Текст книги "Вожди белых армий"

Автор книги: Владимир Черкасов-Георгиевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)

1-й корпус семеновцев расчленили в тяжелых боях. Одни части стали отходить к границе, другие оттянулись к магистрали, приняв битву у станций Оловянная—Борзя с 1-м Забайкальским корпусом НРА. Но всем белым соединениям пришлось в конце концов оттянуться к Маньчжурской дороге и отступать вдоль нее. 21 ноября 1920 года остатки каппелевцев и семеновцев перешли границу Маньчжурии, где были разоружены китайцами. Беженцами они осели в полосе КВЖД, в основном в Харбине, положив начало его обширной русской белоэмиграции.

Атаман генерал Г. М. Семенов сумел проскочить в Приморье, где еще были его друзья японцы и распоряжалась коалиционная власть ДВР. Григорий Михайлович поискал там поддержку, стараясь возродить Белое движение, но в декабре 1920 года владивостокские власти выслали генерала Семенова за границу. Генерал Семенов отправился в Порт-Артур, а деятели ДВР, среди каких все больше заправляли большевики, перенесли столицу своей республики в Читу – бывшую столицу атамана Семенова.

* * *

В этих переломных дальневосточных событиях Белого дела генерал барон Унгерн фон Штернберг талантливо сориентировался и сам выдвинулся в могущественные вожди, атаманы, заслужив своеобразный титул «самодержца пустыни».

В заключительной семеновской забайкальской эпопее Унгерн фигурировал у нас в конце 1919 года, когда готовился по приказу атамана вторгнуться в Монголию из Даурии с востока, чтобы взять Ургу (Улан-Батор). Тогда его и генерала Левицкого, собиравшегося идти со своей дивизией на Ургу с севера, опередили китайцы, а потом и сам Левицкий еле остался жив.

В январе 1920 года Семенов приказал дивизии генерала Левицкого, цементом которой были монгольские головорезы-харачины под командой Нэйсе-гэгена, все же отправиться в Монголию из Верхнеудинска (Улан-Удэ), чтобы воевать против новоиспеченного китайского владычества, опираясь на помощь свергнутых монгольских князей. Но в восьмидесяти верстах южнее Верхнеудинска ночью на привале харачины начали резать спящих русских офицеров и казаков. Убили их около сотни, генералу Левицкому с трудом удалось бежать.

Таким образом, монголы Нэйсе-гэгена, не забывшие и расправу семеновцев с их князем Фушенгой, не хотели пустить русских в Ургу, подыграв здесь своим братьям-китайцам. Те расплатились с харачинами за услугу таким же способом: разместили их в отличных фанзах Кяхтинского Маймачена, пригласили на торжественный обед Нэйсе-гэгена со свитой и всех там перерезали.

Природный забайкалец Семенов с его тончайшим нюхом и, возможно, действительный потомок Чингисхана, имевшего массу наложниц разных наций и тучу от них детишек, все же не состоялся монгольским «главковерхом». Потомок же крестоносцев немецкий барон с русским именем-отчеством Роман Федорович гораздо виртуознее взялся за обретение этого поста, женившись еще в августе 1919 года на китайской (маньчжурской) принцессе, дочери «сановника династической крови».

Невесту Унгерна звали сложнейшим китайским именем, а после ее крещения – Елена Павловна. Скорее всего, отец девушки после революции бежал из Пекина в Маньчжурию, обосновавшись при дворе могущественного Чжан Цзолина. Венчались барон и принцесса в Харбине, видимо, в лютеранской церкви, к которой жених принадлежал с рождения.

Унгерна в этом браке интересовало только родство с величайшей из восточных династий Цинь. Вскоре после свадьбы Елена Павловна отбыла в родительский дом, а барон остался в Даурии. Но как истинный рыцарь, чтобы не осталась принцесса вдовой, Унгерн фон Штернберг решил развестись с ней в сентябре 1920 года – незадолго до того, как его Азиатская дивизия ринется в свой легендарный монгольский поход. По китайской традиции можно было расторгнуть супружество посылкой мужем жене официального извещения о разводе, что Роман Федорович и сделал.

В октябре 1920 года части атамана Семенова терпят поражение по всему фронту, а на даурский оплот Унгерна наступают красные партизаны Лебедева. Под рукой барона было 800 казаков и джигитов вместе с шестью пушками, что солидно прозывалось тремя конными полками около двухсот сабель каждый: Монголо-Бурятский, Татарский и Атамана Анненкова. В том же числе – Даурский конный отряд с пулеметной командой и две батареи неполного состава. Со всем этим воинством Унгерн уходит в Монголию.

Свергнутому китайцами монгольскому правителю Богдо-гэгену командир Азиатской конной дивизии направил письмо:

«Я, барон Унгерн фон Штернберг, родственник русского царя, ставлю целью, исходя из традиционной дружбы России и Монголии, оказать помощь Богдо-Хану в освобождении Монголии от китайского ига и восстановлении прежней власти. Прошу согласия на вступление моих войск в Ургу».

Богдо-гэген, живущий под пятой оккупантов в Урге, тайно ответил Унгерну посланием с согласием. Азиатская конная дивизия стремительно скачет вверх по реке Онон. К Унгерну присоединяются со своими отрядами князья Лувсан-Цэвен и Дугор-Мерен. Их агитаторы вместе с баронскими носятся по кочевьям, поднимая народ на борьбу с китайскими захватчиками, рассказывают, что родственник Белого царя Николая Второго идет покарать вероломных «гаминов». В чем-то и правда: генерал-монархист во имя уже расстрелянного Белого царя во главе лишь сотен своих воинов и кучки княжеских джигитов последним белым вождем шел на Ургу с ее восьмитысячным китайским гарнизоном, чтобы реяло хоть над Монголией белогвардейское знамя. Унгерн стремится обмануть противника якобы большой численностью своего войска, приказывая всадникам двигаться только по двое в ряд, то и дело на горизонте маячат его конные разъезды.

Вечером 27 октября части Унгерна подошли к пригороду Урги Маймачену. Ночью барон в одиночку поехал к его крепостной стене, пробрался в город и лишь после оклика часового ускакал обратно. И все же китайцы его опередили перед самым рассветом, бросившись на позиции унгерновцев с трех сторон. Белые дрались ожесточенно, но вынуждены были отойти, потеряв все пушки, кроме одной.

2 ноября, оставив Маймачен в стороне, Унгерн попытался взять Ургу с северо-востока. В городе окопалась многотысячная, прекрасно вооруженная армия даже с горными орудиями, но несколько сот оборванных, полуголодных всадников генерала Унгерна на отощавших конях с одним орудием, одним пулеметным взводом, минимумом патронов пошли в атаку. Первый их приступ был отбит, но казаки продолжили его на следующий день.

На рассвете сотни спешились, пошли на штурм в сплошной огонь, который китайцы обрушили на них с гребней соседних сопок. Солдаты Унгерна падали, откатывались, снова вставали в беспрерывные атаки прямо на лобовые пулеметы… Генерал Унгерн всегда был в самом пекле, он шел вперед без оружия: лишь монгольский ташур – камышовая трость в руке. Барон сек тростью по спинам ложащихся, спотыкающихся в атаке. Вместе с последней пушкой белые потеряли в этом аду почти все пулеметы. Два последних «кольта» отдали как зеницу ока юному прапорщику Козыреву. Молодой герой своей жизни и сохранности пулеметов не жалел, и Унгерн предупредил:

– Смотри, если ранят, повешу! Когда прапорщик получил пулю в живот, Унгерн подъехал, взглянул и решил, что тот сам умрет, лишь из-за этого отменив казнь. Благодаря «ужасной дисциплине времен Тамерлана» 4 ноября унгерновцы сбили с позиций китайскую пехоту, побежавшую к храмам монастыря Да-Хурэ. Но 5 ноября к китайцам подошло свежее пополнение, а у барона четверо из каждых десяти офицеров лежали мертвыми на ургинских сопках. Он потерял едва ли не половину своих бойцов. Кончались патроны, ударил мороз, от которого умирали раненые.

Поредевшая Азиатская дивизия уходила от Урги, оставив под городом, чтобы помнили, дозором свой небольшой отряд. С этих пор китайцы стали считать барона Унгерна ужасным противником. Унгерн и Урга: в этом словосочетании действительно некая жуткая притягательность.

После ухода русского генерала китайские хозяева Урги арестовали зазвавшего его сюда Богдо-гэгена, являвшегося и главой ламаистской церкви в Монголии, «живым Буддой». Тогда барон Унгерн объявил свою освободительную войну от интервентов и религиозной – за защиту Желтой веры. Для следующего штурма столицы монголов Роман Федорович решил ни много ни мало как похитить из неприступного заточения «живого бога» Богдо.

В конце января 1921 года Унгерн изобрел хитроумнейший план похищения Богдо-гэгена из его Зеленого дворца, надежнейше охранявшегося оккупантами и совершенно неприступного. Одной стороной эта резиденция высилась над замерзшей рекой Толой, где издалека было видно что конного, что пешего, и лишь на другом ее берегу был лесок, из какого высоко взлетал на скалу монастырь. С другой – простиралась к Урге голая и плоская прибрежная долина, на которой ни кустика, ни постройки. Резиденция просматривалась из Урги как на ладони, каждая тень даже ночью при луне виднелась на заснеженных дворцовых окрестностях. 350 солдат и офицеров круглосуточно стерегли Зеленый дворец с Богдо и его женой по всему периметру стен с пулеметами у ворот, всесторонней телефонной связью.

Джигиты Тибетской сотни Азиатской дивизии вместе с людьми способного на все бурята Тубанова средь белого дня 31 января выкинули феноменальную штуку.

Одна их группа затаилась за рекой в леске под горньм монастырем, другая, из тибетцев, переоделась ламами v молитвенно приблизилась к Святым воротам Зеленого дворца. У каждого из паломников – карабин и кинжал под хламидой. Этих типичных на вид паломников китайский караул запросто пропустил. Их уже ждали заранее предупрежденные Богдо с супругой и его вооружившиеся свитские ламы.

Тибетцы Унгерна внутри дворца с ножами бросились на охрану и уложили ее без единого крика и выстрела. Диверсанты рассеялись по резиденции, чтобы прикрыть отход. Ударная же их группа кинулась к Богдо, подхватила «живого Будду» с женой на руки, потащила на выход. Группа прикрытия ударила залпом в спину наружной охране, китайцев смело, кто погиб, кто в ошеломлении побежал.

Бросились тибетцы с драгоценными ношами по льду реки к монастырю. Бешеный бой закипел у стен дворца между опомнившимися китайцами и группой смертников-тибетцев, оставшихся для этого во дворце.

Под пулями Богдо и его женушку Дондогулам волокли по льду на другой берег, к леску, из которого вдруг взметнулась на высь горы цепочка из людей! «Бога и богиню» кинули в ловкие руки первых молодцов на этом живом конвейере: два тела замелькали наверх у передающих – и там мгновенно исчезли за монастырскими стенами Богдо-Ула…

В дивизионном лагере к Роману Федоровичу на взмыленном коне подскакал тибетец с запиской от Тубанова с одной фразой: «Я выхватил Богдо-гэгена из дворца и унес на Богдо-Ул». Как рассказал очевидец, «барон загорелся от радости и крикнул: «Теперь Урга наша!»

На этот раз уже 12-тысячный китайский гарнизон Урги, вновь осажденной «ужасным бароном», после такого похищения впал в мистическое отчаяние. И верно: чуть больше тысячи унгерновских бойцов на этот раз должны были город взять или погибнуть. В полках не осталось ни крошки муки, питались лишь мясом. Почти кончилась и соль, приходилось солить воду, а потом мочить в ней баранину, конину. От такого рациона у многих выпадала прямая кишка. Почти все были обморожены, и потом в ургинском госпитале придется сотням больных ампутировать пальцы рук и ног. На плечах конников Азиатской дивизии были лохмотья, вместо обуви сшивали они прямо на ноге кусок еще теплой шкуры зарезанной овцы или убитого зверя «вечным сапогом».

На рассвете 2 февраля 1921 года из этих орд две сотни башкир и горсть казаков пошли в пешем строю в атаку на Маймачен. У них, как и во всей дивизии, было не более десятка патронов на винтовку. Когда они кончились, унгерновцы ударили врукопашную с саблями. Их героический рывок нужен был для того, чтобы с другого края вломились в город всадники второго человека в дивизии, «бледной копии барона», его еще довоенного товарища – генерала Резухина.

Резухинские эскадроны немедленно залетели в Маймачен, но через полверсты споткнулись об ожесточенный огонь. Они спешились и в уличных боях выбили китайцев вон.

На следующий день казачьи и монгольские сотни с гиком, ревом и воем ворвались на восточные окраины Урги, рубя струсившую китайскую пехоту. Как позже написал свидетель побоища, «вся площадь напротив Да-Хурэ, и весь склон горы возле монастыря Гандан, и все пространство между этими двумя монастырями» были усеяны трупами или бегущими.

3 февраля 1921 года Урга пала к ногам барона в истертом о коня монгольском халате с русскими золотыми генеральскими погонами на плечах и белым офицерским Георгием на груди!

* * *

15 мая 1921 года Унгерн, ставший фактическим диктатором Монголии, получивший от атамана Семенова чин генерал-лейтенанта, сидя в Урге, собирался в поход на Советскую Россию и издал свой знаменитый, «программный» приказ № 15, который гласил:

«Я – Начальник Азиатской Конной Дивизии, Генерал-лейтенант Барон Унгерн – сообщаю к сведению всех русских отрядов, готовых к борьбе с красными в России следующее:

1. Россия создавалась постепенно, из малых отдельных частей, спаянных единством веры, племенным родством, а впоследствии особенностью государственных начал. Пока не коснулись России в ней по ее составу и характеру неприменимые принципы революционной культуры, Россия оставалась могущественной, крепко сколоченной Империей. Революционная буря с Запада глубоко расшатала государственный механизм, оторвав интеллигенцию от общего русла народной мысли и надежд. Народ, руководимый интеллигенцией как общественно-политической, так и либерально-бюрократической, сохраняя в недрах своей души преданность Вере, Царю и Отечеству, начал сбиваться с прямого пути, указанного всем складом души и жизни народной, теряя прежнее, давнее величие и мощь страны, устои, перебрасывался от бунта с царями-самозванцами к анархической революции и потерял самого себя. Революционная мысль, льстя самолюбию народному, не научила народ созиданию и самостоятельности, но приучила его к вымогательству, разгильдяйству и грабежу. 1905 год, а затем 1916–1917 годы дали отвратительный, преступный урожай революционного посева – Россия быстро распалась. Потребовалось для разрушения многовековой работы только 3 месяца революционной свободы. Попытки задержать разрушительные инстинкты худшей части народа оказались запоздавшими. Пришли большевики, носители идеи уничтожения самобытных культур народных, и дело разрушения было доведено до конца. Россию надо строить заново, по частям. Но в народе мы видим разочарование, недоверие к людям. Ему нужны имена, имена всем известные, дорогие и чтимые. Такое имя лишь одно – законный хозяин Земли Русской ИМПЕРАТОР ВСЕРОССИЙСКИЙ МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ, видевший шатанье народное и словами своего ВЫСОЧАЙШЕГО Манифеста мудро воздержавшийся от осуществления своих державных прав до времени опамятования и выздоровления народа русского.

2. Силами моей дивизии совместно с монгольскими войсками свергнута в Монголии незаконная власть китайских революционеров-большевиков, уничтожены их вооруженные силы, оказана посильная помощь объединению Монголии и восстановлена власть ее законного державного главы, Богдо-Хана. Монголия по завершении указанных операций явилась естественным исходным пунктом для начавшегося выступления против Красной армии в советской Сибири. Русские отряды находятся во всех городах, курэ (хурэ – монастырь. – В. Ч.-Г.) и шаби (монастырский поселок. – В. Ч.-Г.) вдоль монгольско-русской границы. И, таким образом, наступление будет проходить по широкому фронту.

3. В начале июня в Уссурийском крае выступает атаман Семенов, при поддержке японских войск или без этой поддержки.

4. Я подчиняюсь атаману Семенову.

5. Сомнений нет в успехе, т. к. он основан на строго продуманном и широком политическом плане…

9. Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями. Все имущество их конфисковывать.

10. Суд над виновными м. б. или дисциплинарный, или в виде применения разнородных степеней смертной казни. В борьбе с преступными разрушителями и осквернителями России помнить, что по мере совершенного упадка нравов в России и полного душевного и телесного разврата нельзя руководствоваться старой оценкой. Мера наказания может быть лишь одна – смертная казнь разных степеней…

14. Не рассчитывать на наших союзников-иностранцев, переносящих подобную же революционную борьбу, ни на кого бы то ни было…

Народами завладел социализм, лживо проповедующий мир, злейший и вечный враг мира на земле, т. к. смысл социализма – борьба.

Нужен мир – высший дар Неба. Ждет от нас подвига в борьбе за мир и Тот, о Ком говорит Св. Пророк Даниил (гл. XI) (глава XII. – В. Ч.-Г.), предсказавший жестокое время гибели носителей разврата и нечестия и пришествие дней мира: «И восстанет в то время Михаил, Князь Великий, стоящий за сынов народа Твоего, и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени, но спасутся в это время из народа Твоего все, которые найдены будут записанными в книге. Многие очистятся, убелятся и переплавлены будут в искушении, нечестивые же будут поступать нечестиво, и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют. Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет 1290 дней. Блажен, кто ожидает и достигнет 1330 дней (в Библии: 1335. – В. Ч.-Г.)».

Твердо уповая на помощь Божию, отдаю настоящий приказ и призываю вас, офицеры и солдаты, к стойкости и подвигу».

В это время в Монголии красными монгольскими частями командовал Сухэ-Батор, обучившийся в 1920 году в Иркутске в школе красных командиров и прошедший подготовку в разведотделе 5-й советской армии. В марте 1921 года он погнал из Кяхты китайцев и посадил в городе свое правительство, которое обратилось за помощью к правительствам РСФСР и ДВР, таким образом развязав советскую экспансию на территории своей родины.

С этим ставленником российских большевиков Унгерн решил покончить первым делом и 21 мая начал наступать из Урги на север Монголии по Кяхтинскому тракту, в ста верстах западнее двигалась бригада генерала Резухина. Барон шел во главе разных частей своей белой армии. К нему присоединились остатки разрозненных белопартизанских частей из Забайкалья, Тувы, монгольских степей. Южнее озера Хабсугул действовала поддерживающая его бригада Казагранди, из Урянхайского края шел отряд Казанцева в 700 сабель. Вдоль Керулена и Онона наступали отряды Кайгородова, в западной Монголии были части еще одного союзника – Бакича.

31 мая в Кяхтинском Маймачене на очередной красномонгольской церемонии Сухэ-Батору вручили почетную саблю, а 6 июня на его отряд с бешеным воем, наводившим ужас на китайцев, несется авангард Азиатской дивизии из конников чахарского князя Баяр-гуна. Красных монголов рубят, но в этот момент из российского города Троицкосавска подоспевает Сретенская бригада войск ДВР: сам Баяр-гун попадает раненым в плен, чтобы умереть там. Подошедший с основными силами к Кяхте Унгерн останавливается в некотором раздумье, потому что из Совдепии тучами плывут сюда войска.

Как у себя дома, через границу топает по монгольской земле 35-я советская дивизия Неймана. Отбросив белые части Казаранди, несется красная партизанская конница когда-то плотника, а на Первой мировой войне – полного Георгиевского кавалера, бывшего штабс-капитана Щетинкина. И шустрее всех наваливается на Азиатскую дивизию большевистский комбриг Глазков с двумя стрелковыми полками и несколькими эскадронами, а вдали пылят сапогами солдаты и 12-й Читинской дивизии…

Этот десятитысячный советский экспедиционный корпус, в котором, кроме двадцати орудий, было два броневика, четыре самолета и четыре парохода, бодрым мясником развернулся и взял след 2700 всадников Унгерна, имевших лишь семь пушек. 11 июня между ними завязываются кавалерийские стычки, в которых красные оттягиваются и заманивают Азиатскую дивизию в сопки.

13 июня конницу Унгерна, бессильно зажатую между горных склонов, начинают расстреливать из пулеметов. Белые обращаются в бегство, но на их пути несокрушимо встает барон со своей тростью в руке, пулеметная пуля бьет его в плечо…

Сотни унгерновцев ложатся навечно между этими сопками, но раненый барон неведомым чутьем выводит дивизию к реке Иро, через которую уходят от окончательного разгрома. Перевязавшись, «главком Монголии» усмехается и небрежно бросает:

– За пять лет русские не научились воевать. Если бы я так окружил красных, ни один не ушел бы.

В следующие три недели об Унгерне, канувшем в леса и горы Северной Монголии, ничего не слышно. Большевистские командиры уверены, что этот зверь смертельно ранен и ждут его нового появления лишь для окончательной «освежевки». Но барон в своем лагере на реке Селенга уже снова имеет пару с половиной тысяч бойцов, которых нещадно муштрует. Едва ли не ежедневны учебные тревоги, по которым конница в полной амуниции должна вплавь пересекать реку.

Генерал Унгерн почти наизусть помнит свой приказ № 15 о белом подвиге за высший дар Неба. Перебежчики сообщают, будто бы японцы начали новое наступление от Тихого океана. Роман Федорович надеется, что атаман Семенов с ними, как обещал. Он грезит об их встрече, на которой неунывающий силач атаман будет разглаживать свои усы и весело щуриться под прекрасной шапкой из белой выдры…

6 июля 1921 года красными взята Урга, но 17 июля 1921 года совершенно одинокая на всех российских и околороссийских пространствах дивизия Белой гвардии генерал-лейтенанта барона Унгерна фон Штернберга снова идет в бой на север против беспредельно расползшейся кумачовой гидры. По малопролазной горной местности дивизия в считанные дни покрывает огромные расстояния. Молниеносно сваливается с гор, сметая на пути мелкие части противника, и оказывается в России – в долине реки Джиды!

На допросах захваченного Унгерна командиры 5-й советской армии спросят у него с удивлением:

– Каким образом вы проделали этот маршрут?

– Тропы там есть. Вообще в Монголии есть тропы. Нет ни одной пади, где нельзя пройти, но это зависит от энергии.

* * *

Азиатская дивизия генерала Унгерна, изощренно обходя красный экспедиционный корпус, стерегущий ее в пограничьи России и Монголии, вырывается в Забайкалье на берег Гусиного озера.

Здесь стоит советский 232-й полк. Унгерн обманывает его артиллеристов, пустив по дороге на виду подводы с ранеными, по которым те начинают палить, а белая конница обрушивается с другой стороны из-за холмов. Она наотмашь рубит противника, захватывает в плен четыреста человек. Из них сотню наиболее «краснопузых» расстреливают, остальные вступают в дивизию барона.

К началу августа 1921 года Унгерн достигает северной оконечности длиннющего Гусиного озера, откуда верст семьдесят до Верхнеудинска (Улан-Удэ). В городе начинается паника, но барону прежде всего надо перерезать Транссибирскую магистраль, и он движется на станцию Мысовая. Свора экспедиционного корпуса красных, метнувшись назад из Монголии, уже снова обкладывает белых казаков и монгольских джигитов. Тут как тут части Неймана, конница Щетинкина, а с севера идут еще шесть пехотных полков, отряд особого назначения, Кубанская советская дивизия и еще, и еще: всего 15 тысяч большевистских войск!

Генерал Унгерн, ощупывая Георгиевский крест на груди, с которым никогда не расстается, пристально глядит в сторону далекого Тихого океана, откуда, были слухи, мог прийти ему на помощь во главе свежего войска Григорий Михайлович Семенов. Когда-то они дрались бок о бок, два подъесаула, командира сотен, но как давно то было – еще на Великой войне. Теперь только великая своей необъятностью Россия лежит под сбитыми копытами его коня, и барон, возведенный еще и в монгольского князя, в этом крестовом походе со своими батырами так одинок…

Унгерн, искуснейше маневрируя между большевистскими частями побольше, давя подразделения помельче, снова пробивается на юг к монгольской границе. Возле села Ново-Дмитриевка ему пришлось ввязаться в бой с преградившим дорогу соединением пехоты. Генерал выскакивает вперед на своей белой лошади и ведет конную атаку. Она опрокидывает красные цепи, дивизия уходит к болотам реки Айнек, откуда снова вырывается на свободный маршрут неким неостановимо летящим и ухающим филином, о котором когда-то переживал Даурский барон.

Вернувшись в Монголию, Роман Федорович осознает, что он последний воюющий белый генерал, обреченный на поражение. Унгерн, посоветовавшись со своими приближенными ламами, принимает решение идти с дивизией в Тибет. О причинах этого плана, пожалуй, верно говорит Л. Юзефович в его книге «Самодержец пустыни»:

«Решение идти в Тибет – на первый взгляд, неожиданное – вытекало из всех устремлений Унгерна, было закономерным итогом его идеологии, ее практическим исходом. Если под натиском революционного безумия пала Монголия, исполнявшая роль внешней стены буддийского мира, нужно было, следовательно, перенести линию обороны в цитадель «желтой религии» – Тибет. Возможно, мысль об этом приходила Унгерну еще раньше, в мае, когда он хотел снарядить послом к Далай-ламе XIII единственного человека, который, казалось, мог по достоинству оценить его замыслы, – Оссендовского».

Эта идея и погубила 35-летнего барона, которого ни сабля, ни пуля не брали. Его подчиненным, включая ветеранов и самых преданных монголов, никак не хотелось в такой беспримерный лишениями путь, причем теперь уже без возврата назад. Офицеры дивизии сговариваются убить Унгерна, а командование частями предложить командиру бригады генералу Резухину, чтобы тот повел на восток, а не в Тибет.

Старый друг барона Романа Резухин не предает его, узнав о заговоре. Перед строем генерал приказывает арестовать изменников, но из рядов стреляют, он ранен в ногу. Резухина добивает в голову из нагана оренбургский казак. В лагерь другой бригады, где стоит штаб Унгерна, отправляют гонца с новостями тамошним заговорщикам.

Гонца из резухинской бригады перехватывают часовые буряты и к ночи приводят к барону, которому ничего не удается от того добиться, и он откладывает дознание с пытками до утра.

Заговорщики бивуака Унгерна решают действовать незамедлительно и бросаются к его палатке. Кто-то выглядывает оттуда, в него стреляют, присматриваются – это не барон, а штабной полковник. Заглядывают внутрь и выясняют, что Унгерн внезапно поменялся своими палатками со штабом!

Барон выдает себя, выглянув из соседней палатки. Теперь по нему бьют залпом из нескольких револьверов… Но Унгерн даже не ранен, мгновенно падает, перекатывается и исчезает в кустах.

Мятежные офицеры – в ужасе от происшедшего, тем не менее они поднимают людей и ведут части к Джар-галантуйскому дацану, чтобы оторваться с этого несчастного места. Они боятся, что барон, соединившись с расквартированным в другом месте монгольским дивизионом, жестоко им отомстит. Дивизия движется в кромешной темноте между сопок по узкой дороге, в оцеплении – сотня казаков и пулеметная команда, чтобы отразить очень возможный унгерновский налет…

Восемь верст проехали, как вдруг по каменистой дороге слышен стук копыт одинокого всадника!

Унгерн, незаметно объехав линию оцепления, как призрак, на своей любимой белой кобыле возникает перед предавшим его войском. Он смотрит на замершие перед ним в страшном оцепенении сотни и спрашивает командира Бурятского полка Очирова:

– Очиров, куда ты идешь?

Тот молчит, с трудом переводя сдавленное дыхание.

– Приказываю тебе вернуть полк в лагерь! – чеканит барон. Очиров отчаянно выкрикивает:

– Мы хотим идти на восток и защищать наши кочевья. Нам нечего делать в Тибете!

Сотни недвижно стояли перед Унгерном, барон кричал и ругался, приказывая поворачивать. Однако никто не двигался с места. Заговорщики сжимали в руках оружие, но не могли его разрядить в разъезжающего перед ними Унгерна, которого азиаты давно звали «Богом Войны».

Первым выстрелил есаул Макеев со страху, когда барон случайно толкнул его грудью лошади. Макеевский выстрел взорвал мистический гипноз, и по Унгерну ударили со всех сторон, даже пулеметная команда!

В шквале свинца Унгерн филином метнулся прочь опять невредимым. Белая лошадь внесла «Бога Войны» на вершину холма, с которой барон канул в долину.

Генерал Унгерн фон Штернберг без единой царапины поскакал к монгольскому дивизиону, которым командовал князь Сундуй-гун, тоже решивший барона и новоиспеченного монгольского князя предать. На рассвете джигиты в лагере увидели Унгерна, летящего прямо на них. Монголы, приготовившиеся к его появлению, ударили по генералу слаженными выстрелами, но не одна пуля не попала в него.

Барон подскакал, и они пали ниц перед этим высшим существом, моля о прощении. Измученный Роман Федорович махнул рукой, выпил пересохшими губами жбан воды и пошел соснуть в княжескую палатку.

Монголы видели, что пули действительно не берут «Бога Войны», они уверились, что не смогут сами его убить. Тогда княжеские воины бесшумно вползли в палатку и накинули Унгерну на голову тарлык, скрутили, связали ему руки и ноги. Отдавая низкие поклоны, пятясь, монголы с ужасом и благоговением покинули палатку. Они вскочили на коней и поскакали куда глаза глядят.

Роман Федорович ни за что не хотел попасть в плен живым, он боялся этого больше всего, потому что лучшие воины из восемнадцати поколений его предков за тысячу лет всегда погибали в бою. На крайний случай всегда у барона в боковом кармане халата имелся яд. В тот миг, когда крутили его тарлыком монголы, он успел сунуть руку за пазуху, но яда там не было… Потом Унгерн вспомнит, что за несколько дней перед этим его денщик пришивал пуговицы к халату и, видно, яд по небрежности вытряхнул. Лежа скрученным, барон все же попытался уйти с этого света, где даже вернейшие богов предают.

Барон приподнялся и потянулся к свисавшему над головой конскому поводу, постарался впиться в него шеей, чтобы она захлестнулась удавкой поводьев. Опять ничего не вышло – повод был слишком широким…

Роман Унгерн лежал в палатке до тех пор, пока на нее не натолкнулся разъезд красных партизан Щетинкина. Те сунулись в палатку, выволокли связанного белокурого человека с генеральскими погонами. Старшой конников злобно спросил:

– Кто ты?

Пленник небрежно взглянул на него вылинявшими васильками глаз и произнес:

– Начальник Азиатской конной дивизии генерал-лейтенант барон Унгерн фон Штернберг.

Было это в конце августа 1921 года, допрашивали Унгерна в Троицкосавске дознаватели советского экспедиционного корпуса. Он не хитрил, сразу заявив:

– Раз войско мне изменило, могу теперь отвечать вполне откровенно.