Текст книги "Вожди белых армий"

Автор книги: Владимир Черкасов-Георгиевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 32 страниц)

Генерал Брусилов: "Генерал Рузский, человек умный, знающий, решительный, очень самолюбивый, ловкий и старавшийся выставлять свои деяния в возможно лучшем свете, иногда в ущерб соседям, пользуясь их успехами, которые ему предвзято приписывались". Контрадмирал Бубнов: "Потеряв надежду достигнуть Царского Села, государь направился в ближайший к Царскому Селу Псков, где находилась штаб-квартира главнокомандующего Северным фронтом генерала Рузского. Этот болезненный, слабовольный и всегда мрачно настроенный генерал нарисовал государю самую безотрадную картину положения в столице и выразил опасения за дух войск своего фронта по причине его близости к охваченной революцией столице… Во всяком случае 1 марта войска Северного фронта далеко еще не были в таком состоянии, чтобы нельзя было бы сформировать из них вполне надежную крупную боевую часть, если и не для завладения столицей, то хотя бы для занятия Царского Села и вывоза царской семьи". Вел себя Рузский так, потому что предыдущей ночью Алексеев переговорил с М.В. Родзянко – председателем Думы и только что созданного "Временного комитета членов Государственной Думы для восстановления порядка и для сношений с лицами и учреждениями". После этого Алексеев мгновенно изготовил проект долгожданного его единомышленниками манифеста и сообщил о том Рузскому. Не случайно Рузский встретил в Пскове царскую свиту словами:

– Остается сдаваться на милость победителей. Генерал начал вечером разговор об этом с императором, передав ему алексеевскую телеграмму с проектом манифеста, который предварялся безысходной тревогой начштаба Ставки: "Ежеминутно растущая опасность распространения анархии по всей стране, дальнейшего разложения армии и невозможности продолжения войны при создавшейся обстановке настоятельно требуют издания Высочайшего акта, могущего еще успокоить умы, что возможно только путем признания ответственного министерства и поручения составления его председателю Государственной Думы.

Поступающие сведения дают основания надеяться на то, что думские деятели, руководимые Родзянко, еще могут остановить всеобщий развал и что работа с ними может пойти, но утрата всякого часа уменьшает последние шансы на сохранение и восстановление порядка и способствует захвату власти крайними левыми элементами. Ввиду этого усердно умоляю Ваше Императорское Величество соизволить на немедленное опубликование из Ставки нижеследующего манифеста". Генерал Лукомский, по своему масонству не склонный очернять «братьев» Алексеева и Рузского, все же отмечал в воспоминаниях: "Находясь в Могилеве, государь не чувствовал твердой опоры в своем начальнике штаба Алексееве и надеялся найти более твердую опору в генерале Рузском в Пскове". Николая II подавило, когда и Рузский с жаром начал отстаивать «ответственное» предложение Алексеева. Император все-таки сказал:

– Я ответствен перед Богом и Россией за все, что случилось и случится. Будут ли ответственны министры перед Думой и Государственным Советом – безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело… Общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, все люди неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей.

После нескольких часов убеждения Рузским император сдался, согласился поручить Родзянко составление кабинета "из лиц, пользующихся доверием всей России".

В эту же ночь пожилой Рузский развил бурную деятельность. Остановил отряд Георгиевских кавалеров, завернул уже отправленные ему в помощь с Северного фронта эшелоны. А в Ставке старался другой «дед», как ласково называли Алексеева его приближенные (символично: «Старик» – и одна из партийных кличек Ленина). Он слал телеграммы на Западный фронт: уже отправленные на Петроград части задержать, остальные – не грузить. О гвардейцах же с Юго-Западного фронта, на которых с самого начала рассчитывал император, Алексеев побеспокоился еще днем, чтобы не отправляли до "особого уведомления".

Рано утром 2 марта в дело вступил М.В.Родзянко, позвонивший Рузскому. Ему тогда было 58 лет. Сын генерала для особых поручений при шефе жандармов, богатейшего землевладельца, он, закончив Пажеский корпус, служил в кавалергардах. Выйдя в отставку, Родзянко принялся за активную думскую деятельность, был председателем Земельной комиссии, товарищем председателя парламентской фракции октябристов, став председателем IV Государственной думы, где организовывал "Прогрессивный блок".

Вот мнение о Родзянко историка, одного из лидеров партии народных социалистов В.А. Мякотина: "Человек консервативных по существу взглядов, убежденный монархист, всеми жизненными отношениями связанный с верхними слоями русского общества и не обладавший сам по себе очень широким кругозором, он нередко придавал слишком большое значение тем частным явлениям жизни, которые ему приходилось непосредственно наблюдать". Такой «монархист» и потерял голову, видя перед собой клокочущий Петроград. Но в то же время в телефонном разговоре с Рузским Родзянко стал настаивать:

– Прекратите отправку войск с фронта, иначе нельзя сдержать войска, не слушающие своих офицеров. Так как об этом Алексеев уже похлопотал, Рузский сообщил ему о согласии царя на "правительство народного доверия". Да у Родзянко (не хуже Гучкова метящего в предводители новой монархии) идеи были побойчее, он воскликнул:

– Ненависть к династии дошла до крайних пределов! Раздаются грозные требования отречения государя в пользу сына при регентстве Михаила Александровича! Он продолжил, что при исполнении требований народа, все пойдет отлично, все хотят довести войну до победного конца, армия не будет ни в чем нуждаться… Председатель Думы словно не видел намозолившие глаза петроградцам транспаранты со сплошными "Долой!" Рузского же больше всего волновало, чтобы при новой власти его друзья генералы остались в силе, он проговорил:

– Дай, конечно, Бог, чтобы ваши предположения в отношении армии сбылись, но имейте в виду, что всякий насильственный переворот не может пройти бесследно. Что если анархия перекинется в армию и начальники потеряют авторитет власти? Что тогда будет с родиной нашей? Какое лицемерие или глупость, когда уже второй день газеты строчили со своих страниц "Приказом номер 1"! Родзянко многозначительно указал:

– Переворот может быть добровольный и вполне безболезненный для всех. Закончив эту историческую беседу, Рузский немедленно сообщил новости Алексееву. Тот, будто оправившийся от всех болезней, шквалом обрушил циркулярную телеграмму на командующих фронтами. Он передавал слова Родзянко о необходимости царского отречения, заключая собственными: "Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения. Необходимо спасти действующую армию от развала; продолжать до конца борьбу с внешним врагом; спасти независимость России и судьбу династии".

Главной в этой велеречивости, конечно, была первая фраза. На телеграмму дружно откликнулись командующие, которых исследователь русского Зарубежья И.Л. Солоневич в этом отношении довольно метко назвал "дырой на верхах армии". С Кавказа великий князь генерал-адъютант Николай Николаевич молитвенником сообщал, что "коленопреклоненно молит Его Величество спасти Россию и Наследника… Осенив себя крестным знаменем, передайте Ему – Ваше наследие. Другого выхода нет".

С Юго-запада бывалый паж, генерал-адъютант Брусилов уточнял такой же единственный исход, "без чего Россия пропадет".

С Запада командующий Эверт указывал: "На армию в настоящем ее составе при подавлении внутренних беспорядков рассчитывать нельзя". Тоже «верноподданнически» молил решение: "Единственно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии". С Румынского фронта командующий Сахаров разъярился на Думу: "Разбойничья кучка людей, которая воспользовалась удобной минутой." И судорожно закончил: "Рыдая, вынужден сказать", – что отдать престол – "наиболее безболезненный выход".

Заключили всё это царю собственным одобрением неразлучные Северный генерал-адъютант Рузский и, действительно, истинный Верховный генерал-адъютант Алексеев. Когда Николаю II доставили телеграммы, он в 3 часа дня 2 марта 1917 года в своем поезде на станции с безупречным для этого названием Дно согласился отдать власть. Император был совершенно одинок. В Пскове его отрезали от мира, приказы царя не шли дальше штаба Рузского, телеграммы его поддержки, верных ему людей не передавались. Он попал в классическую обстановку, когда главу государства «дожимают». Через десятки лет так же поступят с президентом Горбачевым в Форосе. Интересна оценка действий Алексеева его «напарником» генералом Рузским, высказанная им позже генералу С.Н. Вильчковскому. Читая ее, не следует забывать и брусиловскую оценку, по которой являлся Рузский "ловким человеком", "старавшимся выставлять свои деяния в возможно лучшем свете, иногда в ущерб соседям":

"Судьба государя и России была решена генералом Алексеевым.

Ему предстояло два решения, для исполнения которых "каждая минута могла стать роковой", как он справедливо отмечает в своей циркулярной телеграмме. Либо сделать "дорогую уступку" пожертвовать государем, которому он присягал, коего он был генерал-адъютантом и ближайшим советником по ведению войны и защите России, либо – не колеблясь вырвать из рук самочинного Временного правительства захваченные им железные дороги и подавить бунт толпы и Государственной думы. Генерал Алексеев избрал первое решение – без борьбы сдать все самочинным правителям будто бы для спасения армии и России. Сам изменяя присяге, он думал, что армия не изменит долгу защиты родины…

Царствование государя Николая Александровича кончилось. Для блага России государь принес в жертву не только себя, но и всю свою семью. Уговорившие его на первый шаг его крестного пути не могли и не сумели сдержать своего обещания – жертва государя пропала даром. Из всех участников события один государь сознавал, что его отречение не только не спасет России, но будет началом ее гибели. Ни генерал Алексеев, ни генерал Рузский не поняли тогда, что они только пешки в игре политических партий. Силы сторон были неравные. С одной – была многомиллионная армия, предводимая осыпанными милостями государя генералами, а с другой – кучка ловких, убежденных и энергичных революционных агитаторов, опиравшихся на небоеспособные гарнизоны столицы. Ширмой этой кучке служил прогрессивный блок Государственной думы. Победила, несомненно, слабейшая сторона. Поддержи генерал Алексеев одним словом мнение генерала Рузского, вызови он Родзянко утром 2 марта к аппарату – и в два-три дня революция была бы кончена. Он предпочел оказать давление на государя и увлек других командующих.

Генерал Алексеев понял свою ошибку ровно через семь часов после подписания государем акта отречения. Уже в 7 час. утра 3 марта Алексеев разослал новую циркулярную телеграмму, в которой сознавал, что "на Родзянко левые партии и рабочие депутаты оказывают мощное давление и в сообщениях Родзянко нет откровенности и искренности". На основании одного такого сообщения Родзянко генерал Алексеев решил 24 часа перед тем свести русского царя с престола.

Теперь Алексееву стали ясны и цели "господствующих над председателем Государственной думы партий". Стало ясно и "отсутствие единодушия Государственной думы и влияние левых партий, усиленных Советами рабочих депутатов". Генерал Алексеев прозрел и увидел "грозную опасность расстройства боеспособности армии бороться с внешним врагом" и перспективу гибели России.

Он теперь уже считал, что "основные мотивы Родзянко не верны", не желал быть поставленным перед "совершившимся фактом", не желал капитулировать перед крайними левыми элементами и предлагал созыв совещания главнокомандующих для объявления воли армии правительству". Государь император то ли в шутку, то ли с пророческой иронией называл слегка косящего Алексеева "мой косоглазый друг". Помня, что Бог шельму метит, стоит присмотреться и к последнему свиданию Михаила Васильевича с отрекшимся государем, прощавшимся со своей матушкой и офицерами Ставки, что описано Войековым:

"После очень трогательного прощания с императрицей-матерью государь, пройдя среди провожавших его со слезами чинов Ставки, вошел в вагон. Императорский поезд в последний раз отошел от места нахождения штаба российской армии. Генерал-адъютант Алексеев, стоявший во главе провожавших, по-солдатски отдал честь государю, а при прохождении хвоста поезда снял шапку и поясным поклоном засвидетельствовал свое глубокое уважение и преданность новому правительству в лице четырех сидевших в вагоне делегатов Государственной думы".

Генерал Рузский был прав, указывая, что Алексеев «прозрел» вскоре после свержения императора. Назначенный Временным правительством Верховным Главнокомандующим Русской армии, Михаил Васильевич начнет на этом посту осуждать политику «временных», ведущую к разложению армии. Тем более, что начштабом ему придадут боевого генерала Деникина. Тогда Деникин командовал армейским корпусом, воевавшим в Румынии. 18 марта 1917 года его срочно вызвал в Петроград военный и морской министр Гучков.

О Гучкове Деникин, как и все, много слышал, но лично никогда с ним не встречался. В петроградском министерстве генерал, несколько растерянный вызовом, внимательно слушал доводы военного министра. Гучков начал, что Верховным главнокомандующим назначен Алексеев. Объяснил: были разногласия у Временного правительства с Временным комитетом Думы насчет этого назначения, Родзянко выдвигал Верховным Брусилова. Не устраивал некоторых Алексеев своим мягким характером. Гучков значительно повысил голос:

Новое правительство решило подпереть Верховного главнокомандующего Алексеева боевым генералом в роли начальника штаба. Так выбор пал на вас. Из следующего А.И.Деникин понял, что Алексеев не захотел навязанного начштаба, и Гучков настоял на этом ультимативно.

В сложную ситуацию Антон Иванович попал, поэтому сразу не согласился на новый, пусть и головокружительный пост. Выговорил у напористого Гучкова право встретиться с Алексеевым и обсудить это. По дороге к Алексееву в Могилев, в Ставку Деникин взволнованно раздумывал. Его подавили открывшиеся широчайшие перспективы и огромная ответственность. С вопросами политики, государственной обороны и администрации в масштабе страны он никогда не сталкивался.

Причем, войну Деникин прошел на любимой фронтовой работе, а тут – снова штаб (из которых всю службу ускользал), хотя и верховный. Он понимал, что выбран не случайно – из-за левых взглядов. Что ж, и правда: осуждал старый режим, революцию принял всецело и безоговорочно. Льстило, что оценили его блестящую боевую репутацию, решили «подпереть» "деда" Алексеева деникинской доблестью, твердостью, находчивостью.

Деникин не ошибался, Гучков потому и отстоял его, что по деникинским публикациям в печати хорошо знал этого критика военной бюрократии и устаревших устоев. Наверняка, много говорил Гучкову о «младотурецки» настроенном Деникине и их общий близкий приятель Лукомский, который переписывался с Антоном Ивановичем. Новым правителям Деникин подходил тем же, чем Алексеев, – оба были из «простых», сыновья офицеров, выслужившихся из солдат. Позже этим же пригодится и Корнилов, отец которого вышел в хорунжии из простого казака. Буржуазно-либеральное Временное правительство, пригревая «кухаркиных», солдатских детей, заигрывало с Советом рабочих и солдатских депутатов, пока совсем не заигралось.

В связи с этим «временные» рассчитывали и на то, что Верховный февралист Алексеев вместе с другим февралистом Деникиным поддастся «демократизации» армии, идеи чего столь проступали в статьях Антона Ивановича. Назначая его, надеялись: начштаба Ставки будет в ней их верным союзником, подопрет как надо. Не могли предположить, что «фельдфебельская» жилка сугубо военной косточки Деникина на деле отторгается от любой армейской демократии. Такой же закалки были февралисты Алексеев и Корнилов, что и обеспечит в конце концов поднятое Алексеевым знамя Белой гвардии. Могилев, где была Ставка, лежал тихим губернским городком по обоим холмистым берегам Днепра. Тишина и название его довольно зловеще происходили от массы окружающих могил, курганов, в раскопках которых отрывали и древние арабские монеты. Все не случайно в этом мире: на кладбищенских просторах в доме местного губернатора находилась последняя резиденция императора – Верховного главкома. Теперь в этот дом перебрался Алексеев с адъютантами, секретарями и штабом. Михаил Васильевич принял Антона Ивановича натянуто, в разговоре сразу проступило его недовольство. А Деникин относился к нему со всей душой, теплотой. Началось это с академической скамьи, где он с большим удовольствием слушал лекции профессора Алексеева. Деникин искренне объяснил, что штабная работа его не увлекает, и он опасается не справиться с таким огромным объемом задач, беспокоят и обстоятельства этого назначения. Заявил:

– Без вашего чистосердечного согласия и одобрения считаю невозможным для себя принять новую должность. "Генерал в калошах" помялся.

– Ну что ж, раз приказано…

Деникинской натуре претила такая постановка вопроса, он вспылил:

– Дабы оградить вас от дальнейших трений с Петроградом, я сообщу Гучкову, что отказ от должности явился моим самоличным решением.

Не зря на новом верху опасались за мягкий алексеевский характер, Верховный засуетился. Заговорил порывисто:

– Будем работать вместе, я помогу вам. Наконец, ничто не помешает месяца через два, если почувствуете, что дело не нравится, уйти в первую открывающуюся армию.

Началась работа и сразу сказалась черта Алексеева все делать (а значит и контролировать) самому. Он не допускал сотрудников до злободневных проблем, стратегические директивы тоже сам определял, в общем, более-менее важные вопросы решал единолично. Деникин привык работать самостоятельно и откровенно высказался ему на этот счет. Алексеев в ответ изобразил искреннее удивление:

– Разве я не предоставляю вам самого широкого участия в работе, что вы, Антон Иванович! Деникин не стал спорить, гораздо больше его волновало поведение военного министра Гучкова, всего правительства. Из него валили военные реформы по ненавистной Деникину и Алексееву установке: "демократизация армии". Приказ номер 1 Петроградского Совета словно б распечатал канализацию, из которой хлынула вонючая муть, подрывающая воинские устои, гробящая дисциплину. Хлестало необдуманно, скороспело и, главное, без всякого учета мнения Ставки. Генералы Алексеев и Деникин видели, что когда-то ключевую по военному делу Ставку превратили в придаток военного министерства с совершенно безапелляционным Гучковым.

Деникин, разобравшись с данной диспозицией недели за три, начал по собственной инициативе вставать на дыбы перед петроградскими самостийниками. Он пошел в открытую против действий новой власти, разлагающих армию. Интригам Деникин всегда был чужд, рубил с плеча. Это оценил Алексеев, увидел также, что необласканный им начштаба верно прикрывает и его по всем фронтам. Михаил Васильевич сначала удивился, а потом восхитился гражданским мужеством огнеупорного во всех отношениях Деникина. Они подружились. Антон Иванович вспоминал:

"Со временем я установил с генералом Алексеевым отношения, полные внутренней теплоты и доверия, которые не прерывались до самой его смерти". Чистосердечный Деникин идеализировал Алексеева. И когда Верховный поведал ему о заговорщиках конца 1916 – начала 1917 годов, от которых он якобы отделался, Деникин безоговорочно поверил. Алексеев изложил ему, что приступили к нему те люди в Крыму, где он лечился до начала революции, о чем Антон Иванович потом написал:

"Они совершенно откровенно заявили, что назревает переворот… Просили совета. Алексеев в самой категорической форме указал на недопустимость каких бы то ни было государственных потрясений во время войны, на смертельную угрозу фронту, который, по его пессимистическому определению, и так не слишком твердо держится, и просил во имя сохранения армии не делать этого шага. Представители уехали, обещав принять меры к предотвращению переворота".

К началу апреля 1917 года вооруженные силы России были «оккупированы» комитетами, советами, всякого рода солдатскими организациями. Они лезли во все зазоры армейской жизни, сея вражду между офицерами и солдатами. Дошло до того, что комитетчики получили право смещать неугодных им офицеров и ставить «подходящих». Деникин позже так описывал это время:

"В русской армии вместо одной появилось три разнородные, взаимно исключающие друг друга власти: командир, комитет, комиссар. Три власти призрачные. А над ними тяготела, над ними духовно давила своей безумной, мрачной тяжестью – власть толпы".

В апреле в Петрограде из эмиграции появился в немецком запломбированном вагоне Ленин, который призвал к переходу от "буржуазно-демократической революции к революции социалистической", и деятельность Совета пошла к высшей точке кипения. В начале мая вышел приказ по армии и флоту – "Декларация прав солдата". Его начинка настолько превращала армию в толпу, что даже Гучков, как-то переживший Приказ номер 1, тут не выдержал. Он вышел из Временного правительства вместе с министром иностранных дел лидером кадетов П.Н.Милюковым, и на гучковское место встал военным министром 35-летний А.Ф.Керенский. С ним во «временных» оказалось шесть министров-социалистов.

Сами же «ревгенералы», очутившись на российском Олимпе, друг друга разлюбили. Алексеев, став Верховным, сразу же убрал с главкома Северного фронта своего ближайшего напарника по устранению императора генерала Рузского. Тот будет доживать в Кисловодске, где в 1918 году его зарубят чекисты в числе других заложников. Мешался Алексееву и популярнейший генерал Корнилов. Его в главкомы петроградских войск пришлось поставить без согласия Алексеева. 22 мая 1917 года после антиправительственной речи генерала Алексеева на первом офицерском съезде в Ставке его сместили с поста Верховного Главнокомандующего. На это место назначили генерала Брусилова, а Михаил Васильевич удалился в Смоленск, где жила его семья. Там с Алексеевым происходит переоценка ценностей. В свете новых исторических реалий генерал уже по-другому, нежели прежде, революционным февралем, видит подоплеку, глубинные течения событий. Для анализа, обобщения пережитого он заглядывает в свой архив с массой важных документов военного и политического характера. Начинает излагать свои мысли на бумаге.

Прежде всего Михаил Васильевич отмечает, что на глазах исчезло понятие Родины:

"Кто будет впоследствии перечитывать многочисленные речи и воззвания к армии Керенского и даже Брусилова, с изумлением остановится перед фактом, что великие понятия: «Родина», «Отечество», «Россия», – изгнаны из употребления. Перед кем ответственна армия по мнению этих господ? – перед «революцией» или – перед «демократией»"…

Первая мировая война продолжалась, русский Юго-Западный фронт начал наступать 16 июня 1917 года. Здесь, как всегда, отличился фениксом возникающий в самых горячих местах генерал Корнилов, бросивший командование петроградским гарнизоном с началом оживления на фронте. С мая он руководил 8-й армией Юго-запада, в которой уже прославились Брусилов, Каледин, Деникин. Позже Корнилов станет главкомом Юго-Западного фронта. Здесь Корнилов издал приказ: "Сформировать 1-й ударный отряд 8-й армии". Этими батальонами фронтовых добровольцев из наиболее патриотично настроенных, дисциплинированных солдат и унтеров руководил капитан разведки штаба армии М.О. Неженцев. Его подразделение станет первой добровольческой частью Белой армии в виде Корниловского ударного полка. В июне 1917 года в начавшемся наступлении ударники Неженцева блестяще крестились, прорвав австрийские позиции под деревней Ямщицы. Благодаря этому был взят Калущ. По поводу создания и судьбы ударного отряда продолжилось некое различие взглядов Корнилова и Алексеева. Ударники понесли тяжелые потери во время июньского наступления и вместе с гвардейской Петровской бригадой, состоящей из Преображенского и Семеновского полков, не щадили себя, остановив немцев после Тарнопольского прорыва. Алексеев такую расточительность в отборных кадрах провидчески переживал. Ему претило, что Корнилов забирал из ослабленной трехлетней войной армии лучших и посылал элиту на гибель, совершенно обескровливая фронтовиков и в духовном плане. Алексеев, еще не обретший идеи Белого дела, словно б чуял, как пригодились бы герои ударники для наведения порядка в стране или в каких-либо других политических целях. Он был талантливейшим теоретиком, практик же Корнилов не додумался использовать этих преторианцев как подлинный ударный кулак в будущем своем путче.

После прорыва немцев под Тарнополем в начале июля армии русского Юго-Западного фронта были тяжело потрясены. В эти нелегкие дни военного несчастья Алексеев неотрывно наблюдал за происходящим из Смоленска. В своих записях он отмечает, что у комиссаров Временного правительства вместе с воззваниями о "защите революционной демократии" и "спасении революции" откуда-то снова появились слова "Россия и Родина". Михаил Васильевич писал:

"Еще так недавно эти великие понятия – совершенно затерялись. Умышленно вычеркнули их из своего лексикона наши горе-министры из социалистов. Я ни разу не слышал и не читал, чтобы при своих словоизвержениях Керенский говорил солдатам о Родине, об их долге перед Россией, будил любовь к многострадальному, всеми забытому отечеству. С его языка не сходила «революция», защита ее, ответственность армии перед революционной демократией".

У генерала Алексеева закладывался идейный пролог для создания новой русской армии, готовой до конца служить Родине и России. Высказался же публично на этот счет генерал Деникин, в июле ставший главкомом армий Юго-Западного фронта, сменив здесь Корнилова, которого поставили Верховным Главнокомандующим российскими вооруженными силами.

В середине июля 1917 года военный министр Временного правительства Керенский стал и его министром-председателем. 16 июля он созвал совещание главнокомандующих фронтами и министров в Ставке, чтобы определиться в дальнейшей военной политике. Первым свою легендарную речь здесь повел Деникин:

– У нас нет армии! Институт комиссаров в армии недопустим, войсковые же комитеты, обнаружившие страшное стремление к власти, только дискредитируют власть начальников… В раз вале армии значительно виновно правительство. Оно своим попустительством все время позволяло прессе и агентам большевиков оскорблять корпус офицеров, выставлять их какими-то наемниками, опричниками, врагами солдат и народа. Своим несправедливым отношением правительство превращает офицеров в париев… Те, которые сваливают всю вину в развале армии на большевиков, лгут! Прежде всего виноваты те, которые углубляли революцию. Вы, господин Керенский! Большевики только черви, какие завелись в ране, нанесенной армии другими…

По поводу деникинского выступления Алексеев отметил в своем дневнике: "Если можно так выразиться, Деникин был героем дня".

Ему позже вторил Керенский в мемуарах, указывая:

"Генерал Деникин впервые начертал программу реванша – эту музыку будущей военной реакции".

В конце августа 1917 года Верховный Корнилов начал свой путч, двинув на Петроград 3-й конный корпус генерала Крымова. Корниловское безуспешное выступление показало, что не годятся прошлые методы с опорой на прежние боевые силы. 30 августа Керенский предложил пост Верховного главнокомандующего снова Алексееву, но тот согласился лишь на должность начальника штаба Ставки, чтобы обеспечить ее "преемственный и безболезненный переход" в новые руки. Михаил Васильевич сделал это для того, чтобы спасти от расправы смещенного с Верховного главкома Корнилова и его сторонников.

Прибыв в Могилев, генерал Алексеев арестовал и отправил Корнилова и других путчистов в тюрьму города Быхова под охрану надежных частей. 11 сентября Михаил Васильевич подал в отставку новому Верховному Главнокомандующему Керенскому рапортом, в котором значилось: "Страдая душой, вследствие отсутствия власти сильной и деятельной, вследствие происходящих отсюда несчастий России, я сочувствую идее генерала Корнилова и не могу пока отдать свои силы на выполнение должности начальника штаба". Алексеев сдал свою должность новому начштаба Верховного генералу Духонину, снова уехал в Смоленск. Оттуда в начале октября Алексеева пригласили в Петроград для участия в работе Предпарламента – Совета российской республики. На петроградских заседаниях Михаил Васильевич окончательно убедился, что эта власть в своей политике неспособна провести коренные перемены, необходимые для оздоровления армии.

16 октября 1917 года генерал Алексеев начал в Петрограде создавать подпольную военную организацию, так и называвшуюся позже Алексеевской. Крупнейший военный теоретик воодушевленно вложил в свое детище опыт и оставшийся пыл. У него, как и у соратников во главе с Корниловым за быховскими решетками, с какими наладилась постоянная связь, все ответы на малахольный российский вопрос: что делать? – были готовы. Личным адъютантом генерала стал ротмистр Алексей Генрихович Шапрон дю Ларре: бывший командир эскадрона лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка.

Алексеев создавал офицерские «пятерки», во главе которых, как он писал в записной книжке, становились "наиболее твердые, прочные, надежные и дельные руководители". В них он видел базу будущей новой армии, которую назовут Добровольческой. Генерал рассчитывал на осознающих свой долг офицеров, чтобы перебрасывать их на Дон и начинать битву после неминуемого разгрома керенщины. В алексеевские ряды в обоих столицах вступали и юнкера, кадеты старших классов. 60-летний Михаил Александрович неутомимо трудился, ежедневно мотался из общежития на Галерной улице на заседания Предпарламента в Мариинский дворец, посвящая всю остальную часть суток сплачиванию Белой гвардии.

Переправлять добровольцев на юг подпольщикам помогала так же основанная при участии Алексеева организация "Белый Крест", для будущего Белого дела шел сбор средств в финансовых и промышленных кругах Петрограда и Москвы по инициативе "Совещания общественных деятелей". Национальная общественность стала понимать, что в России, по сути, две партии: «развала» – Керенского и «порядка» – Корнилова, которого все больше считали спасителем России.