Текст книги "Вожди белых армий"

Автор книги: Владимир Черкасов-Георгиевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)

Что бы о неэффективном командовании Марушевского иностранцы не говорили, но он потом так объяснял ситуацию:

"Русское военное командование было лишено самостоятельности и исполняло предначертания союзного штаба. Все мои указания на необходимость наступления, особенно на Двинском и Мурманском фронтах, отклонялись союзниками, по мотивам недостаточности войск и ненадежности населения, сочувствующего большевикам". Его слова подтверждал еще в описываемый отрезок времени начальник штаба Мурманского района полковник Л. Костанди, во всеуслышание среди русских заявляя:

– Англичане не хотят особенного успеха русского оружия.

Близилась весна, когда хочешь – не хочешь, а «принято» воевать даже в буреломной северной местности. Командующего союзными войсками генерала Пуля сменил генерал Айронсайд, прибывший из Лондона с планом наступления по линии Котлас – Вятка. Задачей его была передача архангельских и мурманских военных запасов армии Колчака.

Это подтолкнуло Северную Область к официальным связям со Всероссийским правительством адмирала Колчака в Омске. Не оглядываясь на союзников, такой шаг давно надлежало сделать здешним командующим, но воплотил его в жизнь генерал Миллер, он написал в марте "Соображения о необходимости признать адмирала Колчака Верховным Правителем и подчиниться ему". С одобрения Парижского Политического совещания в апреле это решение было принято Северным правительством, о чем направили телеграмму в Омск. Командующий генерал Марушевский отбыл в Финляндию, чтобы выяснить возможность прорыва к Колчаку совместно с армией генерала Юденича и финскими войсками, а оставшийся в Архангельске генерал Миллер, все более входящий в роль военного диктатора, решал все вопросы по текущим войсковым и фронтовым вопросам. В конце мая 1919 года архангелогородцы любовались маршем по пестрящим союзными флагами улицам высадившихся в порту свежих английских частей, состоящих из добровольцев. Британцев, решивших повоевать в далекой России, в большинстве молодцевато вышагивавших с ленточками орденов на груди, полученных за бои на полях Франции, дружно приветствовали.

Вскоре после их прибытия, в честь дня рождения английского короля на Соборной площади города был воинский парад англичан, которым командовал генерал Айронсайд, а принимал генерал Миллер. Единственной частью, над которой развивался русский трехцветный флаг, был Дайеровский батальон, названный так в честь погибшего в этих местах английского капитана Дайера. Его сформировал сам Айронсайд довольно своеобразным образом.

Однажды британский командующий поехал в городскую тюрьму и забрал оттуда всех выразивших желание служить и "раскаявшихся в своих прежних заблуждениях". Арестанты были или большевиками, или их сторонниками, тем не менее, отказа никому не было. Новобранцев поставили на великолепное британское довольствие, отлично обмундировали и отдали под команду лучших русских и английских офицеров.

Несмотря на неожиданное освобождение и комфортные условия службы, даеровцы шагали на параде мрачно. На бывшем уездном комиссаре, который нес батальонное трехцветное «царское» знамя, лица не было. Очень тоскливо кричали его товарищи вместе с англичанами троекратное «ура» заморскому королю. У генерала Миллера от этого зрелища челюсть едва ли не сводило, зато гигантского роста атлет генерал Айронсайд благодушествовал. После парада он русским гостям объяснял:

– Ваши полковые бунты происходят от неумелого и нехорошего обращения с солдатами, которые одурманены революцией и забыли хорошее из традиций лучшего русского офицерства. Поэтому они производили беспорядки и нарушения дисциплины, недопустимые ни в одной правильно организованной армии. Но теперь все пойдет по-хорошему. Они раскаялись, я им назначил хороших офицеров, они отлично одеты, получают прекрасный паек. Я уверен, что они покажут себя молодцами. 30 мая 1919 года генерал-лейтенант Е.К.Миллер постановлением правительства Северной Области был произведен в генералы от кавалерии. Этого производства (очевидно, на взгляд Евгения Карловича, по несостоятельности – что полномочий правительства, что весомости собственных заслуг) он не принял и продолжал представляться генерал-лейтенантом. А в июне к ним пробился связной штабс-капитан от Колчака, проделав огромный путь на конях и оленях.

Отныне архангельское и омское правительство будут на постоянной связи. Интересно, что, установив контакты с северянами, бывший известнейший исследователь А.В. Колчак, именовавшийся в академических кругах и Колчаком-Полярным, сразу начнет подготовку новой арктической экспедиции. В его омском кабинете всегда висела карта полярных экспедиций.

Адмирал и в роли белого главы России многое успел для отечественной науки: создал Дирекцию маяков и лоций, в январе 1919 года открыл при своем правительстве Комитет Северного морского пути, руководил которым участник двух полярных экспедиций, общественный деятель С.В. Востротин. Институт исследований Сибири, созданный Колчаком в это же время, организовал гидрографическую экспедицию Д.Ф. Котельникова и ботаническую В.В. Сапожникова, готовил Обь-Тазовскую экспедицию. Продолжалось строительство Усть-Енисейского порта, начатое в 1917 году. Белые вожди, в крайнем отличии от красных, независимо ни от чего всегда заботились о будущем России. Они ощущали ее своей русской Отчизной – не большевистски интернационально…

Войско северян обстрелялось и уверенно действовало на своих фронтах, как и везде по России превосходя красных в воинском умении, отваге, инициативе. Его солдатский костяк образовывали русские добровольцы, воевавшие легионерами в русско-французских и славяно-британских частях, и крестьянские партизаны. Легионеры были отборны по боевым качествам, а партизаны, плюс к этому, антибольшевистски непримиримы. Среди партизан наиболее славными являлись бойцы Шенкурского, Тарасовского и Пинежского уездов. Шенкурские крестьяне, в просторечии – «шенкурята», были солью архангельского восстания, поднятого при появлении эскадры союзников. Храбрецы и политически грамотные, они – потомки Новгородской вольницы, задавали партийный тон, ненавидя большевиков, симпатизируя эсерам, немного настораживая своим беспокойством и отчаянностью.

Зато тарасовцы и пинежцы наиболее основательно и исконно русски ковали тип белого крестьянского партизана. Познакомившись с нравами советских по их реквизициям, сокрушению частнособственнических интересов, они воспринимали новоявленного гегемона с отвращением едва ли не на биологическом уровне. Об этом наглядно рассказывает бывший Полевой военный прокурор Северной Области С.Добровольский в своих записках "Борьба за возрождение России в северной области" ("Архив русской революции", издаваемый И.В. Гессеном. Берлин, 1921):

"Здесь царила подлинная Русь, которая никогда и ни при каких условиях большевикам не подчинится и будет вести с ними непримиримую борьбу. Партизане эти, входя в избу командира полка, не рапортовали о своем прибытии по уставу внутренней службы, а истово перекрестившись на иконы и несколько раз глубоко поклонившись им, говорили ему: "А я к Вашей (а то и к твоей) милости пришел". В обращении не чувствовалось рабской манеры; народ на севере свободолюбив и, давно привыкнув к самостоятельной жизни, держит себя с достоинством, а начальнику отдает дань уважения в той форме, к которой привык. В боевом отношении эти люди представляли собой исключительный по своей доблести материал…

На Пинеге партизане были до того свирепо настроены, что командир 8 полка полк. Б. решил выпустить брошюру о гуманном отношении к пленным… На Печоре население, занимающееся охотничьим промыслом, ставило силки для ловли красных. Один мой знакомый путейский инженер, узнав от одного из таких "охотников за черепами", что им единолично было поймано и истреблено 60 красных, пришел в ужас и пробовал убедить в невозможности такого метода действий, но получил категорический ответ: "Нам с ними не жить, либо они, либо мы".

Оказалось, что у этого крестьянина все близкие были убиты красным отрядом Мандельбаума, а сам он совершенно случайно спасся, подвергнувшись страшным пыткам; грудь его была вся в язвах, так как его выдержали под открытым краном кипящего самовара, пока оттуда не вытекла вся вода. Отряд Мандельбаума навел ужас на всю Печору. Окружив какое-нибудь белое селение, он сгонял всех жителей его на исход и объявлял, что мужчин он оставляет только до окончания полевых работ, после чего они вместе с детьми будут истреблены, а жены их будут оставлены в живых, так как еще «пригодятся» для красных…

Партизане несли на себе главную тяжесть борьбы. Они ходили в разведку в глубокий тыл неприятеля, а в боях яростно бросались в штыки".

Неплохо показывали себя и мобилизованные крестьяне, особенно ближайших к передовой волостей. Они знали о большевистских порядках и не хотели жить под их ярмом. И как ни странно, отличным боевым материалом также являлись бывшие красноармейцы. Феномен этот, в отличие от других белых фронтов России, был наиболее типичен в Северной Области, для точного свидетельства чего снова прибегнем к помощи очевидца С.Добровольского, который пишет:

"Ненависть красноармейцев к своим комиссарам и коммунистам не знала пределов и они обыкновенно собственноручно расстреливали последних. Исполосованные спины пленных были лучшим средством агитации против большевиков. Они охотно демонстрировали их перед нашими войсками и деревенским населением, рассказывая о тех дисциплинарных мерах, которые применяла рабоче-крестьянская власть, поддерживая пролетарскую железную дисциплину в своей армии. Кроме розог в качестве наказаний применялись тяжелые принудительные работы с переводом на голодный паек и расстрел. Можно легко себе представить их настроение, когда вместо кровавой массовой расправы и "палочной офицерской дисциплины", о чем им прожужжала уши большевистская агитационная литература, их встречало человеческое обращение, обильный паек и отличное обмундирование… За исключением ничтожной части, признанной мало надежной, вся прочая масса их была взята в наши войска, причем составленные из них войсковые части до конца оставались верными нам". Превосходны были и офицеры, вышедшие из крестьян-тарасовцев или, например, «шенкурят». Выправка у них, конечно, оставляла желать много лучшего, но почти каждый из этих крестьян в золотых погонах был «штучен», покрывал свое имя героизмом.

Интересно проявляли себя офицеры-добровольцы, доставленные сюда из английских лагерей, где они оказались после разгрома их частей у гетмана Скоропадского. Спасли их в Малороссии от захвата большевиками немцы, чье добро они помнили, а кроме этого, ведь германский коллега-офицер – монархист, так сказать, уже по своей грозе, – был психологически ближе имперцу-русскому, нежели республиканец-"французик", сноб-"англичашка". Так что, несмотря на райскую жизнь в английских лагерях, вплоть до получения каждым в подарок от английской королевы по отличным часам-хронометру, офицеры "из-под Скоропадского" отличались германофильством. Они этим возмущали обычное русское офицерство, свято хранящее верность Антанте.

Выделялись из обычного офицерства, как всегда, артиллеристы своей образованностью, воспитанностью. И цвет офицеров-северян составляла небольшая группа кадровиков, которые командовали отдельными пехотинскими и артиллерийскими частями.

В этой армии надежными казались как низы, так и верхи. Но солдатские массы все же были по большому счету той дыркой от бублика, которая и превратила кровопролитнейшее, жертвенно-офицерское Белое дело в пустую, в конечном счете, затею. Солдаты, как и везде под «золотопогонниками», восставали, да так, что это было постоянной угрозой за спиной. Отчего так складывалось даже здесь, где поднялась в лице партизан и кондовая Русь? Вполне убедительно отвечает на это другой автор гессеновского "Архива русской революции", бывший руководитель от– дела агитации и пропаганды Северного правительства Б.Соколов в его "Падении Северной области":

"Совершенно не испытавшие черных сторон большевизма, ибо в Архангельске большевизм в восемнадцатом году был очень мягок, они, эти полугородские жители, находились под влиянием Саламболы, так назывался рабочий район Архангельска, центр большевистской пропаганды, места, где сходились все нити большевистской агентуры. Именно эти солдаты послужили бродильным элементом для восстаний, имевших место в июле, в ряде полков: третьем, шестом и других. И они же сыграли печальную роль в восстании, предшествовавшем падению Северной Области.

Почему тяготели они к большевикам? Ведь видели они ясно, что большевики не исполняют своих обещаний, что большевистские лозунги это журавли в небе. Они это знали, ибо пленные красноармейцы подробно и детально рассказывали им о своем житье-бытье. Наконец, они получали обильный паек, видели нищету и голод, что царили по ту сторону фронта, и однако, было у них какое-то чувство сильнее реальных благ. Это чувство была ненависть к «барам». Сколько раз в холодные северные ночи прислушивался я к разговорам сбившихся у огня солдат, и слышал те же речи, что в свое время на германском фронте, в послереволюционные дни. "Подожди, ужо покажем, как на нашей шее сидеть". "Ведь как на твою спину сядет комиссар, – возражал красноармеец из пленных, – также будет командовать. Такова наша доля". "То комиссар, он из наших, свой. А это баре. В золотых погонах. Генералы тоже. Они в вагонах, а мы, вишь, в землянках".

И большевизмом, ненавистью к барам, к интеллигенции, были заражены в сущности те, кого можно было считать, если не на половину, то на четверть интеллигентами. Толковые, смышленые, зачастую унтер-офицеры – на проверку оказывались не только большевиствующими, но и членами коммунистической партии". Июльское восстание в Двинском районе Дайеровского батальона из «бывших» большевиков, над которым шефствовал сам генерал Айронсайд, началось с того, что мятежники ночью убили спящими четверых английских и троих русских офицеров. Потом они бросились резать штабных, но там их встретила свинцом идеологически стойкая пулеметная команда. Восставшие скрылись к красным.

Кровавой трагедией было восстание 5-го Северного стрелкового полка на Онеге, считавшегося едва ли не лучшим. Мятежники накинули петлю на шею своему полковому командиру и поволокли его в расположение красных. Двенадцать русских офицеров были окружены восставшими в избе. Они не пожелали сдаться, но не все обрекшие себя на смерть имели дух застрелиться. Эти смертники попросили других и офицеры покрепче разрядили в них револьверы, потом стреляли в себя. Английских полковых офицеров мятежники взяли в заложники. Дайеровское и онежское восстания вывели английское командование из себя. Убийство четверых офицеров-англичан дайеровскими мятежниками превратило пестовавших их генерала Айронсайда в мишень для горьких насмешек его соотечественников. А действия восставших в 5-м полку на Онеге возмутили британского командующего и потому что незадолго до этого полк посещал сам командующий русскими войсками генерал Марушевский, отметивший потом в приказе его превосходное состояние.

Дорого далось англичанам (и русской земле) освобождение своих офицеров, захваченных онежскими мятежниками. Для этого им пришлось разнести из тяжелых корабельных орудий полгорода Онеги (совершенно не обращая внимания, что это его лучшая, старинная часть) и добиться выдачи английских заложников через парламентеров. Англичанам было плевать на освобождение захваченных русских офицеров, они даже не стали помогать русскому десантному отряду, пытавшемуся тех отбить. Пик этой ситуации С.Добровольский описывает так:

"Таким образом, если до сих пор уход англичан мотивировался, главным образом, изменением курса высшей политики по русскому вопросу, то после дайеровского и онежского восстаний приходилось считаться с тем же решением высшего военного командования. По словам ген. Миллера, ген. Айронсайд стал неузнаваем и насколько он прежде крайне радужно смотрел на наше будущее и шел навстречу нашим начинаниям, настолько он теперь впал в преувеличенный пессимизм и обнаруживал явное недоброжелательство, принимая все меры к тому, чтобы эвакуироваться самому и, во что бы то ни стало, склонить к этому и наше военное командование, что послужило бы оправданием и его ухода.

В этом смысле им и было составлено предложение ген. Миллеру эвакуироваться, которое было отклонено ген. Миллером сначала 30 июля принципиально, а затем окончательно 12 августа после совещания со старшими чинами Штаба и строевыми начальниками…

Одновременно с этим последовало личное вступление ген. Миллера в командование войсками вместо ген. Марушевского, вызванное, по словам ген. Миллера, тем, что ген. Марушевский не верил в возможность нашего оставления в Архангельске после ухода англичан, и такое же настроение создавал среди старших начальников. Однако вряд ли это было единственной причиной увольнения ген. Марушевского; таких «маловеров» среди высшего русского командования было очень много и они однако сохранили свои места. Несомненно, что тут сыграло роль и падение работоспособности ген. Марушевского, так как ген. Миллер сам как-то заметил мне, что последний "несомненно, утрировал в его глазах свою чрезмерную переобремененность делами".

Приказом Верховного Правителя ген. Миллер был утвержден в должности Главнокомандующего русскими вооруженными силами Северного фронта. Штаб Командующего войсками был реорганизован в Штаб Главнокомандующего".

В начале августа 1919 года союзников в Архангельске с самой верхушки представлял прибывший сюда английский фельдмаршал Роллинсон, прославившийся окончательным сокрушением немецких войск во Франции. Но на русском Севере потребовался другой его талант, проявленный фельдмаршалом при эвакуации им британских частей после неудачи в Дарданельской операции.

О грандиозном наступлении по линии Котлас-Вятка, с каким носился, пока не разочаровался в русских, генерал Айронсайд, Роллинсон речи не вел, а вслед за Айронсайдом официально предложил главкому Миллеру эвакуировать белые войска из Северной Области вместе с союзными. Кроме двадцатитысячной армии Миллера британцы предлагали взять с собой не менее десяти тысяч из местного населения, не желающего оставаться у красных.

У генерала Миллера была на руках телеграмма Колчака, в которой тот предоставлял всецело ему решение вопроса об уводе армии Северного фронта. Верховный правитель белой России разрешал в зависимости от обстановки эвакуировать части на Мурманскую базу или к генералу Юденичу, к генералу Деникину, но бывший офицер лейб-гвардии Его Императорского Величества, Генерального штаба генерал-лейтенант Е.К.Миллер не помышлял ни о каком отходе с этой северной, самой крайней линии русских окопов, глубоко залитых кровью Белой гвардии.

На окончательном совещании по этому вопросу 12 августа Евгений Карлович заявил, что и, например, переход на Мурман не даст никаких выгод, так как неприятель снимет с Архангельского фронта свои войска и переведет их на Мурманский. Ему возразили, что оставление русских частей в Архангельском районе при необеспеченном тыле – чистейшая авантюра, которая может стоить еще сотен жизней лучших офицеров, что это не может быть оправдано защитой населения, во многом сочувствующего большевикам.

Главнокомандующий Миллер сверкнул сталью взгляда из-под нависших бровей и чеканно произнес: – Война не ведется без жертв. Я не знаю в военной истории ни одного случая, чтобы главнокомандующий без натиска неприятеля, и имея налицо успех на фронте и поддержку населения, оставил бы без боя фронт. В середине августа англичане под рукой славного фельдмаршала Роллинсона решили показать напоследок, как дерутся за короля. Русская и британская армия плечом к плечу ринулись по Двинскому направлению и на Железнодорожном фронте! Белые части, в авангарде которых с отточенными штыками, готовые в любую рукопашную, шагали «шенкурята», удальцы-тарасовцы, пинежцы, бьющие комиссаров как белку в глаз, прокладывали себе дорогу напрямую, сметая красные линии обороны. Блестяще демонстрировали себя в атаках британцы, шутящие под громом выстрелов, в любом свинцовом дожде. Но самой отменной у союзников была смешанная англо-австралийская колонна, отлично показавшая себя в сражениях. В последнем рывке наступления это подразделение двинулось лесами обходным маневром.

Ночью на шестнадцать верст вглубь чащи скользнули они, неся на руках пулеметы, перепрыгивая с кочки на кочку в раскинувшемся перед ними бесконечном болоте. Проводник немного ошибся, он вывел англо-австралийцев с перебором: за большевистскую линию окопов, прямо на «железку» с красным бронепоездом. Из него колонну внезапно накрыло пулеметным и шрапнельным огнем! Немного побледневшие англичане и австралийцы в своих лихих шляпах не дрогнули, слаженно бросились вперед. Лишь потеряв двух офицеров и десяток солдат, образцово отступили. Сплошная демонстрация мужества. Правда, казалось, что и война для них всего лишь спорт. В результате этого превосходно подготовленного общего наступления было взято в плен несколько тысяч красноармейцев. Наиболее отличился 3-й Северный стрелковый полк, захвативший пленными большевистский полк вместе с его штабом и штабом бригады. Союзники, несмотря на то, что начали паковать чемоданы, решили под занавес и демократизировать как можно местное правительство, потому что в миллеровских руках твердая военная русская власть очевиднейше продолжалась кристаллизироваться. Было созвано Земско-городское собрание, которое изменило состав правительства в эсеровском направлении, делегировав туда инициативнейшего эсера П.П. Скоморохова. На долю Е.К.Миллера здесь, помимо военно-морского министерства, теперь пришлись и Иностранные дела. Главкома Миллера полевевшее правительство энергично критиковало, но генерал, мало обращая на это внимание, начал в сентябре наступление на всех участках. Полки северян ринулись по шири своего тысячеверстного фронта. Союзники, между тем, дружно готовились к отплытию. Англичане уничтожали громадное количество русского военного имущества: сжигали самолеты, топили автомобили, боеприпасы, обмундирование, консервы. Объясняли, что Северная армия получила достаточно для своего состава, а излишки ликвидируются, так как могут попасть в руки большевиков. Как писал позже А.А. фон Лампе об этой вакханалии в своих "Причинах неудачи вооруженного выступления белых":"После их ухода снабжение велось со дна моря" Американцы же и здесь побили рекорд грязного цинизма под своим национальным девизом "Деньги не пахнут". Они через своего представителя Красного Креста продали доставшуюся на их долю русскую амуницию большевикам в кредит с оплатой будущими поставками сырья.

10 сентября 1919 года главкому генералу Миллеру, увлеченно следящему за блестящими успехами его войск, кромсающих красных, вручили телеграмму из Омска об утверждении 29 августа Верховным правителем адмиралом Колчаком принятого Советом министров "Положения об управлении Северным краем" и присвоении его главнокомандующему Миллеру прав Главного Начальника этого края. Временное правительство Северной Области упразднялось.

"Самоупраздняться" члены правительства не захотели, а новоиспеченный Главный начальник Области генерал Миллер на выполнении такого распоряжения не настаивал. Победы на фронте предельно укрепили его положение. Впрочем, и до этого управляющие отдельными ведомствами предпочитали идти с докладами не к руководителю правительства Зубову, а к Евгению Карловичу. Газеты давно подшучивали:

"Правительства у нас, слава Богу, нет, а есть Главнокомандующий".

Самые бескомпромиссные демократы, эсеры Скоморохов и Едовин, недавно вошедшие в правительство, возмущенные суровой карательной политикой Миллера по отношению к забастовщикам и пробольшевистским элементам, вышли из него, но Скоморохов заявил:

"Для нас ясно, что говорить об искреннем соглашении с генералом Миллером не приходится. У нас военная диктатура и военный диктатор, который готов допустить совещательный орган при своей персоне, но не больше… Но мы не хотим мешать генералу Миллеру защищать Область и будем ему помогать там, где можем. Во всяком случае, всякую оппозицию против него будем сдерживать". 27 сентября 1919 года последние иностранные корабли ушли из Архангельска, оставив русских привычно самих разбираться со своей судьбой. Миллеру и его командирам было не до сожалений: дела на фронтах шли великолепно. Белая "Волчья сотня" из шестидесяти офицеров, ста солдат-добровольцев снова отбила у красных город Онегу с окрестностями. А всего за сентябрьские бои армия Миллера взяла в плен 8000 красноармейцев! Это было почти половиной собственной численности. Белые заняли территорию на сотни и даже тысячи километров от плацдарма, с которого начали наступать.

Красные расслабились, потому что решили, будто бы Миллер не соберет свои силы для удара во время союзнической эвакуации. Активно помогли белым партизанские крестьяне, не желающие отдавать только что собранный ими урожай беспощадным продотрядам. Вообще, большевистская пропаганда в данное случае напоролась на то, что сама втолковывала. Агитаторы твердили о "корыстных целях иностранных капиталистов". После ухода «капиталистов» русские солдаты и приговорили, что теперь-то можно посчитаться с красными всецело только за свои интересы.

Это лето и начало осени 1919 года было коронным для всех белых армий России, самозабвенно шедших в наступления: генерал Родзянко с армией Юденича освободил Псковщину неподалеку на северо-западе; Деникин дрался в центральной России вплоть до Тулыцины и его генерал Врангель гарцевал впереди своих конников по улицам Царицына; части Колчака мощно мерились силами с красными у Волги и в окрестностях Урала… И вот северяне Миллера по-охотничьи ухватисто шагали по родимым дебрям в пороховом дыму, чтобы сбить и со своей околицы красную чуму, почти доползшую до моря Белого… Все эти русские люди под белыми знаменами в едином военном и духовном порыве свято верили: вот-вот, и Питер с Москвою наши!

Каким представал в это время главком Севера генерал Е.К.Миллер в глазах его сослуживцев? С.Добровольский рассказывает:

"За исключением 5, 6 часов, уделяемых сну, ген. Миллер был остальное время в работе. Эта самоотверженная работа стяжала ему заслуженную популярность, как в широких кругах населения, так и в солдатской массе. Последнюю он подкупал не пышными речами и игрой на популярность, а своей неустанной заботливостью об улучшении ее быта и материальных нужд, что больше всего ценит наш народ.

Популярность его в обществе и политических кругах носила исключительный характер. Какие бы перемены в составе Правительства у нас не происходили, никогда никаких возражений против нахождения его в составе Правительства не было, и этого ген. Миллер достиг не подыгрыванием к тем или иным политическим кругам, а своим бескорыстным идейным служением родине, полным беспристрастием и невмешательством в политическую борьбу при отсутствии всяких диктаторских замашек и контрреволюционных тенденций. Недаром мне приходилось слышать заявления некоторых ответственных демократических деятелей, что судьба особенно благоволила к Северной Области, послав ей такого «конституционного» по своей натуре генерала.

По свойствам своего характера ген. Миллер был скорей администратором, чем Главнокомандующим, администратором идеальным в условиях нормального мирного времени по своему умению уловить пульс общественно-политической жизни, найти удовлетворяющую всех линию компромисса и с удивительным терпением и выдержкой, сохраняя полное беспристрастие и спокойствие, следовать в своей деятельности по этой линии…

Во время пребывания в области союзных войск наши солдаты могли только с завистью смотреть на многочисленные клубы, организованные для развлечения солдат всех наций, кроме нашей, и соответствующие предложения, сделанные ген. Марушевскому представителями американского союза христианской молодежи, не нашли никакого отклика.

Совсем иначе это дело пошло со вступлением в командование ген. Миллера. На организацию его были отпущены громадные средства и вскоре в самом лучшем общественном здании Архангельска – коммерческом собрании открылся русский солдатский клуб. Открытие его было произведено при торжественной обстановке самим Главнокомандующим, сказавшим по этому поводу краткое задушевное слово…

Так создавалась и крепла связь между офицерским корпусом в лице Главнокомандующего и солдатской массой на Севере. Она была порвана при очередном повороте не в нашу пользу колеса истории, но я глубоко убежден, что зажженные тогда рукой ген. Миллера искры благодарности в солдатских сердцах за его неустанные заботы о них на Севере тлеют до сих пор и их не удастся заглушить тем, кто еще раз оказался временным победителем, сыграв на не изжитых еще до конца злобных инстинктах, пробужденных призывами к классовой борьбе".

Конец 1919 года был концом успехов белых везде кроме Севера. Армию Юденича отбросили от Петрограда, она ликвидировалась. Вглубь Сибири отступали части Колчака. Деникинские Вооруженные Силы Юга России откатывались на Крым. Но Северная армия генерала Миллера продолжала давить красных по всему своему фронту, растянувшемуся на тысячи верст. Мороз, схвативший местную страну «Болотию», еще более оживил партизан. Полки Миллера освободили громадные территории на реках Пинега, Мезень, Печора, уже шагали по некоторым уездам Вологодской губернии. Левый фланг северян терялся на Печоре, едва ли не упираясь в Северный Урал. Правый резал по Карелии, кончаясь на границе с Финляндией.

В начале нового 1920 года армия Миллера на территории Центральной России осталась один на один с монстрообразно набухающей Красной армией. Вот соотношение белых и красных сил на февраль 1919 года при максимальном развитии Белого движения. Белые: Южный фронт – 85.000, Восточный – 140.000, Западный – 104.000, Северный – 12.500, Северный Кавказ – 7.500, тылы белых фронтов – 188.000. Итого – 537.000, чуть больше полумиллиона бойцов.

Красные в это время составляли 3.538.000 – три с половиной миллиона воюющих. К концу 1920 года Красная армия будет насчитывать четыре с лишним миллиона (4.110.000). Итак, в начале 1920 года багровое чудище, превышающее противника на три миллиона голов, расшвыряло полмилионна геройских белых ратников по сторонам, нацелив свое жерло на их северную горсть.

Идейно подкосило белую Северную Область в это время, что мировые державы сняли экономическую блокаду, собираясь торговать с Советами. Кооперативный Центросоюз на белых территориях во имя прибылей выступил в таком же духе, воспрянули и архангельские дельцы, братаясь с деятелями левых партий, давно норовивших в товарищество с большевиками. В этой призме продолжение битвы белых северян с красными выглядело бессмысленным.