейду, Андрей Григорьевич теперь плохо переваривал "непомерно честолюбивого" Врангеля. Насчет же Шкуро, с партизанами которого врангелевцы однажды по-братски делили кров на германском фронте, генерал Врангель тоже стал безапелляционен, возмутившись его поведением еще год назад, что видно из мемуарных «Записок» Петра Николаевича:

"На заседание Краевой Рады прибыл, кроме генерала Покровского и полковника Шкуро, целый ряд офицеров из армии. Несмотря на присутствие в Екатеринодаре ставки как прибывшие, так и проживающие в тылу офицеры вели себя непозволительно распущенно, пьянствовали, безобразничали и сорили деньгами. Особенно непозволительно вел себя полковник Шкуро. Он привез с собой в Екатеринодар дивизион своих партизан, носивший наименование «волчий». В волчьих папахах, с волчьими хвостами на бунчуках, партизаны полковника Шкуро представляли собой не воинскую часть, а типичную вольницу Стеньки Разина. Сплошь и рядом ночью после попойки партизан Шкуро со своими «волками» несся по улицам города, с песнями, гиком и выстрелами.

Возвращаясь как-то вечером в гостиницу, на Красной улице увидел толпу народа. Из открытых окон особняка лился свет, на тротуаре под окнами играли трубачи и плясали казаки. Поодаль стояли, держа коней в поводу, несколько «волков». На мой вопрос, что это значит, я получил ответ, что «гуляет» полковник Шкуро. В войсковой гостинице, где мы стояли, сплошь и рядом происходил самый бесшабашный разгул. Часов в 11–12 вечера являлась ватага подвыпивших офицеров, в общий зал вводились песенники местного гвардейского дивизиона и на глазах публики шел кутеж. Во главе стола сидели обыкновенно генерал Покровский (другой лихой кубанский вожак – В.Ч.-Г.), полковник Шкуро, другие старшие офицеры. Одна из таких попоек под председательством генерала Покровского закончилась трагично. Офицер-конвоец застрелил офицера Татарского дивизиона".

50-летний генерал Мамонтов своим отстранением возмутился и телеграфировал по поводу решения Врангеля главному командованию:

"Учитывая боевой состав конной группы, я нахожу не соответствующим достоинству Донской армии и обидным для себя замечанием, как командующего конной группой, без видимых причин лицом, не принадлежащим к составу Донской армии и младшим меня по службе. На основании изложенного считаю далее невозможным оставаться на должности командира 4-го Донского корпуса".

Копии этой телеграммы Мамонтов разослал всем своим полкам и самовольно покинул корпус. Деникин посчитал неслыханным мамонтовское поведение и утвердил приказ об отрешении донского генерала от командования. Ему горячо возразили Донской атаман генерал Богаевский и командующий Донской армией генерал Сидорин, что "4-й корпус весь разбегается и собрать его может только один Мамонтов".

Действительно, генерал Улагай, возглавивший по приказу генерала барона Врангеля бывших кубанцев Шкуро и бывший корпус Мамонтова, как указывает Н. Н. Рутыч в его "Биографическом справочнике, терпел фиаско:

"Убедившись в малочисленности Кубанских частей и малой боеспособности корпуса Мамонтова, генерал Улагай дважды доложил генералу Врангелю о небоеспособности конной группы".

В донесениях генерала Улагая от 24 декабря (ст. стиль) 1919 года это так выглядит:

"Донские части, хотя и большого состава, но совсем не желают и не могут выдерживать самого легкого нажима противника… Кубанских и терских частей совершенно нет… Артиллерии почти нет, пулеметов тоже (потеряны в боях)".

Увы, катастрофа происходила с новой конной ударной группой Улагая, созданной из остатков мамонтовцев и шкуровцев, других казачьих частей, которую намечалось довести до десяти тысяч шашек. А эта группа была призвана разбить кавалерию Буденного, с какой Шкуро, еще находясь в строю перед отпуском по болезни, как мог воевал и потом огорченно восклицал:

"Буденный превосходил меня конницей почти вдесятеро. Пехота его состояла из одной дивизии девятиполкового состава… Буденный заботливо берег свой конский состав. После 2–3 дней действий на фронте он отводил части в резерв, заменяя их свежими или пехотой. Я же, вследствие ограниченности моих сил, а также из-за того, что инициатива находилась в руках противника, вынужден был всегда держать свою конницу в первой линии, обнаруживая и утомляя без того уже измученных казаков и калеча свой конский состав".

Надо было спасать положение в белой кавалерии. Глава Донской армии генерал Сидорин попросил генерала барона Врангеля передать ему обратно корпус генерала Мамонтова. Барон не стал возражать, так как, по мнению Улагая, "донцы… не только не представляли боевой силы, но примером своим развращали соседние части".

Деникин вынужден теперь был поддержать и это, хотя мало имелось надежды будто донское командование сумеет привести мамонтовцев в полный порядок, что и подтвердилось, как прокомментировал позже Антон Иванович Деникин:

"Когда корпус был передан обратно в Донскую армию, Мамонтов вступил вновь в командование им, собрал значительное число сабель, и впоследствии за Доном корпус этот нанес несколько сильных ударов коннице Буденного… Успехи эти не могли изменить общего положения и не компенсировали тяжкого урона, нанесенного дисциплине".

В декабре накануне нового 1920 года (по старому стилю) заканчивалось трехмесячное сражение, начатое большевицким контрнаступлением. Последние резервы Белой армии встали на плацдарме между своими донскими оплотами Новочеркасском и Ростовом-на-Дону.

Левый ростовский фланг закрыли добровольцы, корниловцы и дроздовцы из которых по старой привычке оделись во все чистое, как положено перед битвой насмерть. На правом Новочеркасском фланге сосредоточился 3-й Донской корпус генерала Гусельщикова с его знаменитыми доблестью гундоровцами и остатки других донских частей. По центру ростовско-новочеркасского фронта уперлись уступом 4-й Донской корпус генерала Мамонтова и Сводный корпус из кубанских и терских частей генерала Топоркова с пластунами и двумя офицерскими школами.

На 80-километровом фронте началось беспощадное сражение, как всегда, с многократным перевесом красных сил. На Новочеркасск развернулась конница корпуса Думенко при поддержке двух стрелковых дивизий. Белые казаки ринулись во встречную атаку вместе со своими танками. Красная кавалерия, пехота остановились и побежали. Но их артиллеристы были спокойнее: врезали по танкам и несколько из железных чудищ загорелось…

Замялись казаки, и немедленно уже многоопытный Думенко опять бросил свою конницу вперед. Донцы не выдержали нового удара, стали пятиться в город… Казаки славного Гусельщикова отчаянно дрались за столицу Тихого Дона, которую "хатой с краю" не желали отстаивать на центральных русских равнинах. Они отбивались весь день, а ночью штурмующие смяли их и казаки сдали Новочеркасск, отошли к Дону.

По центру ростовско-новочеркасской позиции блестяще сражались Мамонтов и Топорков. Они слаженно атаковали, разбив полторы красные дивизии, взяв пленных и орудия. Однако, видя, что происходит у Новочеркасска, опасаясь фланговых ударов, не развили успеха и отошли на исходные.

На следующий день по этому участку обрушилась вся масса Первой Конной армии Буденного, которая с ноября 1919 года была развернута из Конного корпуса именно для противодействия донской и кубанской кавалерии белых. Терская пластунская бригада перед буденновцами не дрогнула, она приняла удар и сражалась пока не погибла почти полностью. Была рассеяна и конница генерала Топоркова. Из его корпуса в открытом поле встали лишь две офицерские школы, решившие показать, как в Белой Гвардии умирают.

Юнкера стояли в каре и залпами били из винтовок по несметным буденновским эскадронам, налетающим на них со всех сторон. Этих юношей, которые получат офицерские погоны только на небесах, красные конники не смогли рассеять. Пришлось большевикам подтянуть артиллерию, которая расстреляла белые каре прямой наводкой.

В этот момент генерал Мамонтов, которому оставалось жить всего несколько недель, сделал свою последнюю ошибку. Ему уже приказали немедленно атаковать красных, но Константин Константинович, зная, что Новочеркасск пал, видя, как геройски, но безвозвратно уходят на смерть последние кубанские и терские части Топоркова, посчитал, что ему надо со своим корпусом отходить: дальнейшее сопротивление казалось бессмысленным. Началась внезапная оттепель, генерал переживал, что вот-вот и переправы станут невозможны. Он так и пытался объяснить необходимость отхода Главному командованию: "…Опасаясь оттепели и порчи переправ…"

Главком Деникин повторно через штаб Корниловской дивизии лично приказал Мамонтову немедленно атаковать. Донской генерал снова не среагировал. Заслуженный казачий вожак генерал Мамонтов бросил фронт на самом его "донском пятачке" и спешно отступил с корпусом через Аксай на левый берег Дона…

Добровольческие русские полки офицеров и юнкеров на последнем, левом фланге под Ростовом дрались, как собирались, по своему всегдашнему обычаю насмерть. В тот день, когда сдали донцы Новочеркасск и отступили с центральной позиции мамонтовцы, когда были разгромлены кубанские и терские казаки, которых не случайно называют до сих пор православными рыцарями, добровольцы выстояли перед всеми вражескими атаками. Они сумели отбросить и ворвавшуюся в «терский» прорыв буденновскую кавалерию.

Дроздовцы и конники генерала Барбовича перешли в контратаку, отогнав большевиков на семь верст. Но со стороны отданного Новочеркасска советские войска заходили к белым в тыл. В Ростов глубоким обходным маневром ворвалась 4-я кавдивизия Буденного… Уходили с позиции добровольцы все же только по приказу. Корниловцам и дроздовцам пришлось миновать уже захваченные большевиками Ростов-на-Дону и Нахичевань, где русские офицеры в черно-алых и бело-малиновых фуражках пробивались штыками на левый берег Дона.

Так кончился 1919 год. Деникин его оценивал:

"Год, отмеченный для нас блестящими победами и величайшими испытаниями… Кончился цикл стратегических операций, поднявших линию нашего фронта до Орла и опустивших ее к Дону… Подвиг, самоотвержение, кровь павших и живых, военная слава частей – все светлые стороны вооруженной борьбы поблекнут отныне под мертвящей печатью неудачи".

Последнюю деникинскую фразу всецело можно отнести к судьбе генерал-лейтенанта К. К. Мамонтова. "Мертвящая печать неудачи" омрачила конец славного мамонтовского пути.

В январе 1920 года Константин Константинович заболел сыпным тифом в Екатеринодаре, куда прибыл для участия в заседаниях Верховного Круга Дона, Кубани и Терека. Генерал-лейтенант Мамонтов здесь умер от болезни 14 февраля. Есть мнения, что К. К. Мамонтов был отравлен. Похоронили донского вожака там же в кубанской земле.

* * *

Генерал А. Г. Шкуро находился в течение всех этих событий в отпуске из-за его обострившихся ран, особенно сильно разболелась нога, поврежденная взрывом в доме священника, где они были с Мамонтовым: хромал и не мог ездить верхом.

Человек сколь отчаянный, столь и бесшабашный, Андрей Григорьевич не унывал из-за нападок и смещения его с должности Врангелем хотя бы потому что удостоен был англичанами-союзниками ордена от Его Величества британского короля Георга V. Кавалер этой одной из высших наград Англии – Ордена Бани получал личное дворянское звание "рыцарь".

В Таганроге, где была тогда Ставка Деникина, начальник британской Военной миссии генерал Хольмэн пригласил генерала Шкуро в помещение миссии. Там выстроился британский военный почетный караул и генерал Хольмэн, возлагая награду на кубанского генерала, сказал:

– Этот высокий орден жалуется вам Его Величеством за ваши заслуги в борьбе с большевизмом как с мировым злом.

В январе 1920 года в связи с расформированием Кавказской армии генерала Покровского Главнокомандующий А. И. Деникин приказал генерал-лейтенанту Шкуро формировать Кубанскую армию с передачей в нее бывших «кавказских» частей. В это время мы можем в последний раз присмотреться к Шкуро на Гражданской войне благодаря воспоминаниям бывшего начальника Военных сообщений Кавказской армии генерала П. С. Махрова:

"24 января (ст. стиль – В.Ч.-Г.) 1920 года я приехал на станцию Тихорецкая, чтобы представиться Командующему Кубанской армией генералу Шкуро, в ведение которого было официально включено мое Управление.

В штабе армии, в поезде, я встретил моего приятеля генерала Стогова Николая Николаевича, занимавшего должность начальника штаба, и почти всех офицеров, переведенных в штаб Шкуро из штаба Покровского…

Шкуро пригласил меня на завтрак со Стоговым и старшими офицерами его штаба. Завтракали в вагоне-столовой, украшенной волчьими головами. Завтрак был очень скромный, пили мало. Я был удивлен, так как неоднократно слышал, что Шкуро много пьет. Шкуро, Стогов и другие офицеры были в очень хорошем настроении, и будущее на фронте представлялось им в розовом свете.

Шкуро казался беспечно веселым и довольным тем, что Деникину с Верховным Кругом удалось добиться соглашения. После этого Шкуро рассчитывал, что формирование Кубанской армии пойдет быстро и энергично. Было заметно также, что он доволен своим начальником штаба Стоговым. За завтраком Шкуро откровенно сказал:

– Я в вашей стратегии, господа, ни черта не понимаю. Вот хороший набег сделать – это я умею. Теперь стратегией пусть занимается Николай Николаевич, а я займусь формированием армии, а потом, Бог даст, станем громить большевиков, как я их бил под Екатеринославом и Воронежем.

В этих словах проявилась бесхитростность этого генерала, резко отличавшая его от других военачальников и создававшая атмосферу непринужденности. В лице Шкуро я встретил человека сердечной простоты и доброты, без дерзновенных притязаний. Слухи о его пристрастии к пьянству не соответствовали действительности. Его обвиняли в еврейских погромах, но на самом деле он этого не допускал. Правда, он налагал контрибуции на евреев в занятых им городах. Этими деньгами Шкуро помогал вдовам и сиротам своих казаков. Я в этом лично убедился: на станции Калач умер комендант, оставив вдову с детьми. Ей полагалось от казны пособие, которого при тогдашней дороговизне могло хватить на неделю скромной жизни. Я обратился к Шкуро. Без всяких разговоров он тут же на клочке бумаги карандашом написал: "Дежурному генералу. Выдать немедленно вдове полковника (такой-то) 200 тысяч рублей пособия. Генерал Шкуро".

Недолго был Шкуро во главе Кубанской армии, которую он основывал, передав в феврале 1920 года командование ею генералу Улагаю, который под ударами красных отошел с кубанцами в район Туапсе-Сочи на Черном море.

В апреле главкомом ВСЮР стал генерал-лейтенант, флигель-адъютант барон П. Н. Врангель и командование Кубанской армией от генерала Улагая перешло к тогдашнему Кубанскому атаману генералу Н. А. Букретову. Еврей по национальному происхождению Букретов на предложение Врангеля перебросить Кубанскую армию в Крым упорно отказывался со "всей самостийностью", в результате чего большая часть его войск сдалась большевикам. Тогда Букретов передал командование остатками кубанских частей командиру 2-й отдельной Донской бригады генералу В. И. Морозову и сложил с себя звание Кубанского атамана. Атаманскую же булаву вручил Букретов некоему инженеру Иванису, а сам бежал с другими членами Кубанской Рады в Грузию, откуда эмигрировал в Турцию, и там его следы потерялись.