Текст книги "Вожди белых армий"

Автор книги: Владимир Черкасов-Георгиевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

По этой публикации стали выглядеть самозванцами назначенные и руководимые Деникиным и его штабом начальники разбросанных по Украине и Дону центров и вербовочных бюро. Алексеевский отдел по инициативе честолюбивого полковника Лисового пошел дальше и газетно, "ввиду неправильного осведомления общества", разъяснил сущность добровольческой иерархии, впервые публично назвав генерала Алексеева Верховным руководителем Добровольческой армии. Деникин это в своих «Очерках» прокомментировал:

"Так как в моих глазах моральное главенство генерала Алексеева было и без того неоспоримым, то официальное сообщение не могло внести в жизнь армии каких-либо перемен, тем более, что практика «дуализма» осталась без ущерба. Мне казалось лишь несколько странным, что узнал я о новом положении из газет, а не непосредственно. Об этих эпизодах я никогда не поднимал разговора с генералом Алексеевым.

Все политические сношения, внутренние и внешние, вел генерал Алексеев, пересылая мне из Новочеркасска исчерпывающие сводки личных переговоров и подлинные доклады с мест. С большинством исходящих от него лично письменных сношений я ознакомился только впоследствии. Но то взаимное доверие, которое существовало между нами, вполне гарантировало, что ни одного важного шага, изменяющего позицию Добровольческой армии, не переговорив со мною, генерал Алексеев не предпримет. И я со спокойным сердцем мог вести армию в бой. С половины июля М.В. был опять при штабе армии – сначала в Тихорецкой, потом в Екатеринодаре, и личное общение наше устраняло возможность каких-либо трений, создаваемых извне.

Между прочим, и на Дону были попытки организации государственной власти и возглавления добровольческого движения, встретившие отпор со стороны генерала Алексеева: Родзянко совместно с проживавшими в Ростове и Новочеркасске общественными деятелями усиленно проводил идею созыва Верховного совета из членов всех четырех дум. Присылал гонцов и в мою ставку. Писал мне о необходимости "во что бы то ни стало осуществить (эту) идею", так как "в этом одном спасение России". Но при этом, к моему удивлению, ставил "непременным условием, чтобы М.В.Алексеев был абсолютно устранен из игры". Я отметил, что общее политическое руководство армией находится в руках М.В., к которому и следует обратиться по этому вопросу непосредственно… Алексеева я не посвятил в нашу переписку – и без того между ним и Родзянко существовали враждебные отношения".

Досаждала фигура Алексеева правым армейским силам, он был их мишенью как глава изменников государю в "революции генерал-адъютантов". Ему "самый благородный из крайне правых граф Келлер, рыцарь монархии и династии, человек прямой и чуждый интриги", как оценивал Келлера Деникин, писал:

"Верю, что Вам, Михаил Васильевич, тяжело признаться в своем заблуждении; но для пользы и спасения родины и для того, чтобы не дать немцам разрознить последнее, что у нас еще осталось, Вы обязаны на это пойти, покаяться откровенно и открыто в своей ошибке (которую я лично все же приписываю любви Вашей к России и отчаянию в возможности победоносно окончить войну) и объявить всенародно, что Вы идете за законного царя".

Более категоричен был Монархический союз "Наша Родина", действовавший в Киеве летом 1918 года во главе с боевым флотским капитаном, прославившимся в 1916 году при Трапезунде, герцогом Лейхтенбергским. Отсюда шла такая установка на Добровольческую армию (в пересказе В.В.Шульгина):

"Самой армии не трогать, а при случае подхваливать, но зато всемерно, всеми способами травить и дискредитировать руководителей армии. Для России и дела ее спасения опасны не большевики, а Добровольческая армия, пока во главе ее стоит Алексеев".

Монархисты герцога Лейхтенбергского, в противовес «антицаристскому» командованию добровольцев, верному Антанте, были германской ориентации и открыли в Киеве вербовочные пункты для формирования своей Южной армии, сходной по идеям "Псковской армии", какую пытался создать граф Келлер, вскоре погибший в Киеве от руки петлюровца.

27 ноября 1918 года монархическая Особая Южная армия (Южная Российская, "Астраханская") в 20 тысяч бойцов будет сформирована по приказу атамана Краснова и встанет под команду бывшего главкома Юго-Западного фронта генерала Н.И.Иванова. Она будет драться на воронежском и царицынском направлениях, понесет большие потери, весной 1919 года ее остатки вольются в деникинские войска. В отличие от добровольческого бело-сине-красного угла «южане» носили на рукавах императорские бело-черно-желтые шевроны. Будущие руководители Южной армии заявляли:

– В Добровольческой армии должна быть произведена чистка. В составе командования имеются лица, противостоящие по существу провозглашению монархического принципа, например, генерал Романовский.

Им вторил атаман Краснов:

– В армии существует раскол – с одной стороны дроздовцы (ярые монархисты – В.Ч.-Г.), с другой – алексеевцы и деникинцы.

Это так комментировал Деникину Алексеев:

– В той группе, которую Краснов называет общим термином "алексеевцы и деникинцы", тоже, по его мнению, идет раскол. Я числюсь монархистом, это заставляет будто бы некоторую часть офицерства тяготеть ко мне; вы же, а в особенности Иван Павлович (начальник штаба генерал Романовский – В.Ч.-Г.), считаетесь определенными республиканцами и чуть ли не социалистами. Несомненно, это отголоски наших разговоров об Учредительном собрании. Добровольческие информаторы доносили из Киева, который, как отмечал Деникин, "впитал всю соль российской буржуазии и интеллигенции":

"В киевских группах создалось неблагоприятное мнение о Добровольческой армии. Более всего подчеркивают социалистичность армии. Говорят, что "идеалами армии является Учредительное собрание, притом прежних выборов", что "Авксентьев, Чернов, пожалуй, Керенский и прочие господа – вот герои Добровольческой армии". Деникину доставалось за его начштаба Романовского, которого многие монархически настроенные добровольцы считали социалистом, "злым гением Добровольческой армии, ненавистником гвардии". Что ж, скажи мне кто твой друг… А генерал Романовский у Деникина был почти один к одному как «социалист» генерал Борисов когда-то при генерале Алексееве! Разница между двумя этими двойниками командующих, пожалуй, лишь в том, что Борисов был «немыт», как описывали современники, а Романовский лощен в лучших офицерских традициях.

Возможно, потому, что солдатский сын Деникин и тут скопировал "деда"– солдатского же сына Алексеева, концовка "злого гения" Романовского, этого "Барклая де Толли добровольческого эпоса", как его называл сам Антон Иванович, будет фарсово трагичной. Романовского застрелит белый офицер-монархист.

В общем-то Добровольческая армия до ее перехода под командование неподдельного монархиста генерала барона Врангеля, безусловно, больше выглядела лихой «республиканкой». Ведь, например, корниловцы, эта подлинная ее белая соль, имели свою песню "Царь нам не кумир". Они распевали ее и тогда, когда последний русский император со своей семьей мученически нес свой крест в большевистском заключении.

Деникин, видимо, чувствовал, что его, так сказать, отзеркаливание Алексеева к удачам не приведет. Он пытался обрести идейную самобытность, несмотря на камнем давящий авторитет Верховного руководителя Михаила Васильевича, но под дланью и старого, больного Алексеева командующему добровольцами это плохо удавалось. Командир партизанской дивизии А.Г. Шкуро, соединившийся с Добровольческой армией в июне 1918 года, так вспоминал свою встречу с Алексеевым в станице Тихорецкой:

"На другой день в 6 часов утра я отправился к генералу Алексееву. Не видев его с 1916 года, я поразился, как он за это время осунулся, постарел и похудел. Одетый в какой-то теплый пиджачок, и без погон, он производил впечатление почтенного, доброго старичка. Алексеев особенно интересовался настроением крестьян Ставропольской губернии и Минералводского района. Я доложил, что, по моему мнению, население почти всюду относится отрицательно к большевизму и что поднять его нетрудно, но при непременном условии демократичности лозунгов, а также законности и отсутствия покушения на имущественные интересы крестьян; в частности, необходимо избегать бессудных расстрелов, а также не производить безвозмездных реквизиций. Касаясь вопроса о настроении казачества, я обратил внимание генерала на прискорбные отношения, установившиеся между Радой и командованием. Алексеев возразил, что нынешний состав Рады не выражает волю населения, а роль ее важна лишь в будущем, когда будет очищена вся Кубань; теперь же Рада является лишь ненужным и бесполезным придатком к штабу армии. Относительно демократических лозунгов и о том, что Деникин не пожелал беседовать со мной на эту тему, Алексеев отозвался весьма сдержанно: у меня создалось впечатление, что между обоими генералами произошли по этому поводу какие-то недоразумения".

Высокую оценку в своих воспоминаниях выставляет Алексееву П.Н.Милюков, который по его поручению ездил в оккупированный немцами Киев. Впрочем, не стоит забывать и о том, что закончил Милюков просоветски настроенным эмигрантом. О генерале Алексееве он пишет:

"Крайне осторожный, осмотрительный в своих планах, глубокий знаток военного дела, что не мешало ему обладать исключительной для военного человека широтой кругозора в политических вопросах, либерально настроенный, он был как бы предуказанным вождем всего Движения".

Аккуратнейший Михаил Васильевич проявил себя талантливым финансистом, что было незаменимо при постоянно угрожающем финансовом положении армии. Наличность казны добровольцев все время балансировала между их двухнедельной и месячной потребностью.

Из стенограммы выступления генерала Алексеева 10 июня 1918 года на совещании с кубанским правительством в Новочеркасске:

"– Теперь у меня есть четыре с половиной миллиона рублей. Считая поступающие от донского правительства 4 миллиона, будет восемь с половиной миллионов. Месячный расход выразится в 4 миллиона рублей. Между тем, кроме указанных источников (ожидание 10 миллионов от союзников и донская казна), денег получить неоткуда… За последнее время получено от частных лиц и организаций всего 55 тысяч рублей. Ростов, когда там был приставлен нож к горлу, обещал дать 2 миллиона… Но когда немцы обеспечили жизнь богатых людей, то оказалось, что оттуда ничего не получим… Мы уже решили в Ставропольской губернии не останавливаться перед взиманием контрибуции, но что из этого выйдет, предсказать нельзя". Деникин описывает:

"Генерал Алексеев выбивался из сил, чтобы обеспечить материально армию, требовал, просил, грозил, изыскивал всевозможные способы, и все же существование ее висело на волоске. По-прежнему главные надежды возлагались на снабжение и вооружение средствами… большевиков. Михаил Васильевич питал еще большую надежду на выход наш на Волгу. "Только там могу я рассчитывать на получение средств, – писал он мне. – Обещания Парамонова… в силу своих отношений с царицынскими кругами обеспечить армию необходимыми ей денежными средствами разрешат благополучно нашу тяжкую финансовую проблему".

В таких тяжелых условиях протекала наша борьба за существование армии. Бывали минуты, когда казалось, все рушится, и Михаил Васильевич с горечью говорил мне:

– Ну что же, соберу все свои крохи, разделю по-братски между добровольцами и распущу армию…"

О многотрудных взаимоотношениях с кубанскими лидерами, которые никогда не отрекались от своего «суверенитета», что особенно проявилось после освобождения добровольцами Екатеринодара от большевиков, Деникин писал:

"Ни генерал Алексеев, ни я не могли начинать дела возрождения Кубани с ее глубоко расположенным к нам казачеством, с ее доблестными воинами, боровшимися в наших рядах, актом насилия. Но помимо принципиальной стороны вопроса, я утверждаю убежденно: тот, кто захотел бы устранить тогда насильственно кубанскую власть, вынужден был бы применять в крае систему чисто большевистского террора против самостийников и попал бы в полнейшую зависимость от кубанских военных начальников". В Екатеринодаре генерал Алексеев издал свой первый приказ в качестве Верховного руководителя Добровольческой армии, которым образовывался Военно-политический отдел с функциями канцелярии при Верховном руководителе.

Также была учреждена должность помощника Верховного руководителя. Им стал генерал А.М. Драгомиров – сын знаменитого участника русско-турецкой войны, военного теоретика генерала М.И. Драгомирова. Драгомиров-младший окончил Пажеский корпус и Академию Генштаба, был командиром 9-го Гусарского Киевского полка. На Первой мировой войне получил ордена Св. Георгия 4-й и 3-й степеней, закончил ее в июне 1917 года главкомом армий Северного фронта. 31 августа 1918 года организовалось правительство – "Особое совещание" при командовании Добровольческой армии. Его председателем стал Алексеев, первым замом – командующий армией Деникин; помощник председателя – Драгомиров, помощник командующего – Лукомский, начштаба – Романовский. Задачами добровольческого правительства стали: разработка вопросов по восстановлению управления и самоуправления на территориях власти и влияния армии; обсуждение и подготовка временных законопроектов госустройства как текущих, так и по воссозданию великодержавной России; сношение со всеми областями бывшей империи и союзническими странами, а также с видными деятелями, необходимыми для возрождения России.

Авторитетность М.В.Алексеева в это время такова, что его заочно выбирают в состав белого правительства Уфимской Директории. Предполагалось, что он станет командующим армией Директории, возможно, заместит на этом посту генерала Болдырева. Но Михаилу Васильевичу было суждено вложить оставшиеся силы лишь в развитие екатеринодарского "Особого совещания". В свои последние дни он так болеет, что не может выходить из предоставленных ему комнат в особняке пивовара Ирзы на Екатерининской улице. Здесь Верховный Алексеев ежеутренне работает со своим помощником Драгомировым. Генерал Михаил Васильевич Алексеев скончался 25 сентября (8 октября по новому стилю) 1918 года.

Что чувствовал Алексеев в последнее время своей жизни? Об этом есть безупречное свидетельство Железного Степаныча Тимановского. Он расскажет его через год после алексеевской кончины добровольцу А. Битенбиндеру, как раз перед своей смертью, и тот отметит:

"Генерал Тимановский инстинктивно предчувствовал близкую смерть и затеял весь разговор с целью передать слова генерала Алексеева кому-то другому, чтобы они не исчезли бесследно". Битенбиндер описывает:

"На одной из дневок я по делам службы явился к генералу Тимановскому, начальнику дивизии. По окончании доклада генерал совершенно неожиданно для меня заговорил о генерале Алексееве, начальнике штаба Ставки Государя Императора.

– Вы ведь знаете, что я командовал Георгиевским батальоном при Ставке. Генерал Алексеев очень любил и ценил меня, не забывал и на Кубани. При редких встречах со мной он в откровенной беседе изливал мне свою наболевшую душу, – рассказывал генерал Тимановский. Затем генерал придвинул свой стул ближе ко мне и продолжал:

– Однажды вечером генерал Алексеев и я сидели на скамейке под окном дома, в одной из станиц на Кубани. Мы погрузились в свои думы. Генерал Алексеев поднял голову, тяжело вздохнул и промолвил: "Николай Степанович! Если бы я мог предвидеть, что революция выявится в таких формах, я бы поступил иначе".

И генерал Тимановский добавил от себя:

– Старик не предвидел возможности гражданской войны, а теперь предчувствовал ее катастрофический исход. В несвязном разговоре генерал Тимановский проронил слова:

– Старика мучили угрызения совести, он жалел…"

Бывший Партизанский пеший полк, воевавший во Втором Кубанском походе во 2-ой дивизии генерала Боровского, после смерти генерала-адъютанта М.В.Алексеева получил его именное шефство и переименовался в Партизанский генерала Алексеева пехотный полк.

В ноябре 1918 года из 2-й батареи 2-го легкого артиллерийского дивизиона появится первая алексеевская артиллерийская часть – 2-я генерала Алексеева батарея. Форму артиллеристов отличат фуражки с белой тульей и черным околышем с тремя красными выпушками, черные погоны с красными выпушками и просветами. Все алексеевцы получат шефскую литеру «А» славянской вязью.

"Приказ Главнокомандующего Добровольческой Армии номер 1, гор. Екатеринодар, сентябрь 25-го дня, 1918 года. Сегодня окончил свою полную подвига, самоотвержения и страдания жизнь генерал Михаил Васильевич Алексеев. Семейные радости, душевный покой, все стороны личной жизни – он принес в жертву служения Отчизне. Тяжелая лямка строевого офицера, ученый труд, боевая деятельность офицера Генерального штаба, огромная по нравственной ответственности работа фактического руководителя всеми вооруженными силами русского государства в Отечественную войну вот его крестный путь. Путь, озаренный кристальной честностью и героической любовью к Родине – великой и растоптанной.

Когда не стало Армии и гибла Русь, он первый поднял голос, кликнул клич русскому офицерству и русским людям. Он отдал последние силы свои созданной его руками Добровольческой армии. Перенеся и травлю, и непонимание, и тяжелые невзгоды страшного похода, сломившего его физические силы, он с верой в сердце и с любовью к своему детищу шел с ним по тернистому пути к заветной цели спасения Родины. Бог не судил ему увидеть рассвет. Но он близок. И решимость Добровольческой армии продолжать его жертвенный подвиг до конца пусть будет дорогим венком на свежую могилу собирателя Русской Земли.

Главнокомандующий Добровольческой армии Генерал-лейтенант Деникин".

Генерал Алексеев был торжественно похоронен в усыпальнице Екатеринодарского Войскового собора. В начале 1920 года во время отступления с Кубани Вооруженных Сил Юга России вдова генерала Анна Николаевна позаботилась, чтобы прах Михаила Васильевича был перевезен в Сербию. И ныне можно в Белграде поклониться могиле М.В.Алексеева на Новом кладбище.

ВЕРХОВНЫЙ ПРАВИТЕЛЬ
Адмирал
А. В. Колчак

Если в предреволюционной России генерал М. В. Алексеев, как выразился А. И. Деникин, был «тактическим руководителем Вооруженных Сил русского государства», то командующий Черноморским флотом контр-адмирал А. В. Колчак являлся в то время самой выдающейся фигурой императорского флота. По величине свершений вторит Александр Васильевич Колчак Алексееву и в основанном тем Белом деле.

Родство этих двух вождей в их февральских, республиканских настроениях, взглядах на судьбы новой России направило идеи Белого движения на юге и востоке страны. Усилия военачальников Алексеева и Колчака в основном обусловили развитие и исход борьбы на всех антибольшевистских русских фронтах.

Таким образом, Верховный руководитель Добровольческой армии «дед» Алексеев стал патриархом рыцарей тернового венца, Верховный правитель России и Верховный Главнокомандующий сухопутных и морских сил Колчак – белым вождем номер один. Им было создано в Сибири правительство всероссийского масштаба, его как Верховного правителя признали все другие вожди Белой борьбы.

Интересно, что Алексеев и Колчак до Октябрьского переворота лишь единожды видевшиеся и обсуждавшие общие рабочие вопросы, в годы Гражданской войны стремились друг к другу с какой-то неосознанной настойчивостью. Но не суждено было ни Алексееву с Колчаком (выдвижение генерала в самарский Комитет членов Учредительного собрания – Комуч, который сменился режимом Колчака), ни Колчаку с Алексеевым (проезд адмирала через Омск в Добровольческую армию) снова встретиться.

Напомню довольно точную по смыслу цитату просоветского историка, с которой начал предыдущий очерк об Алексееве, о «равнодействующей, которая образовалась от соотношения реальных сил белой коалиции и возможностей в борьбе с РКП (б) и Советской властью»: «Маятник этой равнодействующей поочередно останавливался то на эсеро-меныпевистской (Комуч), то на эсеро-кадетской программе (Директория), потом дошел до чистого правого кадетизма (режимы Деникина и Колчака), еще более поправел при Врангеле и, наконец, соединился с черносотенным монархизмом (генерал Дитерихс)».

Так вот, рассказать о Колчаке вслед за основателем Белого дела Алексеевым уместно и потому, что правление адмирала сменило как режим Комуча, так и уфимской Директории (Временного Всероссийского правительства). А раз «кольцуются» в цитате политические уклады Деникина и Колчака, значит, реально посмотреть в этом ракурсе на алексеевского продолжателя-флотоводца, во многом отличного от подлинного ученика Алексеева генерала Деникина.

* * *

Род Колчаков древен и весьма своеобразен своими половецкими, потом сербскохорватскими, турецкими, православно-мусульманскими корнями. Его фамилия в переводе на русский означает «рукавица»: «рука» по-турецки – «кол». Идут эти ежовые рукавички еще от половцев, загнанных татаро-монголами в Венгрию. Потом прослеживаются от Илиас-паши Колчака – тот был сербскохорватского происхождения, христианином, принявшим мусульманство. Он стал начальником знаменитой Хотинской крепости и отмечен в оде Ломоносова на взятие Хотина. Колчак дослужился до поста визиря, но в 1739 году в очередной русско-турецкой войне в том самом Хотине попал в плен вместе со своей семьей.

Высокородного пленника и его старшего сына офицера Мехмет-бея доставили в Петербург, потом с родными отпустили в Турцию. Но Колчак по дружбе с сановником Потоцким осел со своим семейством в Галиции. На славянской земле потомки трехбунчужного паши вернулись в православную веру. Правнук Исмаил-паши служил уже в российском Бугском казачьем войске. А в документах времен царствования Павла I и Александра I фигурирует сотник этого войска Лукьян Колчак – прадед адмирала Колчака. От старшего сына сотника – Ивана Лукьяновича родился отец адмирала Василий Иванович.

В. И. Колчак был подстать своему воинскому роду. Воспитывался он в одесской Ришельевской гимназии, а служил в морской артиллерии. Юношей сражался на Крымской войне и защищал Малахов курган. Раненым попал в плен к французам, которые отправили его на Принцевы острова в Мраморном море. Вернувшись оттуда на родину, Василий Иванович закончил Институт корпуса горных инженеров. Практиковался по металлургическому и оружейному делу на уральском Златоустовском заводе.

Потом Колчак-старший переехал в Петербург и служил приемщиком Морского ведомства на Обуховском сталелитейном заводе. Вышел в отставку генерал-майором, но продолжил заводскую работу инженером, начальником мастерской. Василий Иванович был крупным специалистом в области артиллерии, выпустил в 1894 году научный труд «История Обуховского завода, в связи с прогрессом артиллерийской техники». Он имел и другие публикации, среди которых наиболее интересна книга «Война и плен, 1853–1855 гг. Из воспоминаний о давно пережитом».

Эти мемуары вышли в 1904 году в Петербурге, а в 1913 году 76-летний Колчак-старший скончался. Близким знакомым запомнился Василий Иванович своей сдержанностью, ироническим складом ума. Был он франкофилом, вынеся это пристрастие, очевидно, из французского плена, о котором и на склоне лет не было ему лень написать.

Мать адмирала Колчака Ольга Ильинична Посохова происходила из донских казаков и херсонских дворян. Ее семья переехала из Херсонской губернии в Одессу. Отец Ольги Ильиничны являлся последним одесским градоначальником, которого в 1920 году большевики расстреляют. Ольга Посохова вышла замуж за 36-летнего В. И. Колчака, старшего ее вдвое. В 18 лет 4 ноября 1874 года в Петербурге у нее появился на свет сын Александр. Кроме него у О. И. Колчак потом родились дочери Екатерина и Любовь, которая умерла в детстве. Сама Ольга Ивановна скончалась в 1894 году, когда Александру Колчаку было 20 лет. О бабушке и об отце сын адмирала Ростислав Александрович писал так:

«Воспитывалась она в Одесском институте и была очень набожна… Александр Васильевич ее очень любил и на всю жизнь сохранил память о долгих вечерних службах, на которые ходил мальчиком со своей матерью в церковь где-то недалеко от мрачного Обуховского завода, вблизи которого они жили по службе отца. Александр Васильевич был очень верующий, православный человек; его характер был живой и веселый (во всяком случае, до революции и Сибири), но с довольно строгим, даже аскетически-монашеским мировоззрением. У него были духовники-монахи, и я слышал, как он, будучи командующим Черноморским флотом, навещал одного старца в Георгиевском монастыре в Крыму. Вероятно, эти черты были в нем заложены его матерью».

Саша Колчак проучился в 6-й петербургской классической гимназии до третьего класса, а потом, с 1888 года, обучался в Морском училище, с 1891 года переименованном в Морской кадетский корпус. Ему на роду была написана будущая морская служба. Помимо морского артиллериста отца, эту же флотскую специальность имели и дядья Колчаки: Петр Иванович – капитан 1-го ранга, Александр Иванович – генерал-майор. По младшей линии Колчаков, от Федора Лукьяновича, контр-адмиралом являлся Александр Федорович. И у Посоховых ближайшая родня матери Сергей Андреевич – контр-адмирал.

Так что из гимназистов во флотские кадеты Саша перевелся и по отцову, и по собственному желанию. В своем корпусном выпуске он шел то первым, то вторым. Увлекался точными науками, штурманское дело осваивал в Кронштадтской морской обсерватории, слесарить научился у отца в мастерских на Обуховском заводе. В 1892 году произведен в Морском кадетском корпусе в младшие унтер-офицеры. Как лучший по наукам и поведению, в следующем году Колчак назначается фельдфебелем младшей роты. Один из его здешних подопечных потом вспоминал:

«Колчак, молодой человек невысокого роста с сосредоточенным взглядом живых и выразительных глаз, глубоким грудным голосом, образностью прекрасной русской речи, серьезностью мыслей и поступков, внушал нам, мальчикам, глубокое к себе уважение. Мы чувствовали в нем моральную силу, которой невозможно не повиноваться, чувствовали, что это тот человек, за которым надо беспрекословно следовать. Ни один офицер-воспитатель, ни один преподаватель корпуса не внушал нам такого чувства превосходства, как гардемарин Колчак. В нем был виден будущий вождь». Другой однокашник Колчака так описывал его:

«Кадет, среднего роста, стройный, худощавый брюнет с необычайным, южным типом лица и орлиным носом поучает подошедшего к нему высокого и плотного кадета. Тот смотрит на своего ментора с упованием… Ментор этот, один из первых кадет по классу, был как бы постоянной справочной книгой для его менее преуспевающих товарищей. Если что-нибудь было непонятно в математической задаче, выход один: «Надо Колчака спросить».

15 сентября 1894 года 19-летний Колчак выпущен из Морского кадетского корпуса, получает первый морской офицерский чин мичмана. Закончил он среди однокурсников вторым, так как сам отказался на комиссии в пользу первенства гардемарина Д. Филиппова, способности которого считал выше. Весьма символично в смысле будущей судьбы выпускника Колчака было его отличие премией адмирала П. И. Рикорда. Этот русский флотоводец прославился в сражениях с турками на Средиземноморье, а затем стал известным мореплавателем, видным ученым, членом-корреспондентом Петербургской Академии наук.

Новоиспеченный мичман Колчак несколько месяцев служит в петербургском 7-м флотском экипаже, весной 1895 года уходит из столицы помощником вахтенного начальника в плавание на Дальний Восток на только что спущенном на воду броненосном крейсере «Рюрик». В конце 1896 года во Владивостоке он переходит вахтенным начальником на клипер «Крейсер», на котором плавает несколько лет по тихоокеанским трассам.

Бывая в китайских, корейских портах, Колчак роднится со здешним бытом, увлеченно изучает мир Востока, самостоятельно зубрит китайский язык, углубляется в восточную философию и метафизику. По долгу службы он ведет работы по океанографии, гидрологии, трудится над картами течений у берегов Кореи. Все это вдохновляет молодого моряка заниматься наукой, экспедиционными плаваниями. Командир «Крейсера» Г. Ф. Цывинский уже адмиралом вспоминал:

«Одним из вахтенных начальников был мичман А. В. Колчак. Это был необычайно способный и талантливый офицер, который обладал редкой памятью, владел прекрасно тремя европейскими языками, знал хорошо лоции всех морей, знал историю всех почти европейских флотов и морских сражений».

В 1899 году, подытоживая свои первые научные шаги, Колчак публикует статью «Наблюдения над поверхностными температурами и удельными весами морской воды, произведенные на крейсерах «Рюрик» и «Крейсер» с мая 1897 г. по март 1898 г.». В это время «Крейсер» возвращается в Кронштадт, Колчак пытается побывать на Северном Ледовитом океане вместе с легендарным первопроходцем и воином вице-адмиралом С. О. Макаровым, готовившим очередное плавание туда на построенном им ледоколе «Ермак».

Об этом Александр Васильевич спокойно рассказывал в январе 1920 года, за полмесяца до своего расстрела, на допросе в Иркутске Чрезвычайной следственной комиссией:

«Когда я в 1899 году вернулся в Кронштадт, я встретился там с адмиралом Макаровым, который ходил на «Ермаке» в свою первую полярную экспедицию. Я просил взять меня с собой, но по служебным обстоятельствам он не мог этого сделать, и «Ермак» ушел без меня. Тогда я решил снова идти на Дальний Восток, полагая, что, может быть, мне удастся попасть в какую-нибудь экспедицию – меня очень интересовала северная часть Тихого океана в гидрологическом отношении. Я хотел попасть на какое-нибудь судно, которое уходит для охраны котикового промысла на Командорские острова к Беринговому морю, на Камчатку. С адмиралом Макаровым я очень близко познакомился в эти дни, так как он сам много работал по океанографии.

Но тут произошли большие изменения в моих планах. В сентябре месяце я ушел на «Петропавловске» в Средиземное море, чтобы через Суэц пройти на Дальний Восток, и в сентябре прибыл в Пирей. Здесь я совершенно неожиданно для себя получил предложение барона Толля принять участие в организуемой Академией наук под его командованием северной полярной экспедиции. Мои работы и некоторые печатные труды обратили на себя внимание барона Толля. Ему нужно было трех морских офицеров, и из морских офицеров он выбрал меня. Я получил предложение через Академию наук участвовать в этой экспедиции».

В 1900 году Колчак уже лейтенант и поступает в распоряжение Российской Академии наук. Из Греции через Одессу он возвращается в Петербург и является к начальнику Русской полярной экспедиции барону Э. В. Толлю. Колчак начинает усиленно готовиться к плаванию – работал в Павловской магнитной обсерватории, в Главной физической обсерватории Петербурга, практиковался в Норвегии у друга Толля Ф. Нансена. Выйти в путь полярники собирались на специально оборудованном бывшем норвежском китобойном судне «Заря». В июне 1900 года их корабль отправляется в экспедицию.