Текст книги "Вожди белых армий"

Автор книги: Владимир Черкасов-Георгиевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 32 страниц)

В мае 1918 года атаман Семенов, переформировав свой отряд, пополнив его добровольцами, вновь вторгается в большевистское Забайкалье, но опять ему не удается дойти до Читы и захватить ее. Атаман расстроен, но вдохновенно делится со своим другом детства Гордеевым грезой, которую тот потом так описал:

«Семенов мечтал в интересах России образовать между ней и Китаем особое государство. В его состав должны были войти пограничные области Монголии, Барга, Халха и южная часть Забайкальской области. Такое государство, как говорил Семенов, могло бы играть роль преграды в том случае, когда бы Китай вздумал напасть на Россию ввиду ее слабости».

* * *

Барон Унгерн вскоре по прибытию к атаману Семенову был назначен комендантом железнодорожной станции Хайлар, что стояла городом на одноименной реке вглубь Китая за «семеновской» станцией Маньчжурия.

Тут Роман Федорович Унгерн стал военным советником при монгольском князе Фушенге, состоящем на службе у атамана Семенова. Князь командовал восемьюстами всадников самого дикого и боевого племени Внутренней Монголии – харачинов. Год назад они били войска правительства Урги (Улан-Батора), среди которых был ранен пулеметчик Сухэ-Батор, будущий друг русских коммунистов и позже председатель Монгольской Народно-Революционной партии. Потом Фушенга воевал за японские интересы с китайцами.

Распоряжаться головорезами-харачинами мог только такой «железный» барон, как Роман Унгерн. Он и был их командиром, в то время как князь Фушенга лишь внешне царствовал.

В августе 1918 года белые партизанские части Семенова в очередной раз наступали по Забайкалью, и Унгерну с его монгольскими молодчиками приказали проучить казаков приаргунских станиц, воевавших за Лазо – теперь командующего войсками красного Забайкальского фронта. Для этого нужно было угнать у друзей Лазо 18 тысяч овец, но монгольские джигиты по бесшабашности прихватили большинство поголовья из гуртов казаков Семенова…

Был грандиозный скандал, хотя Унгерн, быстро разобравшись в ошибке, вернул скот семеновцам. Полностью же поправить дело не выходило, так как породистых овец испортили, когда гнали вперемешку с баранами, и те оплодотворились не в срок. Также часть их успели продать и сожрать монголы. Но никто даже из-за этого не посмел тягаться непосредственно с бароном, «неприкасаемость» которого по его нраву и близкой дружбе с самим Семеновым держалась тут на высшей отметке.

Высок был авторитет Унгерна и среди японских офицеров. Они мгновенно уловили его неподдельный интерес к Востоку, знание буддизма, полное отсутствие симпатий к Западу. Унгерн провозглашал, что Япония способна противостоять как американскому и европейскому империализму, так и русскому большевизму.

Русский офицер Унгерн, монархист до мозга костей, шел, так сказать, рука об руку с политикой Токио в отношении Китая. Но он даже превосходил японских политиков, вмешивающихся в китайские дела, идейно утверждая, что восстановление в Китае свергнутой императорской династии Цинь на престоле является «волшебным ключом к будущему всего человечества, центральной нотой вселенской гармонии», как пишет Л. Юзефович в своей книге «Самодержец пустыни. Феномен судьбы барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга» (М., «Эллис Лак», 1993).

Идеологическая схема Унгерна здесь была в том, что равновесие в данной части земного шара может воцариться, если воспарит эта маньчжурская династия за счет двух рычагов: возвышения Монголии и роли буддизма. Маньчжурией в России называли граничащую с Монголией северо-восточную часть Китая, «увенчанную» станцией «Маньчжурия», с которой командовал своими партизанами в первой половине 1918 года атаман Семенов.

Все это очень похоже на чувства, идеи, обуревавшие вице-адмирала Колчака до его превращения в Верховного правителя при близком знакомстве Александра Васильевича с Японией осенью 1917 года.

В августе 1918 года произошло антисоветское восстание Чехословацкого корпуса, и долгожданная Чита перешла к атаману Семенову из рук чехословацких легионеров и добровольцев А. Н. Пепеляева. В сентябре Григорий Михайлович обосновал здесь свою резиденцию в гостинице «Селект». Барон же Унгерн разместился далеко от Читы – в старинном забайкальском поселении Даурия поблизости от русско-китайской границы.

В Даурии, которая станет плацдармом Унгерна на два ближайших года, барон стал формировать свою Азиатскую конную дивизию. Сначала она называлась по-разному: Туземный корпус, Инородческий корпус, Дикая дивизия, – но главное, что основу этого войска составляли бурятские и монгольские всадники. На штабных же должностях и в артиллерии служили преимущественно русские, при дивизии открыли военную школу для подготовки офицеров из бурят и монголов.

Средства, отпускаемые из Читы Семеновым на содержание дивизии Унгерна, были ничтожны, поэтому ему оставалось лишь реквизировать, чтобы существовать. Зато барон и ничьей власти над собой не признавал вплоть до ближайшего окружения Семенова, и сам атаман предпочитал попусту не тревожить давно ему известного своим нравом барона Романа.

Интендант Унгерна генерал Казачихин, в конце концов угодивший под суд в Харбине, потом оправдывался: – Одевать, вооружать, снаряжать и кормить тысячи людей и лошадей – это при современной дороговизне чего-нибудь да стоит! Источником была только реквизиция. Ею долги платили и покупали на нее… Мое положение было какое? Не сделать – барон расстреляет, сделать – атаман может отдать приказ и расстрелять.

Поселок Даурия был окружен сопками, на одну из которых вкатили товарный вагон караульным форпостом, откуда тянулся телефонный провод в штаб. В гарнизоне строго отладили быт с мастерскими, швальнями, электростанцией, водокачкой, лазаретом, тюрьмой. Когда Унгерн служил в этих местах хорунжим в Аргунском полку, в Даурии начали строить каменную церковь, теперь законченную, но неосвященную. Вояка-барон, заявлявший себя «человеком, верующим в Бога и Евангелие и практикующим молитву», приспособил храм под артиллерийский склад, который в 1920 году взорвут при отступлении.

Всю осень 1918 года войско атамана Семенова праздновало избавление от красных, но бывший любитель запить Унгерн теперь сделался абсолютным трезвенником и раздражался далеко слышными застольями в Чите, считая, что там все «катится по наклонной плоскости». В его крепости Даурия, вроде рыцарского замка с беспощадным хозяином, было не до выпивки. За дисциплинарный проступок здесь могли забить до смерти. Иной раз лупили так, что у жертвы отваливались куски мяса. Производили это китайцы березовыми палками, прозванными «бамбуками», кладя человеческую жизнь на рубеж двухсот ударов.

Унгерн не скрывал свои симпатии к палочной дисциплине, вспоминая Николая Первого и Фридриха Великого. Но барон превзошел императора и короля: за проступки не только порол своих офицеров, но и немедленно разжаловал их в рядовые. Справедливость у потомка рыцарей была поистине железная: он мог приказать утопить офицера за то, что тот подмочил при переправе запасы муки; заставить интенданта сожрать всю пробу недоброкачественного сена.

Унгерновская беспощадность к своим офицерам, возможно, связывалась с его давнишним пристрастием к простой жизни, когда спят на полу и едят из общего котла, как всегда делал он и командиром сотни в полку Врангеля. Казаки как тогда, так и сейчас уважали его, а даурские солдаты за заботу о них даже прозвали 32-летнего барона «дедушкой».

В ноябре 1918 года Р. Ф. Унгерн фон Штернберг получил чин генерал-майора от Г. М. Семенова, избранного в октябре на Войсковых Кругах Забайкальского казачества Походным атаманом Амурского и Уссурийского казачеств, Войсковым и Походным атаманом Забайкальского казачьего войска, бывшего в должности командира 5-го Приамурского корпуса; в ноябре же атаман Семенов был утвержден казачеством командующим Отдельной Восточно-Сибирской армией.

Приезжавший в то время в Даурию корреспондентом эстляндец А. Грайнер так описал свои впечатления об Унгерне:

«Передо мной предстала странная картина. Прямо на письменном столе сидел человек с длинными рыжеватыми усами и маленькой острой бородкой, с шелковой монгольской шапочкой на голове и в национальном монгольском платье. На плечах у него были золотые эполеты русского генерала с буквами А. С, что означало «Атаман Семенов». Оригинальная внешность барона озадачила меня, что не ускользнуло от его внимания. Он повернулся ко мне и сказал, смеясь: «Мой костюм показался вам необычным? В нем нет ничего удивительного. Большая часть моих всадников – буряты и монголы, им нравится, что я ношу их одежду».

На территории Забайкалья при правлении атамана Семенова были разные темницы, где содержали и пытали арестантов, но даурская тюрьма Унгерна запомнилась многим больше всех. Связано это, как ни странно, с тем, что больше свозили в нее не пленных красных, а своих, как на гауптвахту, и всех подозрительных. Например, периодически Унгерн объявлял войну спекуляции, пьянству и проституции. И если сам Семенов в этом ключе лишь однажды заточил в монастырь прелюбодеек-жен офицеров, то Унгерн у себя за решетками перевоспитывал такой народ до потери сознания. Грайнеру по этому поводу он сказал:

– Я не знаю пощады, и пусть ваши газеты пишут обо мне что угодно. Я плюю на это! Я твердо знаю, какие могут быть последствия при обращении к снисходительности и добродушию в отношении диких орд русских безбожников.

Грайнер также отметил:

«Меня удивило, что он, оказывается, религиозен, ведь я разговаривал с ним как с человеком, который не боится ни Бога, ни дьявола».

Подручным в «перевоспитании», начальником гауптвахты в Даурии барон сделал бывшего военнопленного австрийца Лауренца: своего земляка по австрийскому городу Грацу – где, как Унгерн утверждал, он родился. Через два года Роман Федорович выскажет обоснование своей неумолимости:

– Некоторые из моих единомышленников не любят меня за строгость и даже, может быть, жестокость, не понимая того, что мы боремся не с политической партией, а с сектой разрушителей всей современной культуры. Разве итальянцы не казнят членов «Черной руки»? Разве американцы не убивают электричеством анархистов-бомбометателей? Почему же мне не может быть позволено освободить мир от тех, кто убивает душу народа? Мне – немцу, потомку крестоносцев и рыцарей. Против убийц я знаю только одно средство – смерть!

Его заявление перекликается с таким же нахальным кредо другого монархиста из Белой гвардии – Дроздовского, полк чьего имени и после смерти этого генерала был неувядаем как в беспощадности к себе, так и к противнику. У Дроздовского в дневнике это звучало: «Два ока за око, все зубы за зуб». Паназиатски-фанатичный Унгерн и православно-«отчеканенный» Дроздовский тем не менее сходятся, логически додумывая до конца необходимость беспощадно карать коммунизм.

Барон Унгерн настолько по-восточному верил в Судьбу, что вечерами в одиночку прогуливался верхом по сопкам вокруг Даурии, откуда то и дело слышался жуткий вой волков и одичавших собак. Он один знал и постоянно ездил к месту, где обитал филин, уханье которого было хорошо слышно по ночам. Однажды Унгерн не услыхал этих привычных ему звуков и решил, что пернатый любимец болен. Барон приказал дивизионному ветеринару немедленно скакать в сопки, чтобы «найти филина и лечить его». Из всего этого позже у харбинского поэта Русского Зарубежья А. Несмелова родится замечательная «Баллада о Даурском бароне».

* * *

18 ноября 1918 года в результате переворота в Омске адмирал А. В. Колчак стал там Верховным правителем Российского государства и Верховным главнокомандующим всеми белыми вооруженными силами в России. Атаман Г. М. Семенов отказался это признать, выдвинув своих кандидатов: генерала Деникина, генерала Хорвата или Атамана Оренбургского казачества А. И. Дутова.

Не долго мешкая, одновременно Семенов прервал телеграфную связь Омска с востоком и стал задерживать на железной дороге грузы, идущие через Читу в Омск, на запад. Колчак, видимо, тихо ненавидевший Семенова с тех пор, как тот не захотел его принять на станции Маньчжурия, а потом говорил, так сказать, «через губу», теперь решил поставить атамана на место.

Адмирал квалифицировал семеновское поведение как государственную измену, издал в декабре 1918 года приказ об отрешении полковника Семенова от должности командующего 5-м Отдельным Приамурским армейским корпусом и направил в Забайкалье карательный отряд под командой генерала Волкова с правами генерал-губернатора.

У Семенова в это время под ружьем было под 20 тысяч бойцов, а главное, его прикрывала в Забайкалье целая японская дивизия, так что вооруженная стычка двух вождей белых армий могла привести к тяжелым последствиям. Ситуацию еще более обострили японцы, которые сообщили, что не допустят боевых действий против Семенова.

Обстановку разрядил атаман Дутов, телеграфировавший атаману Семенову:

«Телеграмма Ваша о непризнании Колчака Верховным Правителем мною получена. В той же телеграмме Вами признается этот образ правления и его состав, кроме адмирала Колчака, и указываются лишь персональные несогласия. Вы признаете на этот пост достойными Деникина, Хорвата и меня. Хорват признал власть Колчака, о чем я извещен так же, как и Вы. Полковник Лебедев от имени Деникина признал власть Колчака. Таким образом, Деникин и Хорват отказались от этой высокой, но тяжелой обязанности. Я и войско признали власть адмирала Колчака тотчас же по получении об этом известия, и тем самым исключается возможность моей кандидатуры. Следовательно, адмирал Колчак должен быть признан и Вами, ибо другого выхода нет.

Я, старый боец за родину и казачество, прошу Вас учесть всю пагубность Вашей позиции, грозящей гибелью родине и всему казачеству. Сейчас Вы задерживаете грузы военные и телеграммы, посланные в адрес Колчака. Вы совершаете преступление перед всей родиной и, в частности, перед казачеством. За время борьбы я много раз получал обидные отказы в своих законных просьбах, и вот уже второй год войско дерется за родину и казачество, не получая ни от кого ни копейки денег, и обмундировывалось своими средствами, помня лишь одну цель – спасение родины, – и всегда признавало единую всероссийскую власть без всяких ультиматумов, хотя бы в ущерб благосостоянию войска.

Мы, разоренные и имеющие много сожженных дотла станиц, продолжаем борьбу, и в рядах наших сыны, отцы и дети служат вместе. Мы, изнемогая в борьбе, с единственной надеждой взирали на Сибирь и Владивосток, откуда ожидали патроны и другие материалы, и вдруг узнаем, что Вы, наш брат, казак, задержали их, несмотря на то, что они адресованы нам же, казакам, борцам за родину. Теперь я должен добывать патроны только с боем, ценою жизни своих станичников, и кровь их будет на вас, брат атаман. Неужели Вы допустите, чтобы славное имя атамана Семенова в наших степях произносилось с проклятием? Не может этого быть! Я верю в Вашу казачью душу и надеюсь, что моя телеграмма рассеет Ваши сомнения и Вы признаете адмирала Колчака Верховным Правителем великой России. Атаман Дутов».

Перед новым 1919 годом (по старому стилю) на атамана Семенова было совершено покушение: в театре в него была брошена бомба, осколком которой он был легко ранен в ногу. Это несчастье, дутовская телеграмма, да и общий стиль взаимоотношений между белыми вождями как благовоспитанными людьми привели к полному компромиссу между Семеновым и Колчаком. Поэтому в 1919 год Григорий Михайлович вступил восстановленным Колчаком во всех правах, он также был произведен в генерал-майоры и назначен командующим 6-м корпусом, утвержден в звании Походного атамана Дальневосточных казачьих войск и назначен помощником командующего войсками Приамурского военного округа с правами военного губернатора Забайкальской области.

В начале февраля 1919 года Семенов решает реализовать свою мечту об образовании между Россией и Китаем за счет монгольских и русских земель «особого государства», которую излагал Гордееву, какая импонирует и барону Унгерну. Поэтому в Даурии собирается тайная конференция по этому вопросу, сюда съезжаются делегаты от всех населенных монголами областей Внутренней Монголии, кроме главной – Халхи.

На этом секретном съезде председателем выбран Семенов, повестка дня: создание независимого монгольского государства. Собравшиеся присваивают атаману высший княжеский титул «цин-вана», то есть «светлейшего князя», «князя 1-й степени», дарят Григорию Михайловичу белого иноходца и шкуру белой выдры, которая «родится раз в сто лет». Кроме монгольских областей в состав будущей «Великой Монголии» здесь включили немалый кусок русского Забайкалья и чуть было не присоединили Тибет.

На конференции образовали временное правительство «Великой Монголии» – федерации во главе с конституционным монархом. Верховную власть в ней решили предложить Богдо-гэгену, главе Халхи, из которой, правда, как раз отсутствовали представители. Также решили, коли тот откажется признать полномочия этого Даурского правительства, объявить ему войну и штурмовать его столицу Ургу (Улан-Батор) ополчением под предводительством «цин-вана» Семенова.

Сохранить в секрете все это, конечно, не удалось. Через месяц о Даурской конференции кричали китайские газеты. Пресса Европы и Америки подхватила новость о «храбром казаке-буряте, задумавшем возродить ядро империи Чингисхана». В омской же контрразведке завели дело о расследовании этих событий, колчаковцы были возмущены очередной «государственной изменой» атамана.

Этой весной 1919 года колчаковские армии дрались с могучим большевистским противником на Волге, в низовьях Камы, на Южном Урале. Омск умолял Семенова послать хотя бы тысячу штыков на Минусинский фронт против красных партизан Кравченко, но генерал Семенов отказывается. Этот забайкальский казачий атаман точно так же, как в то же время и позже на Юге России донцы, кубанцы, не желает воевать с большевиками за пределами своей территории…

К осени 1919 года большевизм накладывает лапу и на Семенова. Красные партизаны лавиной разливаются по Забайкалью, в их движение затесался даже родной дядя атамана, возглавляющий один из отрядов как «дядя Сеня». Семеновская власть теперь распространяется лишь на города и полосу вдоль железнодорожной линии Верхнеудинск (Улан-Удэ) – Чита—Маньчжурия. Большая часть семеновских союзников из японского экспедиционного корпуса оттягивается в Приморье, уже не прикрывая атамана в его боевых операциях.

У Колчака вначале победоносное осеннее наступление терпит неудачу разгромом белых армий генералов Сахарова, Ханжина в районе Тобольска. Правительство в Омске обречено. Семенов ищет свой выход из положения и решает штурмовать главный монгольский город Ургу (Улан-Батор), чтобы все-таки реализовать планы «Даурского правительства», которое, правда, никто не принял всерьез.

Чтобы «цин-ван» Семенов и въявь стал монгольским «главковерхом», он назначает генерала Левицкого командовать расквартированной в Верхнеудинске дивизией. Часть ее составляют харачины, когда-то подчинявшиеся князю Фушенге и Унгерну, а теперь – монгольскому лидеру Нэйсе-гэгену, потому что Фушенга незадолго до этого семеновцами убит во главе восставших по китайской указке. Левицкий начинает готовить поход на Ургу для вторжения в Монголию с севера. Барон Унгерн ждет приказа, чтобы атаковать столицу Ургу, войдя в Монголию из Даурии с востока.

Действия атамана Семенова опережает китайский генерал Сюй Шичен, внезапным броском захватывающий Ургу. В ней правитель Богдо-гэген вынужден подписать отречение от престола, и крупнейшая, дотоле независимая монгольская область Халха вновь становится провинцией Китая.

4 января 1920 года Верховный правитель России адмирал А. В. Колчак подписывает свой последний указ – о передаче Верховной Российской власти главкому Вооруженных сил Юга России генералу А. И. Деникину. Здесь же Колчак предоставил атаману Г. М. Семенову «всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной окраины», произвел его в генерал-лейтенанты. Атаман Семенов становится Главнокомандующим Вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа. 6 февраля 1920 года А. В. Колчак был расстрелян большевиками в Иркутске на берегу Ангары.

Белый адмирал, невозмутимо выкурив свою последнюю папиросу, ушел с чекистскими пулями в сердце в его последнее плавание под ангарский лед, а остатки колчаковцев спасли жизнь воинству атамана Семенова. К этому времени на армию Григория Михайловича навалились с двух сторон. С востока наступали красные партизаны Восточно-Забайкальского фронта под командой Журавлева, охватившие территорию между реками Шилка, Аргунь и Маньчжурской веткой КВЖД. С запада, от Иркутска напирала Восточно-Сибирская большевистская армия. Семеновцы держались лишь на юго-востоке Читинской области и в части Бурятии.

Февраль 1920 года мог стать последним в воинской эпопее белой армии Семенова, если б словно из-подо льда на смену своему расстрелянному адмиралу не встали отборные части, сиятельно называвшие себя каппелевцами, как такие же герои на Юге России – корниловцами, дроздовцами, марковцами. Они, полуобмороженные, в простреленных шинелях, и восстали из своего Сибирского Ледяного похода, в котором погиб их славный генерал Каппель. О блеске его белого войска, офицерской «психической атаке» даже советские люди отлично знали из популярнейшего в СССР кинофильма «Чапаев».

В декабре остатки разгромленной под Красноярском белой армии бывший главком Восточного колчаковского фронта генерал В. О. Каппель повел вдоль Енисея, начав беспримерный 120-верстный переход по льду реки Кан, который позже назовут, как и в истории добровольцев генералов Алексеева и Корнилова, Ледяным походом. Вместе с бойцами плелись, двигались на санях женщины, дети и раненые, обмороженные солдаты.

Страшный мороз царил над рекой, со дна которой били горячие ключи. Проваливаясь под лед поодиночке и с повозками, гибли кони и люди, избегая другой смерти от обморожения или ран. Питались кониной и «заварухой» – похлебкой из муки со снегом, ночами шли с масляными фонарями. Генерал Каппель, раненный в руку под Красноярском, с ногами, обмороженными до колен, провалился под лед. В довершение ко всему у него началось рожистое воспаление ноги и воспаление легких. В. О. Каппель умер на разъезде Утай, неподалеку от станции Зима.

Перед Иркутском каппелевцы, насчитывающие теперь лишь тысячи четыре бойцов, разделились, чтобы пробиваться за Байкал самостоятельно. Части под командованием генерала Сукина, куда вошли оренбургские казаки и сибирские пехотинцы других полков, отправились северным путем. Над группой, костяком которой были закаленные офицеры, двинувшейся южнее, принял командование генерал Войцеховский, бывший во время Ледяного похода начальником штаба у Каппеля.

Прежде чем самим спасаться, генералу Войцеховскому нужно было сделать все, чтобы, быть может, выручить адмирала Колчака, сидящего в Иркутске у чекистов. В начале февраля каппелевцы Войцеховского встали под Иркутском с ультиматумом освободить белого адмирала. Им отказали.

В строю у Войцеховского стояло никак не больше трех тысяч. Взять с этими изнуренными, израненными людьми хорошо укрепленный Иркутск было невозможно. Но в нем где-то в грязной камере бессонно мерил шагами пол, по его привычке, их вождь, с именем которого они ходили в атаки. Колчак был там беспомощен и совсем один, а белых воинов Войцеховского достаточно, чтобы еще раз вместе пойти на смерть «за други своя»…

Генерал Войцеховский для видимости приготовил на штурм Иркутска две колонны. Одна была ударной, боевой, из каппелевцев, еще крепко держащих оружие. Во второй пошли все нестроевые: раненые, обмороженные, подростки, даже женщины. Две колонны, не сгибаясь, точно так, как изобразил советский режиссер в «Чапаеве», зашагали на пулеметы красных…

В ближайшую ночь на 7 февраля перепуганные чекисты вывели Колчака и его министра В. Н. Пепеляева на расстрел, а каппелевцев Войцеховского красноармейцы отбросили в боях под Олонками и Усть-Кудой. Оттуда, совсем обескровленные, они все же прорвались к атаману Семенову в Читу.

Каппелевские части Войцеховского и прибывшего Сукина объединились с семеновцами для переформирования. Атаманские части были сведены в 1-й корпус Российской Восточной Окраины, каппелевские – во 2-й и 3-й корпуса. Командующим этой белой армией стал генерал Войцеховский при главном командовании генерала Семенова. О своих целях Войцеховский высказался в листовке «К населению Забайкалья»:

«В середине февраля в Забайкалье пришли войска, почти два года боровшиеся с большевиками на Волге, Урале и в Сибири. Это рабочие Ижевского и Боткинского заводов, казаки и крестьяне Поволжья, Урала и различных местностей Сибири – Народная армия (армия правительства Комуча: самарского Комитета членов Учредительного собрания, – которой в 1918 году командовал генерал Каппель. – В. Ч-Г.), поднявшая восстание против советской власти за Учредительное Собрание два года тому назад. За нами с запада к Забайкалью продвигаются советские войска, которые несут с собой коммунизм, комитеты бедноты и гонения за веру в Иисуса Христа.

Где утвердилась советская власть, там в каждой деревне небольшая кучка бездельников, образовав комитеты бедноты, получит право отнимать у каждого все, что им захочется. Большевики отвергают Бога – и, заменив Божью любовь ненавистью, вы будете беспощадно истреблять друг друга. Большевики несут к вам заветы ненависти к Христу, новое Красное евангелие, изданное в Петрограде коммунистами в 1918 г. В каждой местности, где утверждается советская власть, большевики прежде всего отнимают у крестьян хлеб, производят мобилизацию и гонят в бой ваших сыновей.

К западу от Байкала, в Советской России и в Сибири, все время не прекращаются восстания среди крестьян против советской власти, против коммуны из-за хлеба. Спросите наших солдат, и они расскажут вам, что заставило их – двадцать пять тысяч рабочих и крестьян – идти плохо одетыми в суровое зимнее время почти без продовольствия много тысяч верст через всю Сибирь за Байкал, чтобы только не оставаться под властью коммунистов».

* * *

Весной 1920 года во многом из-за общего антиколчаковского восстания коммунистам, эсерам, меньшевикам и сибирским земцам удалось договориться о создании Дальневосточной республики (ДВР). Первые переговоры об этом представителей 5-й красной армии, Сибревкома и иркутского Политцентра прошли в Томске. Каждая из сторон искала свою выгоду, например, резолюция ЦК партии эсеров на этот счет указывала, что ДВР сохранит восток России «как от хищнической оккупации японцев, так и от разрушительного хозяйничанья большевиков». Обведут всех, конечно, большевики, но в апреле 1920 года этими разнородными политическими силами была провозглашена Дальневосточная республика как «независимое», «демократическое» государство.

Летом 1920 года ДВР заключила мирный договор с Японией, поддержкой которой в основном и выживал до сих пор атаман Семенов, а его 1-й корпус в белой армии, которая стала называться Дальневосточной Русской армией, стали обрабатывать как могли агитаторы и коммунистов, и ДВР. С другой стороны, семеновцам было неуютно вместе со 2-м и 3-м корпусами каппелевцев.

К этому времени в Восточном Забайкалье, в Дальневосточной Русской армии оказалось около тридцати тысяч колчаковских солдат и офицеров, постоянно конфликтовавших с семеновцами. Каппелевцы среди них были цементом Белой гвардии и считали себя истинными наследниками Российской державы, сталкивались с атаманцами Семенова вплоть до массовых драк, стрельбы. Среди каппелевцев было много студенчества, интеллигенции с либеральными идеями, а ижевские, воткинские рабочие все никак не могли привыкнуть принимать национальное трехцветное знамя своим, потому как вплоть до весны 1919 года ходили в атаку против красных под красным же знаменем. К тому же, каппелевцы не могли простить Семенову его раздоры с Колчаком и то, что атаман не послал своих казаков, когда белые изнурительно дрались на Урале и под Тобольском.

Семеновские офицеры, ориентирующиеся на военную диктатуру, войсковые порядки, по своей казачьей «кондовости» презирали всю эту «демократическую» публику. Отлично экипированные, на высоком жалованьи, они насмехались над ветхими шинелями и гимнастерками из мешковины у пришлецов, а Семенов, выступая перед героями Ледяного похода, ехидно заверил их в обязательном обеспечении «теплыми штанами». Ко всему прочему, атаман тянул, чтобы подчиниться главкому Русской армии генералу барону Врангелю, на чем настаивали каппелевцы. В результате, в июне 1920 года генерал Войцеховский сложил с себя командование и уехал за границу вместе со многими бывшими колчаковцами.

Чуткий политик Семенов осенью преодолевает свою «атаманщину», организовывает в Чите всеобщие выборы нового правительства. С сентября 1920 года здесь начал работать законодательный орган – Временное Восточно-Забайкальское Народное собрание. В октябре Григорий Михайлович, плюнув и на сепаратистские устремления, отправляет телеграмму генералу Врангелю, в которой пишет:

«Я пришел к неуклонному решению… не только признать Вас как главу правительства юга России, но и подчиниться Вам, на основаниях преемственности законной власти, оставаясь во главе государственной власти российской восточной окраины».

В это время у Семенова насчитывалось около двадцати тысяч штыков и сабель, 9 бронепоездов, 175 орудий. 1-й, семеновский, корпус держал позиции с запада вдоль магистрали Чита—Маньчжурия. Каппелевские 2-й и 3-й корпуса прикрывали территорию белых с севера и востока, располагаясь от Читы до станции Бырка. Против них в хорошо проработанной красными Читинской операции стянули огромное количество войск, как партизанских, так и НРА – Народно-революционной армии ДВР.

15 октября 1920 года, дождавшись, когда по мирной договоренности с ДВР последний японский состав покинет пределы Забайкалья, войска Амурского фронта ДВР совершенно неожиданно ринулись на белую армию. Каппелевцы, «по-студенчески» верившие, что ДВР за «парламентаризм», считавшие, будто ее лидеры действительно собираются созвать Учредительное собрание, оторопели. Однако быстро оправились и 20 октября ответили могучим контрударом к северу от Читы и на центральном участке обороны.

На каппелевцев обрушилась целая армада собранных со всего Дальнего Востока многочисленных партизанских бригад и дивизий, подкрепленных красноармейскими полками и частями НРА. 21 октября 3-й корпус генерала Молчанова отошел из Читы, продолжая таять, но дрался вплоть до 13 ноября под Харашибири, Хада-булаком, Борзей.