Текст книги "Вожди белых армий"

Автор книги: Владимир Черкасов-Георгиевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

Другим ударом в спину добровольческой армии явилось открывшееся 3 февраля 1920 года Губернское Земское собрание под председательством ставшего главным противником Миллера эсера Скоморохова. Оно сразу превратилось в митинг, резко поставивший вопрос о целесообразности дальнейшей областной вооруженной борьбы с Красной армией. Самые активные пораженцы кричали, что если офицеры будут сопротивляться, их надо связать и выдать большевикам как «белогадов», не желающих подчиняться воле народной. Земцы приняли декларацию, по которой существующее правительство объявлялось «контрреволюционным». У генерала Миллера лопнуло терпение, он поднял "в ружье" комендантскую роту, готовый на все вплоть до ареста разбушевавшихся. Оппозиция струсила и притихла.

Эта разнузданность архангельских демократов, головка которых была заговорщицки связана с большевиками, что позже выяснится, явилась своеобразным прологом, пробой на прочность главкома Миллера. На следующее утро 4 февраля уже красные войска сильнейше ударили по Архангельскому фронту, начав наступление на Двине. Белые позиции были перепаханы тяжелой артиллерией. Ударные красные полки свежего пополнения пошли в атаки, сминая стоящие здесь 4-й Северный полк и Шенкурский батальон, вынужденных отходить. Красная армада развернулась по всему фронту, ожесточенно штурмуя Селецкий укрепрайон, защищаемый 7-м Северным полком из кремней-тарасовцев. У селения Средь-Михреньга на белые изуродованные артобстрелом окопы перли и перли большевистские цепи. Но всегда им навстречу поднимались окровавленные тарасовцы, так и не сделавшие ни шагу назад. Ведь они дрались за волю в родных деревнях. С такой же яростью начали биться на двинском направлении «шенкурята», прекратившие пятиться.

Положение выправлялось, как в ночь на 8 февраля с маниакальной беспощадностью «антибелой» судьбы в той Гражданской войне трагически разразилось восстание в Железнодорожном районе. 3-й Северный полк открыл фронт Красной армии! Тот самый 3-й Северный, что пленил целый большевистский полк когда-то в общем наступлении с союзниками… Сделавшие белую славу этого полка полегли в последних авангардных боях, как это бывает при штурмах и их отражении с самыми отважными, взамен им стали задавать тон предатели. Роты, захватывая офицеров, побежали к красным. По ним ударили оставшиеся верными артиллеристы, но приготовившийся к измене противник тут же в поддержку перебежчиков пошел в лобовую атаку. Против насмерть встали сто бойцов, не изменившие белому знамени полкА. Их стали обходить с тыла, пришлось храбрецам отступить. Так был прорван Северный белый фронт. Полковых предателей воодушевляла группа членов Земского собрания Скоморохова, Едовина и Едемского, брат которого в звании унтера состоял при штабе 3-го полка. Эсеры-земцы агитировали его солдат перейти к красным на следующих условиях после поражения белых.

1. Земля должна остаться в пользовании у крестьян на существующих в Северной Области условиях.

2. Войска Северной Области могут быть употреблены только для караульной службы в ее пределах.

3. Виновники гражданской войны (под которыми подразумевались офицеры) подлежат выдаче большевикам.

Грозное положение фронта заставило оставшихся верными белым земцев 14 февраля 1920 года избрать правительство, где генерал Е.К.Миллер стал заместителем и исполняющим должность Председателя Временного правительства Северной Области, управляющим отделами путей сообщения и иностранных дел.

На белом фронте и в тылу назревала паника, которую вовсю разжигала большевистская агентура. Ей, например, удалось убедить многих из крестьян, что генерал Миллер уже сбежал из Архангельска. Главком был непререкаемым авторитетом для сельского населения, отчего даже заговорщики-земцы как бы признавали в своем первом пункте договора с красными необходимость оставить землю у крестьян на выработанных Миллером условиях. Народ заколебался, бензинчику в разгорающийся пожар подливал передовой отряд революции – матросня, открыто уговаривающая в городе солдат запасных полков повернуть против офицеров.

Когда пала станция Плесецкая и Селецкий укрепрайон мог быть окружен, 7-му Северному полку тарасовцев приказали отходить. Но они, поделив оставшиеся патроны, ушли в россыпь по родным местам партизанить уже на свой страх и риск. А 18 февраля растерявшиеся в белых полках, как всегда на Руси со слабодушными в тяжелом испытании, заговорили, закричали, что «измена», что «обошли», "продали" и тому подобное. Войска повалили кто куда с позиций… Ярые антикоммунисты зашагали на еще белый Мурманск, а большинство солдатиков, ни рыба, ни мясо, уважительно прощалось со своими офицерами. Помогали их «благородиям» телегами в дорогу, так же, как и в минувшие месяцы, сердечно кланялись им, желая всего хорошего. Хозяйственно говорили:

– Вы домой и мы домой.

О, Русь Залесская, Россия Беломорская, за веру в пятиконечную звезду, а не в православный крест очень скоро встанешь ты со скрученными назад руками у расстрельной чекистской стенки, усеешь своими костями совсем неподалеку ложе Беломорско-Балтийского канала имени Сталина!

Как вспоминают очевидцы, генерал Миллер был совершенно спокоен в эти дни. В штабе готовились документы на эвакуацию, Евгений Карлович зачеркнул это слово и собственноручно написал: "Выездная сессия на Мурман". Он еще надеялся, что спаянный общими победами, суровыми северными характерами фронт выдюжит. В ночь на 19 февраля, когда было решено правительству покинуть Архангельск, главком, как описал С.Добровольский, преобразился:

"Я застал Главнокомандующего уже совершенно в другом настроении, он положительно осунулся и постарел за тот короткий промежуток времени, что прошел с утреннего моего визита. С фронта пришли известия, которые свидетельствовали о полной катастрофе. Войска бросили позиции… Хорошо, что неприятель не особенно наседал, и между ним и нами образовалась зона, в которой шло усиленное братание. Я распрощался самым сердечным образом с Главнокомандующим; переживаемая им тяжелая душевная драма глубоко взволновала меня". Этой ночью белые в порту грузились на ледокол «Минин» и военную яхту "Ярославна".Матросские команды всех плавсредств были ненадежны, поэтому группа морских офицеров заняла на этих судах машинные отделения и кочегарки. Генерал Миллер, чтобы не было разбоя в оставленном «ничейном» городе, передал власть рабочему исполкому. Городская дума и Земское собрание от этого отказались. На пристани еще грузили раненых, а Архангельск уже полыхал красными знаменами над толпами рабочих и матросов. Взвился такой флаг и на броненосце «Чесма», с которого, слава Богу, офицеры успели снять снаряды.

После полуночи 19 февраля 1920 года «Минин» и «Ярославна» отчалили, унося на своих кренящихся бортах чиновников, офицеров, лазареты, солдат, отряд датских добровольцев, членов семей белых, представителей общественности, самую разную публику и штаб главнокомандующего Северным фронтом генерала-лейтенанта Е.К.Миллера, который в эту стылую ночь не уходил с палубы, вглядываясь в темноту. Он, бывший военный атташе, представлявший Российскую империю на сверкающих паркетах правительственных особняков Бельгии, Голландии, Италии, словно оставлял свое сердце в этом продутом ледяными ветрами городе.

В устье Северной Двины, ведущей из Архангельска в море, по кораблям ударил с берега винтовочный и пулеметный огонь засевших там пролетариев и матросов. Два орудийных выстрела с «Ярославны» их подавили. Проплыв 60 километров до пристани «Экономия», белые суда собирались заправиться углем. Тут их должны были ждать ледоколы «Канада» и «Сусанин», чтобы вместе уйти на Мурманск. Но их успели прежде офицеров захватить большевики, на мачтах трепыхались красные флаги. Офицеры с ледоколов сумели по льду перебраться к причалившим белым. Когда вышли в Белое море, впереди беженцев встретили ледяные поля. Через них ледоколу «Минину» с идущей на его буксире «Ярославной» было не пробиться. Все беженцы перешли на «Минин», вместимость которого была 120 человек. На этот раз всего он принял тысячу с лишним человек и еще уголь, провизию, трехдюймовку с брошенной «Ярославны». 20 февраля «Минин» встретился с застрявшими в полях торосов тремя архангельскими ледоколами, вышедшими пять дней назад на Мурманск. Веры в команды и этих судов у Миллера не было, он приказал перегрузить с них часть топлива и перевести оттуда к себе на борт офицеров и чиновников.

Опасение неприятных сюрпризов на следующий день оправдались: красный ледокол «Канада» гнался за ними. Он издалека ударил из орудий, беря «Минин» в «вилку». Неприкрытый боевой обшивкой ледокол, переполненный людьми, от любого попадания вмиг пошел бы ко дну. Флотские артиллерийские офицеры как зеницу ока стали разворачивать так счастливо прихваченную с «Ярославны» трехдюймовую пушку. Снаряды красных ложились к «Минину» все ближе и ближе. Его офицеры своим единственным орудием начали дуэль. Первыми всадили снаряд в борт «Канаде»! Она стала разворачиваться, ушла прочь.

"Минину" не везло и дальше: льды зажали его до полной остановки. А 21 февраля коченеющие на палубе замершего ледокола люди из радиограммы узнали, что и идти им в России больше некуда – белый Мурманск пал… Его войска, добитые большевистской и эсеровской пропагандой, тоже бросили фронт. 22 февраля ветер переменился, льды разошлись, единственная белая территория бывшей Северной Области – ледокол «Минин» взял курс на Норвегию, потому что комиссары в эфире отдавали приказы по его поимке красным морякам. Мурманским белым офицерам вместе с отрядом бельгийских добровольцев и летчиками-англичанами удалось уйти на пароходе «Ломоносов». Он встретился с «Мининым» в норвежских водах. 26 февраля белые беженцы с двух кораблей высадились в норвежском порту Тромс. Им была устроена торжественная встреча.

Норвежцы приняли русских как братьев, о чем и сказал местный пастор в храме в проповеди "Вера без дел мертва". В магазинах и лавочках у уцелевших граждан белого русского Севера отказывались брать плату. Раненые и больные тут же попали в больницы, а всех беженцев отлично разместили, украсив их помещения цветами. Их завалили фруктами и шоколадом. Потом русских предложили устроить в более крупном городе Трондхейме. Позже в Скандинавии им повезло с пособиями, работой гораздо лучше всех других беженцев отступивших белых армий России.

Сложилось так лишь с этой «вовремя» уплывшей тысячей с лишним человек. Белые бойцы, оставшиеся на удаленных участках Архангельского фронта, приняли весь ад развала армии. На Печоре, Мезени, Пинеге они очутились в глубоком красном тылу. Стали отступать на Архангельск, но в нем уже правили комиссары в кожанках.

Крутая этим белым выпала судьба. Одни сдались, чтобы гнить в Архипелаге ГУЛАГе, каким вскоре по инициативе Ленина, во-первых, станет Северная Область, начиная со знаменитого СЛОНа – Соловецкого лагеря особого назначения. Их расстреляют через годы. Другие, словно чуя, что так и так настигнет их большевистская пуля, свято берегли последний патрон в стволе. Как это в стихах супруги, так сказать, "белогвардейски-чекистского" Эфрона талантливой М.Цветаевой, так тонко ощущавшей Белую тему, возможно, из-за выродка-мужа? Белая гвардия, путь твой высок:

Черному дулу – грудь и висок… Из самого Архангельска пошли на Мурманск полторы тысячи человек тремя группами. Им пришлось драться в Онеге, где снова царило красное восстание. Они разгромили онежских большевиков и 27 февраля пробились к Мурманской железной дороге. Узнали, что Мурманского белого фронта уже нет… Позади этих воинов был рывок в 400 километров, а впереди на станции Сороки их ждали красные бронепоезда и два пехотных полкА. Можно было выбирать между гибелью и капитуляцией. Большинство захотело поверить в большевистскую гуманность к пленным. Когда сдались, многих тут же перестреляли, припомнив совсем недавнее лихое их взятие красной Онеги. Лишь группка отчаянных офицеров белых ринулась на лыжах в белое же безмолвие снежной пустыни – и дошла до Финляндии. Полторы тысячи северян пробивалось в Финляндию и с Мурманского участка фронта. Две недели они шли глухой тайгой по сугробам, проваливались в полузамерзшие карельские болота по горло. Им всем повезло спастись за финской границей.

Вскоре наступил март 1920 года, а с ним пригрела и в Норвегии весна. Но бывшему главкому Северного фронта генералу Миллеру, жившему здесь с супругой и троими детьми на положении уважаемого эмигранта, было не до комфорта и расцветающей зелени. По белоэмигрантским новостям он пристально следил за последним оплотом Белой борьбы на родине: 22 марта генерал барон П.Н.Врангель в Севастополе сменил генерала А.И.Деникина на посту главкома ВСЮР, которые в апреле он переформирует в Русскую армию.

Генерал Е.К.Миллер долго не просидел без дела. Летом 1920 года Главнокомандующий белой Русской армией генерал барон П.Н.Врангель, дерущийся с красными на юге России, назначил Евгения Карловича своим главноуполномоченным по военным и морским делам в Париже.

К концу лета обжившийся в Париже генерал Миллер активно вел переговоры с представителями польского и французского правительств о формировании в пределах Польши 3-ей Русской армии. Барон Врангель предлагал им объединить командование польскими и русскими войсками (из остатков частей деникинского генерала Бредова, Северо-Западной армии Юденича и русских добровольцев в захваченных поляками областях) под руководством французского генерала, чтобы при нем состояли его представители и поляков.

В итоге своих встреч Евгений Карлович телеграфировал в Крым Врангелю:

"Поляки согласились прислать своего военного представителя в Париж для обсуждения согласования военных действий. Генерал, посылаемый Вами, должен быть вполне посвящен в Ваши намерения, возможные планы, знаком с обстановкой и Вашими силами. 28 сентября 1920 года. Номер 1090. Миллер".

В ноябре 1920 года главкому Врангелю на юге России пришлось заниматься теми же проблемами, что в начале этого года главкому Миллеру на русском севере – эвакуация. В отличие от белого Северного фронта врангелевское войско отходило организованно. Эвакуация Русской армии и всех желающих из Крыма была умело проведена штабом Врангеля при большом вкладе командующего белым Черноморским флотом адмирала Кедрова. Оказавшись с эвакуированной армией в Турции, генерал барон Врангель разместил ее в военных лагерях в Галлиполи и на острове Лемнос. Его парижский главноуполномоченный генерал Миллер, как и другие врангелевские международные представители, вплотную занялся судьбами бывших белых воинов. О тогдашнем белоэмигрантском статусе Евгения Карловича мы можем узнать из архивов советской разведки ("Русская военная эмиграция 20-х – 40-х годов. Документы и материалы". М., Институт военной истории Минобороны РФ, ФСБ РФ, СВР РФ; «Гея», 1998):

"Из сводки ИНО ВЧК о событиях в жизни русских военных эмигрантов по состоянию на 4 апреля 1921 г…Наштаглав Миллер и Парижское совещание Новый наштаглав Миллер (генерал генерального штаба царского времени) имеет репутацию очень честного человека и не считается в армии ярым сторонником наступательных тенденций. Широкую симпатию ему создало его поведение при эвакуации Архангельска, когда все остатки сумм, обмундирования и прочее он якобы разделил между всеми эвакуировавшимися. Пользуется широкими симпатиями французских военных кругов, по настоянию которых якобы и назначен начштабом при Врангеле…"

Начштабом, наштаглавом – начальником штаба главкома Русской армии генерала барона Врангеля генерал Миллер сможет быть только после Врангелевского приказа 242 от 7 марта 1922 года, который сместит предыдущего начштаба генерала Шатилова, когда Врангель переберется вместе со своим штабом из Турции в Югославию. В остальном же информатор ИНО (Иностранный отдел) ВЧК в этой сводке не ошибается. Особую доверенность генерала Врангеля к генералу Миллеру показывает следующий документ из врангелевского машинописного архива:

"Циркуляр генералу Е.К.Миллеру 6 декабря 1921 г. Главнокомандующий Русской Армией… г. Константинополь, Русское Посольство Милостивый Государь Евгений Карлович, После прибытия год тому назад Русской Армии на берег Босфора и рассредоточения в лагерях в невероятно тяжелых нравственных и физических условиях большинство русских политических организаций за границей не надеялось на то, что эта Армия сохранится как таковая. Истекший год доказал, что дух войск не сломлен, что Армия по-прежнему представляет собою цельный организм, части которого спаяны между собою безграничной любовью к Родине, верою в своих вождей и преданностью долгу… Меня постоянно спрашивают о "политическом кредо" Армии. Русская Армия не может быть названа аполитичной. Сама природа гражданской войны зачисляет каждую из борящихся сторон в тот или иной политический лагерь, в данном случае большевистски-интернациональный или антибольшевистски-национальный.

Будучи, прежде всего национальной, Русская Армия собрала под своими знаменами всех тех, кто в стремлении освободить Родину от врага народа, врага общего для всех национальных партий, борется за русскую национальную идею. Доколе эта борьба не закончена, вокруг Армии должны, казалось бы, объединиться все – от республиканца до монархиста.

Армия ставит себе задачей свержение большевизма для обеспечения народу свободного волеизъявления по вопросу о будущей форме государственного устройства России. Впредь до выражения народом своей воли Русская Армия будет вести борьбу не за монархию, не за республику, а за ОТЕЧЕСТВО. Будучи сам по убеждению монархистом, я, как Главнокомандующий Русской Армией, вне партий… Примите уверения в глубоком уважении и преданности. П.Врангель".

Находясь со своим штабом в Константинополе, главком Врангель, чтобы не распылять русские воинские части, занялся их переездом в Болгарию и Югославию (до 1929 года – Королевство сербов, хорватов и словенцев). В этой работе ближайших помощников Врангеля генерал Миллер был одним из самых деятельных, о чем гласит еще один чекистский документ:

"Сводка Иностранного отдела ГПУ о трудоустройстве врангелевских частей в Болгарии, расположении станиц и их атаманах.

…От н/резидента в Вене. 30 августа 1922 г. Первоисточник: из Болгарии. Совершенно секретно Степень достоверности: заслуживает внимания…Болгарское правительство, которое хотело действительно уменьшить, сделать меньше опасной вооруженную силу Врангеля благодаря саботажам своих чиновников и военного министра, скопило эту армию на самом опасном для обороны страны с запада пункте «Перник», оставляя себя в полной зависимости от поведения этих войск в случае сербско-болгарского конфликта. В этом отношении можно сказать, что ген. Миллер хорошо выполнил свою роль агента Врангеля и Юго-Славии, потому что с ним велись переговоры об устройстве армии на работы…"

В марте 1922 года генерал Миллер перебирается в Сербию, где дислоцируются части Русской армии. Он назначен начальником штаба главкома Врангеля, делавшего в то время ставку на непредрешенческое объединение русского Зарубежья центристского характера. Но к концу этого года барон Врангель склоняется к консолидации сил русской национальной эмиграции под рукой бывшего Верховного Главнокомандующего российской императорской армии, великого князя Николая Николаевича Романова, жившего во Франции. Это связано с тем, что великий князь Кирилл Владимирович самозвано претендует на титул Императора Всероссийского в изгнании.

В ноябре Врангель в своей резиденции в сербском городе Сремски Карловцы проводит совещание, многие документы которого готовит начштаба генерал Миллер, числящийся также с 8 ноября 1922 года помощником главнокомандующего. Там также присутствуют помощники главкома генералы Кутепов и Абрамов, начальник его Политической канцелярии С.Н.Ильин и прибывшие из Парижа генералы Хольмсен и Данилов. В результате рождается вердикт с основными идеями:

1. "Личное обаяние имени Великого Князя Николая Николаевича" может способствовать единению Зарубежной России, которого не удавалось добыть иными способами.

2. В сложившихся сложных международных и внутриэмигрантских условиях такое «единение» должно иметь не "форму гласного возглавления им какого-либо объединения", а характер личного общения Великого Князя с доверенными ему лицами, ведущими работу в России.

3. Несмотря на сильное распространение в Армии монархических чувств, Главное Командование должно твердо держаться заветов генералов Корнилова и Алексеева и не предрешать вопроса "какою быть России".

4. Объединение вокруг Великого Князя Николая Николаевича как "главы, в будущем, русского национального движения" должно быть, возможно, более широким и включать "всех несоциалистических, государственно мыслящих элементов".

Для дальнейших переговоров с великим князем лучшей кандидатуры, чем Миллер, не было, с чем согласился и сам Николай Николаевич. В мае 1923 года генерал Врангель публично и официально объявил о своей готовности идти за великим князем Николаем Николаевичем. Он направил к нему генерала Миллера, чтобы тот доложил взгляды главкома Русской армии на значение и характер будущего политического объединения. Поездка Евгения Карловича во Францию была плодотворной. На встрече с великим князем он, опытнейший дипломат, когда-то прекрасный царедворец, провел в жизнь все идеи Врангеля. После образования объединения Врангель предполагал остаться "лишь старшим солдатом "великой и немой армии", – вне политики, не ответственным за то, если это знамя будет заменено другим", с него должна была быть снята всякая политическая, финансовая и другая работа, не связанная непосредственно с Русской армией. Врангель настаивал также, что идеология его армии, будучи ныне определенно монархической, "разнится от идеологии старой императорской армии; старыми путями подходить к ней нельзя". Касаясь казачества, он считал, что, хотя "самостийности в казачьих массах нет", необходимо сохранить "исторически сложившиеся условия быта казаков".

В это время в свете сближения с великим князем Николаем Николаевичем генерал Миллер и генерал Шатилов переезжают из Сербии в Париж, а вместе с этими двумя довереннейшими лицами Врангеля во Францию переходят и некоторые функции штаба Русской армии.

Здесь Миллер энергично принялся за решение вопроса разведывательно-информационной работы, ведущейся военными представителями Врангеля разных странах. Главком Русской армии не хотел, чтобы эта деятельность делалась его именем и при участии штаба. Человек щепетильнейший, он, не имея об ее нюансах подробных сведений, необходимого доверия к некоторым резидентам, не считал себя вправе такие операции нравственно поддерживать. Особенно это касалось России, и Миллер пока утрясал двояко: или врангелевцы прекращали заниматься разведкой на заграничных территориях, или заменялись ненадежные резиденты.

Евгений Карлович всецело был на стороне Врангеля в этом отграничении, чтобы штаб смог всецело сосредоточиться на заботе об эмигрантском русском воинстве. Главком ценил эти четкие действия опытнейшего военного администратора Миллера, чем редко выделялись боевые белые генералы. Как обычно, доверительно и нелицеприятно Врангель писал, например, Миллеру в июле 1923 года:

"Всю жизнь я привык нести ответственность за свои действия, и никогда не подписывал имени моего внизу белого листа, хотя бы этот лист был в руках самого близкого мне человека".

На отношения между генералами Миллером, Шатиловым и главкомом бароном Врангелем своеобразный отпечаток накладывала особенная роль генерала от кавалерии П.Н.Шатилова, являвшегося самым близким другом Врангеля, его «фаворитом», "вторым «я» и т. п., как злоязычно упоминали этого самого приближенного к главкому генерала, все же смещенного Врангелем в Сербии с начальника штаба. П.Н.Шатилов, родившийся в 1881 году, окончил Пажеский корпус, откуда был выпущен хорунжим в лейб-гвардии Казачий Его Императорского Величества полк, потом – Академию Генштаба. Участвовал в русско-японской войне и Первой мировой, в конце которой был генерал-квартирмейстером штаба армии, Георгиевским кавалером. Начал воевать в Добровольческой армии генерал-майором с лета 1918 года. Главком Врангель, освобождая Шатилова с должности начальника штаба в марте 1922 года, заменяя его генералом Миллером, писал в приказе:

"С именем Генерала Шатилова связаны блестящие дела 1-й конной дивизии и 1-го конного корпуса на Северном Кавказе. Великокняжеская операция, послужившая толчком к наступлению на всем фронте Вооруженных Сил Юга России, славная Царицынская операция, в которой возглавляемый им IV-й конный корпус непрерывно был ударным, неблагодарная задача по отстаиванию Царицына в тяжелой обстановке, в качестве Начальника Штаба сперва Кавказской, а затем Добровольческой Армии, в трагические месяцы жизни последней, генерал Шатилов непрерывно мне сопутствовал. Разделив со мною тяжесть изгнания, он прибыл в качестве моего помощника в Крым, чтобы разделить бремя труда и ответственности; когда потребовалось, – стал Начальником Штаба и в качестве такового провел все трудные операции до самой тяжелой – эвакуации Крыма включительно. Своим расселением в славянских странах армия всецело обязана Генералу Шатилову.

Сердечно благодарю Тебя, дорогой друг Павел Николаевич, и твердо верю, что когда счастье и благополучие нашей Родины потребует от русских людей полного напряжения их сил, ты, не колеблясь, придешь на мой зов, и, как всегда, будешь беззаветно работать там, где всего труднее". Оказавшись вместе с начштаба, официальным помощником Врангеля Миллером в Париже, Шатилов, числящийся теперь лишь "в распоряжении Главнокомандующего", был раздражен своим положением неофициального "доверенного лица" главкома, лишь его "политического информатора" по парижским делам. Он пытался представить себя здесь наиболее влиятельной и знающей персоной, отправив, например, в октябре 1923 года строго конфиденциальное письмо Врангелю со своеобразным анализом окружающей его обстановки. Шатилов писал, что великий князь Николай Николаевич "смотрит на все чужими глазами и потерял чистоту взглядов", что тот "вовлекается в орбиту политиканства, подозрений и опасения обвинения с одной стороны в бонапартизме, а с другой стороны – в чрезмерной либеральности, даже республиканстве". Шатилов едва ли не психоаналитиком указывал, что великий князь, "пребывая в состоянии пассивности в тех случаях, когда нужно так или иначе сказать свое слово, проявляет деятельность, когда нужно молчать".

В письме Шатилов наносил удар по авторитету официального врангелевского представителя Миллера, к которому великий князь якобы «охладел», потому что доклады Евгения Карловича ему утомительны и "чрезвычайно тяжелые по форме". Дело дошло, вроде бы, до того, что Николай Николаевич без уведомления Врангеля стал вместо Миллера с удовольствием принимать докладчиком генерала И.А. Хольмсена, а тот был должностным миллеровским подчиненным. Генерал Шатилов стал считать неизбежным раскол в еще не оформленном союзе Врангеля и Николая Николаевича, указывая на ослабление в нем левых сил. Заключал он это письмо, пророча о великом князе – В.К.:"Расчищая себе, путь к В.К., правые монархисты достигнут лишь его изоляции от других элементов эмиграции и отчасти от армии…"

Словом, бывший лучший друг Врангеля из-за уязвленного самолюбия лез не в свои дела, сбивая с толку во Франции его собеседников-политиков. Шатилов сумбурно вырабатывал некий собственный план действий, всех запутывая. П.Н.Врангель со всей откровенностью писал по этому поводу Миллеру:

"Что же касается Шатилова, то убедительно прошу тебя найти способ, не затрагивая его самолюбия, удержать его от участия в политической работе. Ты знаешь, как он мне близок. Я знаю его ценные качества, но хорошо знаю и его недостатки. Умный, отличный работник и горячо преданный нашему делу, он лишен качеств, необходимых для общественно-политической деятельности – тех самых качеств, которыми в полной мере обладаешь ты".

К концу лета 1923 года генерал Миллер закончил заграничную реорганизацию: с военных представителей Врангеля была снята вся политическая и разведывательная работа, теперь они должны были заниматься только вопросами, непосредственно связанными с армией и заведованием офицерскими союзами. В циркуляре Врангеля Миллеру от 13 ноября главком указывал: "Размежевать работу и ответственность". Теперь требовалось разобраться с этим на уровне великого князя. Если Николай Николаевич становится руководителем их объединения с Врангелем, Миллеру было необходимо передать названному князем лицу все разведывательные и информационные отделы, снимая с Главного командования армии дальнейшую за них ответственность. Если же Николай Николаевич уклонится от руководства, всю развед-информработу следовало сосредоточить в руках Главного командования. Великий князь на эти темы не говорил ни «да», ни «нет». Тогда генерал Врангель собрал 16 декабря 1923 года в своем штабе в Сремских Карловцах совещание представителей армейского командования и воинских союзов разных стран, где сделал заявление, которое распространялось потом циркулярным распоряжением. В нем, в частности, указывалось:

"Хотя до настоящего времени Великий Князь Николай Николаевич и не принял еще на Себя общего руководства национальной работой, но и ныне эта работа ведется из Парижа находящимися вблизи Великого Князя людьми в соответствии с высказываемыми им пожеланиями, обязательными для тех, кто отдал себя в Его распоряжение. Большая нравственная ответственность спадает с меня. Отныне все вопросы политические – международного характера, по объединению национальных русских сил и т. п. не лежат более на мне и на представителях Армии…"

В связи с такой акцентировкой в деятельности великого князя по кругу проблем русской военной эмиграции главкому Врангелю требовалось определить дальнейшие задачи своим ближайшим помощникам. Прежде всего, нужно было решить с генералом Е.К.Миллером, продолжающим числиться начштабом Русской армии. Врангель собирался вернуть Миллера в Сремские Карловцы для дальнейшего руководства штабом, а работу по руководству воинскими организациями в Западной Европе передать генералу Хольмсену. Но тут вмешался неуемный генерал Шатилов.

В конце 1923 года Шатилов предостерегал в письме Врангеля, что возвращение Миллера "прежде всего, затруднит твою работу вследствие полной неприспособленности Миллера к Твоему характеру, да и вообще к характеру нашей контрреволюционной работы". Генерала же Хольмсена Шатилов в этом послании топил так: