Текст книги "Вожди белых армий"

Автор книги: Владимир Черкасов-Георгиевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)

В Керчи казаки на берегу плакали, прощаясь со своими конями. Пряча глаза, снимал со своего боевого друга чубатый казачий офицер седло и уздечку. Конь поводил ушами, жалобно всхрапывал и уже сиротливо озирался. Казак кусал твердые губы под обвисшими усами и вдруг горячечно заговорил:

– Васенька, Васька! Вывозил ты меня из беды… Пятьдесят красных на тебе я срубил! И что ж? Оставляю тебя для этой сволочи… – Офицер зажал руками лицо и закачался, потом вздернул голову и прямо глянул в блестящие конские глаза. – Смотри, брат! Не вози красного! Сбей эту мразь с седла, как каждого ты сбивал, пока я не овладел тобой…

С 13 по 16 ноября из крымских портов Севастополь, Евпатория, Керчь, Феодосия, Ялта вышло 126 судов, на которых уплыло в Константинополь 145693 человека, не считая судовых команд, как указывал генерал Врангель. В их числе было около 10 тысяч офицеров, 2 тысяч солдат регулярных частей, 15 тысяч казаков, 10 тысяч юнкеров военных училищ, более 7 тысяч раненых офицеров, 35–40 тысяч офицеров и чиновников тыловых учреждений и 55–60 тысяч гражданских лиц, значительную часть из которых составляли семьи офицеров и чиновников.

Как это у Георгия Адамовича?

 
Над Черным морем, над белым Крымом
Летела слава России дымом.
Над голубыми полями клевера
Летели горе и гибель севера.
Летели русские пули градом,
Убили друга со мною рядом.
И ангел плакал над мертвым ангелом.
Мы уходили за море с Врангелем.
 

На ставшей советской земле Крыма началась большевистская расправа, хотя еще 11 ноября 1920 года командующий красным Южным фронтом Фрунзе с его подручными: бывшим военнопленным прапорщиком австро-венгерской армии Б. Куном и Смилгой, – распространил воззвание, что сдавшиеся белые получат амнистию и крымское население с приходом большевиков не пострадает. Поэтому после ухода кораблей Врангеля здесь осталось около ста тысяч белых, многие из которых поверили Фрунзе. Но истинной была секретная шифрованная телеграмма от 16 ноября, подписанная Дзержинским, адресованная начальнику Особого отдела Юго-Западного и Южного фронтов Манцеву:

«Примите все меры, чтобы из Крыма не прошел на материк ни один белогвардеец… Будет величайшим несчастьем республики, если им удастся просочиться».

Массово красные расстреливали в Симферополе и Керчи, по другим крымским местам. Как это происходило в Феодосии, где особенно любил рисовать море знаменитый Айвазовский?

Утром 16 ноября в Феодосию вошли части 9-й стрелковой дивизии во главе с популярным и впоследствии в СССР коммунистом Николаем Куйбышевым. Они тут же «взяли в плен» 12 тысяч человек «неблагонадежных» – все городское население. Сразу же сформировали Военно-революционный комитет (ВРК) Феодосийского уезда. Его председателем по личному приказу председателя Крымского ревкома Б. Куна назначили товарища Жеребина.

В ночь с 16 на 17 ноября наперсник Куйбышева, комиссар 9-й стрелковой дивизии Моисей Лисовский приказал расстрелять на городском железнодорожном вокзале сто белых солдат, офицеров базы формирования и команды выздоравливающих 13-й пехотной дивизии Русской армии. Их, безоружных, с еще не залеченными ранами, ожидающих «амнистию», убили за то, что 13-я дивизия Врангеля неоднократно геройски билась на полях Северной Таврии с 9-й стрелковой, чего не мог забыть злопамятный ублюдок комиссар.

17 ноября в Феодосии расклеили приказ Крымревкома, по которому надлежало «всем офицерам, чиновникам военного времени, солдатам, работникам в учреждениях Добровольческой армии… явиться для регистрации в 3-дневный срок». В городе нашлось четыре с половиной тысячи человек, которые зарегистрировались, все еще полагаясь на «слово» Фрунзе. Через двое суток их начали «перерегистрировать»: погнали под конвоем в Виленские и Крымские казармы.

Повально заработала красная мясорубка. В концлагере на Карантине было заключено четыреста железнодорожных рабочих с семьями, присоединившихся к белой армии еще в 1919 году в занятом ею Курске. В ночь с 19 на 20 ноября всех их с женами и детьми другие пролетарии со звездами на лбу вывели на мыс Святого Ильи и расстреляли.

Арестованных при «перерегистрации» в тюрьмах-казармах разбили на две основные группы: «чисто белые» и «бело-красные» – те, кто когда-либо успел послужить у большевиков. «Чисто белых» гнали по сто пятьдесят – триста смертников на мыс Святого Ильи или за городское кладбище, где расстреливали из пулеметов. Бывало, что обреченных связывали колючей проволокой и топили за Чумной горой в море. На Святом Илье убитых сваливали в три оврага.

«Красно-белым» предлагали вступить в Красную армию. Несогласных и отказавшихся по другим причинам уничтожали, а завербовавшихся отправляли в лагеря особых армейских отделов под Керчью, Бахчисараем, Симферополем, Джанкоем, где… все равно расстреляли, так как не хватало солдат для их охраны и кормежки.

В конце ноября в Феодосии смертников стали ставить прямо к стенкам Виленских казарм. Перестали церемониться, потому что для централизации «ликвидаторства» по неоднократным требованиям председателя Крымревкома Б. Куна и не меньшей изуверки – полит-отделыцицы Землячки-Самойловой (Розалии Залкинд) сформировалось Крымское ЧК во главе с председателем Реденсом, начальником оперотдела Я. Бизгалом, комендантом Папаниным.

В начале декабря 1920 года в Феодосию на смену 9-й стрелковой дивизии пришли новые каратели 46-й стрелковой дивизии, командовал которой уже известный феодосийцам палач бывший прапорщик И. Федько, устроивший здесь с другими большевиками зимой 1918 года кровавую баню. Особый отдел, батальон «Осназ» (особого назначения) и комендантские команды этой дивизии состояли на 70 процентов из эстонцев, набранных в нее из недавно распущенной красной Эстонской стрелковой дивизии.

Дивизионные особисты вместе с местным отделом ЧК разместились в доме-картинной галерее И. К. Айвазовского, при пьяном новоселье исколов штыками несколько полотен мастера. Масштабы феодосийских расстрелов резко увеличились и стали еженощны. В это время здесь за оградой городского кладбища расстреляли сына русского писателя И. С. Шмелева белого офицера Сергея Шмелева вместе с капитаном Иваном Шмаковым.

В конце декабря по инициативе председателя Феодосийского ревкома Турчинского и товарища Нужбина стали арестовывать и «буржуев», зарегистрировавшихся на бирже труда: тоже для «ликвидации». Немного отдыхали каратели в апреле 1921 года, но с мая продолжили казнить с новым подъемом вплоть до октября. Около восьми тысяч человек убили только в Феодосии, а по всему Крыму, как указывал исследователь Русского Зарубежья С. П. Мельгунов, – сто двадцать тысяч русских людей.

Рвы, овраги, низины с расстрелянными большевики для сокрытия засыпали сначала негашеной известью, а сверху – землей. Но и в конце 1990-х годов весенние крымские дожди вымывали из почвы их кости.

* * *

Так расправились с доверившимися белыми и с «не чисто белыми» русские выродки и большевистские интернационалисты. Но и французы, якобы столь благородно оттеснившие побратавшихся с красными англичан для защиты армии Врангеля и даже de facto признавшие его правительство, взяли свое, когда смогли хоть что-то с русских изгнанников взять.

В первые же дни по прибытии эскадры Врангеля из Крыма в Турцию на крейсере адмирала Дюмениля в константинопольском порту прошло совещание, где с французской стороны заседали Верховный комиссар Франции де Франс, граф де Мартель, командующий оккупационным корпусом адмирал де Бон, его начальник штаба, а с русской – генералы Врангель и Шатилов.

Французами было заявлено, что их страна берет под свое покровительство русских, эвакуировавшихся из Крыма, а в обеспечение своих расходов принимает в залог русский военный и торговый флот. Так дальнейшая судьба Черноморского императорского флота оказалась в руках французского правительства. Тут же на кораблях русской эскадры вместе с Андреевскими флагами были подняты и французские.

Франция выбрала для русских кораблей свою военно-морскую базу в Тунисе, в Бизерте – самой северной точке африканского континента. Первый русский корабль «Великий князь Константин» приплыл в Африку 22 декабря 1920 года, потом – остальные 32 судна, на борту которых было более 5 тысяч человек, куда вошло 700 офицеров, около 2 тысяч матросов, 250 членов их семей.

Бизерта на Средиземном море стала приютом для русских моряков на ближайшие четыре года. Центром же притяжения здесь будет Морской кадетский корпус, вывезенный из Севастополя, – самое крупное учебное заведение для русских в Африке. «Последние гардемарины» – 300 младших офицеров из его пяти выпусков будут служить во флотах Франции, Югославии, Австралии.

Русский плавсостав таял по мере продажи его кораблей французами. В ноябре 1921 года на бортах было уже 2 тысячи моряков, а еще через полгода – около 1200. «Трофейный» русский флот французы сокращали как могли. Под предлогом «более тщательной дезинфекции» увели в Тулон самый современный корабль эскадры транспорт «Кронштадт» с мастерскими, дававшими работу сотням матросов. Из Тулона он не вернулся, как и ледоколы «Илья Муромец», «Всадник», «Гайдамак», танкер «Баку», вошедшие в состав французского флота.

Широко распродавались «друзьями французами» боевой запас и другое имущество русской эскадры. Видеть все это российским морякам, свято помнившим, как топили они на своих кораблях под императорским флагом немцев и турок с геройским адмиралом Колчаком в Первую мировую войну на Черном море, как загнали тогда врага безвылазно в порты, было невмоготу.

Когда собрались французы продавать канонерскую лодку «Грозный», два ее мичмана Непокойчицкий и Рымша спустились к кингстонам – словно в далеком 1904 году при бое в Чемульпо на «Варяге», при Цусиме в 1905 году на «Адмирале Ушакове», расстрелявшим все снаряды по десяткам атакующих японских миноносцев… Мичманы открыли кингстоны «Грозного» – он ушел на дно Бизертской бухты. Такими были и остались в Бизерте на Средиземном море под Андреевским стягом русские моряки, не та красная матросня, что на море Черном связывала людей проволокой и топила за феодосийской Чумной горой.

В 1924 году Франция признала СССР, белая территория России на кораблях и в Морском Корпусе в Бизерте прекращала свое существование. Большинство оставшихся судов будет передано французами советским властям. 6 мая 1925 года в этой самой северной африканской точке на Средиземноморье затрубил русский флотский трубач и звук его трубы словно взмыл в смерть сигналом «Всем разойтись!»…

На французско-русском совещании в Константинополе, решившем судьбу русского Черноморского флота, французами также была признана необходимость сохранить организацию кадров Русской армии с их порядком подчиненности и военной дисциплины. На целостности своей армии генерал барон П. Н. Врангель настаивал категорически. Верховный комиссар Франции с удивительно соответствующей его должности фамилией де Франс согласился разместить русские войсковые части в турецких военных лагерях.

Сразу же наметили рассредоточение Русской армии. 1-й армейский корпус генерала Кутепова направлялся в Галлиполи, кубанские казаки с генералом Фостиковым – на остров Лемнос, а донские казаки генерала Абрамова в Чаталджу. До минимума был сокращен штаб оставшегося главнокомандующим Русской армией генерала Врангеля, но Правительство Юга России перестало существовать, Кривошеий уехал в Париж. Петр Николаевич уточнял:

«С оставлением Крыма я фактически перестал быть Правителем Юга России, и естественно, что этот термин сам собою отпал. Но из этого не следует делать ложных выводов: это не значит, что носитель законной власти перестал быть таковым, за ненадобностью название упразднено, но идея осталась полностью».

Более 130 тысяч русских находилось в это время в Константинополе, на проливе Босфор. Вопросы их питания, размещения разрешались благодаря усилиям русских организаций, прежде всего – Всероссийского Земского союза и Городского союза. Содействовали беженцам и Американский Красный Крест, французы, англичане. Постепенно русские расселятся в Югославии, Болгарии, Румынии, Греции, Франции.

Армия, в основном расположившаяся в галлиполийских лагерях, мужественно переносила тяготы. Галлиполи (Голое поле – в переводе на русский, Гелиболу – по-турецки) был разрушенным войной и землетрясением турецким городом на берегу Дарданелльского пролива. Князь Долгоруков писал:

«В городе-развалине ютится 11000 русских, в лагере, в семи верстах, 15000».

Первое время большинство жило под открытым небом, а кому повезло – в палатках, но спать в них из-за тесноты можно было, лишь поворачиваясь с правого бока на левый одновременно, по команде.

Через два месяца на этом, и буквально голом месте, врангелевцами были созданы детский сад, школы, гимназии, курсы по подготовке в вузы, открыто несколько театров, стали выходить рукописные журналы. Взметнулась ввысь церковь, иконы и утварь которой делали своими руками, лампады, например, вырезали из консервных банок. В войсках шли боевые учения, смотры, дисциплина воинов здесь стала потом легендарной. Русская армия его превосходительства генерал-лейтенанта барона Врангеля не была побеждена. Армия без государства – это был своеобразный феномен в истории мировых цивилизаций.

Позже разовьется галлиполийское движение, возникнет «Галлиполийское общество», издающее газету «Галлиполи». В ней примут участие писатели Бунин, Куприн, Мережковский, молодой Набоков и другой общественный цвет белоэмиграции. Иван Бунин напишет в 1923 году:

«Галлиполи – часть того истинно великого и священного, что явила Россия за эти страшные и позорные годы».

Не случайно высшим отличием среди зарубежных русских стал нагрудный Галлиполийский знак – крест темно-свинцового оттенка с надписью в центре «Галлиполи» и датами: «1920» на верхнем конце и «1921» на нижнем. Сначала его делали из сплава, заменяющего железо, потом, в Югославии – из бронзы и покрывали черной эмалью; а во Франции изготовляли из серебра с узкой белой каймой на черной эмали по краям. Галлиполийский крест был символом русского терпения и православной веры. Удивительно, но его сень словно бы веяла в русском Париже еще и в 1998 году.

Мы стояли с седым отцом Вениамином Жуковым у неярко горящей лампочки за конторкой в пустом после окончания всенощной храме. Он, хорошей выправки, рассказывал, как выживали галлиполийцы и их дети. Вспоминал, что белые камни для Галлиполийского памятника павшим и умершим в изгнании белым бойцам живые издалека носили на руках.

Батюшка сказал, сверкнув глазами:

– Мой отец был галлиполийцем, и я как его сын имею право носить Галлиполийский крест.

* * *

Бывшие союзники белых вскоре примирились с существованием Советской России, врангелевская армия, кроме неудобства, ничего им не доставляла. Стали тяготиться этими проблемами и французы. Генерал Врангель, разуверившись в их поддержке, начал с конца 1921 года устраивать своих солдат, казаков, офицеров в более родственных славянских странах Сербии и Болгарии, где их приняли на жительство.

15 октября 1921 года на П. Н. Врангеля, проживавшего на борту стоявшей на рейде Босфора яхты «Лукулл», было совершено покушение. По счастью, в этот день в шестом часу вечера барон вместе с женой и его личным секретарем Н. М. Котляревским сошли на берег. В это время итальянский пароход «Адрия», пришедший из советского Батуми, вдруг резко изменил курс – протаранил врангелевскую яхту! Она в течение двух минут затонула со всем имуществом. Погиб мичман Сапунов, стоявший на вахте…

В 1922 году генерал Врангель со своим штабом переехал из Константинополя в Сербию, в город Сремски Карловцы, где с июля 1921 года Высшее Церковное Управление Юга России, образованное летом 1919 года в белом Ставрополе, закладывало основы Русской Православной Церкви Заграницей. В сентябре 1922 года при активном содействии врангелевских представителей здесь был создан Архиерейский Синод РПЦЗ.

Самой главной зарубежной акцией барона Врангеля стал созданный им в сентябре 1924 года Русский Обще-Воинский Союз (РОВС), явившийся стержнем русской политэмиграции, объединивший около 30 тысяч бывших белых воинов. Первоначально в РОВСе было четыре отдела. Первый – Франция и Бельгия, второй – Германия, Австрия, Венгрия, Латвия, Эстония, Литва; третий – Болгария и Турция; четвертый – Королевство сербов, хорватов и словенцев (с 1929 г. – Югославия), Греция и Румыния. Потом отделы РОВСа появятся в Северной и Южной Америке, в Египте, Австралии и других странах с русской диаспорой.

16 ноября 1924 года генерал Врангель, оставаясь главкомом Русской армии и Председателем РОВСа, передал бывшему Верховному главкому императорской армии в Первой мировой войне великому князю Николаю Николаевичу права Верховного Главнокомандующего Русской армии в Зарубежье, так как требовалось противодействовать великому князю Кириллу Владимировичу, объявившему себя в это время «Императором Всероссийским».

«Краснобантовый» в феврале 1917 года Кирилл Владимирович еще в 1905 году за женитьбу на разведенной, неправославной двоюродной сестре Виктории-Мелите, урожденной принцессе Саксен-Кобургской, был устранен от престолонаследия императором Николаем Вторым. Но потомки этого самозванца – «Кирилловичи» в лице княгини Леониды Георгиевны Романовой, урожденной княжны Багратион-Мухранской, ее дочери княгини Марии Владимировны, внука и сына князя Георгия Михайловича – вплоть до конца XX века так же безуспешно претендовали на русский престол.

В сентябре 1927 года генерал П. Н. Врангель переехал с семьей из Сербии в Бельгию, где, живя в Брюсселе, неожиданно тяжело заболел и 25 апреля 1928 года скоропостижно скончался.

Мать Петра Николаевича баронесса М. Д. Врангель писала:

«Тридцать восемь суток сплошного мученичества!.. Его силы пожирала 40-градусная температура… Он метался, отдавал приказания, порывался вставать. Призывал секретаря, делал распоряжения до мельчайших подробностей».

Весьма странна была такая смерть полного сил 49-летнего генерала. На следующий день после нее парижские газеты писали: «Циркулируют упорные слухи о том, что генерал Врангель был отравлен». Упоминали, якобы Петр Николаевич «еще недавно говорил одному из своих друзей, что ему следовало бы предпринять крайние меры предосторожности в отношении своего питания, так как он опасается отравления».

Диагноз же состояния умирающего Врангеля в устах его давнего соратника по антибольшевистской борьбе, профессора медицины И. П. Алексинского, трижды приезжавшего из Парижа, чтобы осмотреть больного, звучал так:

«Была какая-то тяжелая инфекция (грипп?), пробудившая скрытый туберкулез в верхушке левого легкого».

В то же время семья Врангелей всегда была убеждена, что «интенсивный туберкулез» у Петра Николаевича был искусственно вызван, явился результатом отравления чекистов. Об этом в 1991-92 годах рассказывали в российской прессе двое из четверых тогда живых детей барона – Елена Петровна фон Мейндорф и Петр Петрович Врангель. Что же, на их взгляд, произошло?

У Врангеля был денщик, вестовой Яков Юдихин, который никогда ни словом не упоминал о каком-либо своем брате. И вдруг в их брюссельском доме появляется этот «брат» и представляется матросом с советского торгового судна, прибывшего в Антверпен. Приехал, мол, оттуда на денек в Брюссель проведать брата Яшу, который это подтвердил. Прожил гость в доме генерала сутки, больше отсутствуя где-то без Яши Юдихина. Уехал, а на следующий день П. Н. Врангель смертельно заболел.

Сначала у барона была высокая температура, ее очень трудно было сбить, и думали, что это осложнение после недавнего гриппа. Лишь через полторы недели консилиум врачей вдруг обнаружил во врангелевском организме огромное количество туберкулезных палочек.

После убийств с применением яда по линии КГБ диссидентов за рубежом в период после Второй мировой войны; публикации журналистских материалов о спецлаборатории, разрабатывавшей «алхимию» таких расправ в недрах московской Лубянки; наконец, после откровений типа воспоминаний генерал-лейтенанта НКВД П. А. Судоплатова («Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы». М., «Олма-Пресс», 1998), трудившегося головорезом в среде антисоветской эмиграции, вполне очевиден возможный способ «ликвидации» белого главкома Русской армии.

«Брат» Якова Юдихина, скорее всего, подсыпал в еду генерала туберкулин, вызвавший у Врангеля бурное развитие туберкулезного процесса – той самой хорошо известной на Руси скоротечной чахотки, что сжигает больного за считанные дни. Зачем чекистам это могло понадобиться?

После провозглашения Верховным главкомом великого князя Николая Николаевича положение Врангеля стало неопределенным. Николай Николаевич и его окружение, подстрекаемое советской агентурой, не хотели, чтобы Врангель и его армия заняли достойное место в будущей России, старались прекратить финансировать войско, пытались политически изолировать барона, затрудняли его связи с воинскими организациями.

Не желая в открытую компрометировать великого князя Николая Николаевича: это императорское «знамя» русской эмиграции, своеобразный символ старой русской армии, пользующийся огромным авторитетом у кадровых военных, – Врангель вынужден был пойти на подготовку самостоятельного, крайне конспиративного дела, независимого от каких-либо ранее существовавших организаций.

С конца 1925 – начала 1926 годов в жизни главкома начинает играть особую роль круг глубоко доверенных ему людей: генерал от кавалерии П. Н. Шатилов, видный общественный деятель А. И. Гучков, генерал-майор А. А. фон Лампе, философ И. А. Ильин. Этой группой скрытно налаживаются контакты с политическими, финансовыми, государственными деятелями Германии, Англии, США.

Единомышленниками Врангеля предпринимаются меры для создания в Советской России организации, не имевшей никаких связей с предшествовавшими или существующими разведучреждениями. Редакцию альманаха «Белое Дело» во главе с начальником 2-го отдела РОВСа генералом фон Лампе предполагалось сделать легальным прикрытием этой секретнейшей организации.

Советские спецслужбы безуспешно пытались вовлечь генерала Врангеля в 1923—25 годах в свою провокационную деятельность. В частности, это пробовал организованный чекистами псевдомонархический «Трест» Федорова-Якушева, сумевший полностью дезинформировать разворачивающего работу боевиков в России генерала Кутепова. В конце концов чекисты оставили искусно изобразившего «нейтралитет» барона в покое ввиду его очевидной «изоляции», «отхода от дел».

Скандальное разоблачение чекистской игры с Кутеповым, которого несколько лет контролировало ОПТУ, критическое состояние здоровья Верховного главкома Николая Николаевича и другие обстоятельства со второй половины 1927 года вновь выдвинули Врангеля потенциальным лидером антибольшевистской борьбы. Видимо, чекисты что-то узнали и о секретной «личной» организации Петра Николаевича. В этом цейтноте, когда не было времени на внедрение в окружение генерала надежного «крота», проще всего было Врангеля физически убрать. Ведь белый барон не уставал повторять:

– Мы вынесли Россию на своих знаменах…

Об этом же говорит и определенный расклад сил и ситуаций в тогдашней сети советской агентуры во Франции.

Будущего агента ИНО ОПТУ командира Корниловского полка генерала Скоблина, женатого на певице Плевицкой, чекисты начали «пасти» задолго до 1930 года, когда их обоих завербовали. В 1920-х годах оплачивалась пока не сама их работа, а согласие на сотрудничество. Так, в начале 1923 года в период берлинских концертов Плевицкой у нее появился богатый попечитель, якобы психиатр из окружения самого 3. Фрейда Макс Эйтингон. Он оплачивает счета Плевицкой, издает ее книгу, щедро отваливает в долг супругу «курского соловья» Скоблину. Макс этот был родным братом известнейшего советского чекиста Леонида Эйтингона, работавшего под прикрытием сбытчика советской пушнины в Лондоне и Берлине.

Генерал Врангель, получая информацию через свои каналы, начал Скоблина подозревать и в 1923 году отрешил его от командования корниловцами. В 1926 году Скоблин ищет встречи с Врангелем, но тот его не принимает.

Возможная грандиозная агентурная карьера белого генерала, главы ударников-корниловцев Скоблина заканчивается, не успев толком начаться. Но на Лубянке известно о том, что генерал Кутепов, бывший в 1921 году посаженным отцом на свадьбе Скоблина и Плевицкой, продолжает благоволить Скоблину, несмотря на врангелевский остракизм. В ОПТУ рождается план, что-то вроде шахматной партии, позволяющей убрать так и так вновь становящегося опасным Врангеля и вернуть Скоблина в руководство белоэмигрантским движением.

Дальше следуют четкие «ходы»: Врангель при «помощи» «брата» Юдихина «неожиданно» умирает, на его место Председателя РОВСа, как и просчитано заранее, встает генерал Кутепов, очень удобный для дальнейшей игры ОПТУ. Потом – в полном смысле не только на скоблинской свадьбе «посаженный отец» – Кутепов немедленно ходатайствует перед единственным теперь главкомом Русской армии великим князем Николаем Николаевичем о восстановлении генерала Скоблина во главе объединения Корниловского ударного полка, что и происходит в 1929 году.

Партия сыграна. Суперагент Скоблин, получивший кличку «Фермер», потом талантливейше участвует в самых громких парижских похищениях: в 1930 году – генерала Кутепова, в 1937 году – его преемника на посту председателя РОВСа генерала Миллера.

Пока все изложенное мной на этот счет – лишь версии, которые могут «ожить» после публикации ряда документов из архива ФСБ России…

Господи, сколь просто было когда-то в 1914 году ротмистру лейб-гвардии Его Императорского Величества Конного полка Петру Врангелю вести свой эскадрон на германскую картечь в его «Георгиевской» атаке! Но и 20 апреля 1928 года, за пять дней до неминуемой теперь смерти, ей назло генерал Ее Величества Белой гвардии Петр Николаевич Врангель диктовал своему бессменному секретарю Н. М. Котляревскому, дочь которого графиня М. Н. Апраксина, живущая в Брюсселе, рассказывала мне об этом осенью 1999 года.

Барон диктовал свой последний приказ, который потом будет разослан на места в изложении и за подписью генерал-лейтенанта А. П. Архангельского. Посвятил его Петр Николаевич переписке между генералом А. И. Деникиным и «Красным Офицером», публиковавшейся в газете «Возрождение», где Деникин с некой «патриотической» позиции оправдывал службу военспецов в Красной Армии.

ПРИКАЗ № 86

Брюссель

В печати в последнее время появилась переписка между Красным Офицером и генералом Деникиным и ряд статей, вызванных этой перепиской.

Главнокомандующий относится самым несочувственным образом к опубликованию этой переписки.

Прекрасно понимая, что значительная часть офицеров, находящихся в Советской России, не имела возможности, по тем или иным причинам, принять участие в «белой борьбе», Главнокомандующий не считает возможным бросить им за это упрек и отдает должное их страданиям под игом большевистской власти. Но вместе с тем Генерал Врангель находит, что сношения с представителями Армии, верно служащей власти, поработившей нашу Родину и удушающей Русский Народ, недопустимо и напоминает «братание» на фронте, которое наблюдалось в ужасные дни 1917 года.

Опубликование упомянутой переписки вредно еще и потому, что в конечном результате она может посеять в умах сомнение в значении и смысле «белой борьбы».

Главнокомандующий считает, что «белая борьба» – это единственная светлая страница на мрачном фоне Российской смуты, страница, которой участники «белой борьбы» по праву могут гордиться и признания морального значения коей обязаны требовать от всех.

Значение «белой борьбы», сохранившей честь Национальной России, никогда не умрет.

Что касается вопроса о том, кому в будущей России будет принадлежать первое место, то Генерал Врангель находит даже поднимать его недостойным.

Вопрос этот у участников «белой борьбы» никогда не возникал, и когда офицеры, не исключая и старых генералов, шли в бой с поработителями Родины с винтовкой в руках рядовыми бойцами, никто из них не думал о том, какие места они займут в будущем – их одушевляла, как одушевляет и ныне, одна мысль – об освобождении России.

Не может быть места для этого вопроса и после падения большевиков. Когда падет ненавистная власть, поработившая ныне нашу Родину, и воскреснет Национальная Россия, то для каждого будет величайшим счастьем отдать Ей все свои силы, как бы ни был скромен предоставленный каждому удел.

К этому бескорыстному служению Родине мы, по мнению Главнокомандующего, и должны теперь все готовиться.

После последней исповеди и причастия Святых Тайн генерал Врангель сказал духовнику протоиерею отцу Василию Виноградову:

– Я готов служить в освобожденной России хотя бы простым солдатом.

Умирая 25 апреля 1928 года в девятом часу утра, главком произнес:

– Боже, спаси Армию…

6 октября 1929 года из временного захоронения останки генерал-лейтенанта барона П. Н. Врангеля, как он завещал, были перенесены под своды выстроенного бывшими бойцами Белой армии православного храма во имя Святой Троицы в Белграде, где хранились 156 знамен Русской армии главкома Врангеля.