290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Белые волки. Часть 2. Эльза (СИ) » Текст книги (страница 4)
Белые волки. Часть 2. Эльза (СИ)
  • Текст добавлен: 5 февраля 2020, 23:30

Текст книги "Белые волки. Часть 2. Эльза (СИ)"


Автор книги: Влада Южная






сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

– Стать первым лицом государства. А мы, ведьмы Цирховии, готовы тебе в этом помочь.

По жесту Алана молчаливые и неподвижные прежде женщины вскочили со своих мест и упали на колени. Димитрий обвел взглядом их склоненные в позе покорности головы.

– Первое лицо государства – канцлер.

– Поэтому мы убьем канцлера, – охотно подхватил Алан.

– У него есть наследники престола. Семья и дети.

– Мы убьем и его семью, и его детей.

Губы Димитрия растянулись в слабой недоверчивой улыбке.

– Зачем тогда тебе я? С твоей ведьминской силой ты прекрасно справишься сам.

– Из-за твоего родства с ним, – пожал плечами Алан. – Твоя мать является дальней родственницей правящей ветви, а в нашей стране нет ничего сильнее кровных связей. После смерти основных властьимущих, твое восхождение будет выглядеть самым естественным решением проблемы. Мне это, увы, не светит. Даже мое рождение от Виттора тут не поможет. Я, конечно, могу уничтожить особо языкастых, но всех, всю страну, красиво нагнуть не смогу. К тому же, стоит другим странам узнать, что у нас нарушилось престолонаследие, как сразу подтянутся захватчики. Нет, дополнительные конкуренты нам ни к чему. Тут требуется поступить аккуратно и изящно, чтобы комар носа не подточил. Вот зачем мне нужен ты.

Он вскочил с места, подбежал к Димитрию и схватил того за плечи, с жаром заглядывая в глаза.

– Этот союз будет выгоден нам обоим, брат. Во-первых, мы все же утрем нос отцу. Во-вторых, ты будешь владеть страной, целой страной, ты только подумай. Ну а я… я скромно буду стоять рядом с тобой и наслаждаться званием твоей правой руки. Согласись, это невеликая плата за помощь.

Димитрий улыбнулся шире и тоже положил ладони Алану на плечи.

– А что, если я не хочу владеть страной, брат? – подражая взволнованному голосу собеседника, передразнил он. – Что, если меня устраивает мое нынешнее место? Ты ведь даже не спросил, чего я хочу. Но я тебе отвечу: покоя. Я хочу, чтобы меня все оставили в покое.

– Ты просто не знаешь, от чего отказываешься, – упрямо настаивал Алан, проигнорировав его саркастичный тон. – Как можно отвергать то, что еще не попробовал? Ты когда-нибудь ощущал настоящую власть? Ты стоял над переполненной площадью, на которой каждый пред тобой преклонился? Ты представляешь, что такое быть всеми любимым, всеми обожаемым и пользоваться неограниченным уважением народа?

Ведьмы, тем временем, поднялись с колен и тоже взирали на Димитрия с надеждой. Он отвернулся.

– И самое главное, – чуть встряхнул его за плечо Алан, – подумай, как будет смотреть на тебя отец, когда ты взойдешь на трон. Вот тогда он тебя заметит. Ты уже предвкушаешь, как будешь разговаривать с ним свысока? Ему тоже придется кланяться перед тобой наравне со всеми.

Резким движением Димитрий сбросил его руку с себя и отошел к противоположной стене. Задумавшись, сделал несколько шагов обратно и остановился.

– И как ты себе представляешь это восхождение?

– Постепенным. Нам понадобится армия, чтобы подавить зачатки бунта, если он возникнет при попытке сменить власть. И в этом я тоже без тебя не обойдусь, брат. Когда-то наш отец поведал моей матери древний секрет, который тщательно охраняется стариками. Ты слышал про закон о чистоте крови? Поэтому моя мать прятала меня до определенного момента. Было время, когда полукровок убивали вместе с теми, кто посмел их породить. Считали их неразумными, не умеющими держать контроль над внутренним зверем, а потому смертельно опасными для всех остальных. Но нам такие могут быть полезны. В особой слюне белых волков содержится особый яд. Если укусишь человека – он может стать бурым оборотнем… и твоим покорным слугой. Это будет безусловное подчинение бет своему альфе. Прикажешь им убивать – будут рвать в клочья ради тебя. Прикажешь ползать на брюхе – поползут. И слушаться будут, заметь, только тебя одного. Не меня и не кого-то другого. Абсолютная власть, брат, и только твоя.

Алан наклонился, пытаясь разглядеть в глазах Димитрия хоть какую-то искорку воодушевления, но наткнулся лишь на равнодушие и скривился.

– Потом мы подстроим смерть канцлера. Этот шаг мы с ведьмами возьмем на себя. Обставим, как несчастный случай, который еще долго будут оплакивать в народе. Заодно и численность аристократии слегка проредим, давно пора. А потом мы просто придем в парламент, – он сделал резкое хватающее движение ладонью, – и возьмем все, что нам причитается.

– Я подумаю.

Алан скрипнул зубами и отошел, его кулаки сжались.

– Ну что тут еще можно обдумывать? – выпалил он.

– Мое желание напрягаться, – спокойно ответил Димитрий. – Раз уж все завязано на мне, предпочту не торопиться с решением.

Алан выдохнул и расслабил руки.

– Оставьте нас на секунду, – обратился он к женщинам и Яну. – Могу я пару слов сказать брату наедине?

Те переглянулись и пожали плечами. Раздался шелест длинных юбок, перестук каблучков, и через полминуты Ян аккуратно прикрыл за всеми двери с наружной стороны. В тот же миг Алан вскинул руку и щелкнул пальцами. Димитрий замер как был, его глаза заволокло черной пеленой. Его брат деловито засучил рукав, уже не сдерживая гримасу злости. Подобрав с пола осколок, он порезал себе большой палец.

– Моя мать была слишком добра к тебе, – свистящим от ненависти шепотом проговорил он, отклоняя голову Димитрия, чтобы было удобнее добраться до его шеи, – но я таким добреньким не буду. Считаешь себя достаточно сильным, чтобы сопротивляться нам? Позволяешь себе смеяться мне в лицо и "думать" над моим предложением? Слишком чистый, чтобы марать вместе со мной руки?

Алан умолк ненадолго, старательно выписывая на коже брата нужные символы, бросил несколько слов на древнем языке, а потом наклонился к уху Димитрия:

– Я хочу, чтобы ты сделал что-то, после чего уже никогда не сможешь жить, как раньше, и считать себя правым. Что-то по-настоящему ужасное и непостижимое даже твоему рассудку. Пусть тебя накроют ненависть к себе и отвращение настолько мощные, насколько хватит моей силы. А я очень силен, брат. Я хочу, чтобы твоя семья, наконец, была уничтожена. И тогда ты придешь ко мне и сделаешь все, что потребуется.

Он отошел, вынул из кармана платок, тщательно вытер кровь с пальца, уничтожив все следы своего преступления. Злость и ненависть тоже исчезли с его лица, уступив место хорошему настроению.

– Покоя он хочет.

Алан насмешливо фыркнул и щелкнул пальцами. Глаза Димитрия просветлели, и он встряхнулся, будто очнувшись от долгих размышлений.

– В общем, подумай, брат, – улыбнулся ему Алан. – Ты ведь внимательно слушал все, что я сказал?

– Да… – неуверенно ответил тот, поморщился и прижал стиснутый кулак к виску.

– Ну вот и хорошо. Тогда до скорых встреч.

И с этими словами, гордо подняв голову и заложив руки за спину, человек в черном вышел за дверь, оставив Димитрия в одиночестве.

Цирховия
Двадцать восемь лет со дня затмения

В резиденции канцлера с давних пор было принято давать роскошный прием по случаю старта двухнедельных празднеств, предшествующих началу зимы и дню восхождения светлого бога. К этому времени в Цирховию только-только прокрадывались первые морозы, ночами срывался снежок, а дети уже предвкушали настоящее раздолье, катание на санках и коньках и битвы ледяных крепостей. Впереди их ждали костюмированные представления заезжих артистов и горы сладостей, которые будут раздавать на улицах, когда из темпла светлого понесут в народ вылепленные из крашеной глины фигуры святых. А еще каждый сможет приложиться к статуям и загадать сокровенное желание на грядущий год.

Заняв трон, наместник не стал нарушать традицию несмотря на то, что с некоторых пор эта дата совпадала с годовщиной печальных событий – гибели семьи канцлера и многих аристократов. Заразившись от правителя равнодушным отношением к прошлому, в его дом стекался весь цвет состоятельного населения столицы, чтобы повеселиться от души. В огромном зале для приемов жарко разжигали оба камина, чтобы гости могли насладиться теплом, подавали им лучшие закуски и напитки, развлекали игрой самых искусных музыкантов и выступлениями самых лучших танцовщиц. В воздухе витали ароматы дорогих духов и сигар, звучал звонкий женский смех, и щедро раздавались неискренние комплименты.

Северина давно привыкла к участию в подобных мероприятиях и поэтому в самом начале вечера заняла стратегический пост на удобной кушетке у стены. Слуга с поклоном поднес ей бокал шампанского и поставил у ног высокую вазу, полную даров Нардинии: крупного, лопающегося от сока винограда, солнечных оранжевых апельсинов, мелких зеленоватых мандаринов, ароматных ломтиков дыни и терпкой, вяжущей рот хурмы.

Зал постепенно заполнялся людьми, какие-то лица были ей знакомы и приятны, некоторые – были знакомы, но вызывали неприятие, многих она видела впервые. Жизнь не стояла на месте, а бесконечно менялась, и одни промышленники разорялись и уходили в небытие, а другие – взлетали на гребне успеха ввысь и получали приглашение стать частью элиты. Димитрий на эти приглашения никогда не скупился, правда, не особо и помнил, кому именно их рассылал. Раньше на приемах появлялись лишь белые волки, теперь же освободившиеся места вольготно заняли и бурые оборотни, и успешные люди. Наместник словно искал чего-то или кого-то, и чем оглушительнее гремели его праздники, тем больше длился период уединения, когда он запирался ото всех в темпле светлого, требуя оставить его в покое. Долгие годы Северина имела несчастье наблюдать за его метаниями, но вмешиваться никогда не пыталась.

Зачем? Ей нравилось, что он страдал. В конце концов, он заслужил все это. За то, что сделал с ней, с Алексом, с собственной сестрой. Если бы Северина заранее знала, как все обернется, если бы она могла хотя бы попросить у Эльзы прощения за собственную глупость… но она не могла. Даже получая от сбежавшей подруги скупые письма и отвечая на них в режиме строжайшей секретности, так ни разу и не написала, что раскаивается. И даже видя Алекса почти каждый день, только порывалась поговорить с ним – и тут же гасила в себе порывы. Она просто не умела просить прощения, ее не научили в детстве, не объяснили нужные слова, а теперь, кажется, стало поздно перевоспитываться. Нет, видимо, не зря ей с Димитрием суждена одна общая дорога, и с этой дороги им уже не сойти.

Вот-вот ей должно было исполниться двадцать девять. Она вполне ощущала себя на свой возраст и находилась в самом расцвете красоты и женских сил. Она добилась почти всего, чего хотела в юности. Почти всего. Женщины завидовали ей, заглядывали в рот и со всех ног бросались выполнять просьбы, лишь бы войти в круг доверенных лиц и стать одной из "лучших", "близких" подруг. В душе Северина смеялась над ними. У нее не было подруг, никогда и никого, кроме Эльзы, и за прошедшие годы ничего не изменилось. Но ей нравилось управлять и повелевать, поэтому остальные сучки могли тешить себя иллюзиями, сколько влезет.

Мужчины не скрывали своего обожания, когда смотрели на нее. Они хотели ее, неприступную, возвысившуюся над ними, как лакомый фрукт, который невозможно сорвать. Кто бы мог подумать, что когда-то, в школе, ее не замечали? Иногда служанка приносила Северине послание от того или иного безумца, уверявшего, что он готов рискнуть всем, даже собственной жизнью, ради одной-единственной ночи с ней. Она добилась почти всего. Почти. Как же много значит это слово, когда речь идет о простом женском счастье.

В зале появился Ян, и это говорило о том, что вскоре среди гостей покажется и Димитрий. Северина залпом допила шампанское и сделала слуге знак освежить напиток. Она расправила складки длинного, в пол, алого платья, выгодно оттенявшего ее черные волосы и серебристые глаза, и будто бы случайно пересеклась с начальником охраны взглядом.

Милый, добрый Ян. Сколько раз он держал ее, согнувшуюся от рыданий на полу, в объятиях и бормотал слова утешения. Сколько раз она била его по лицу, когда он не пускал ее к своему господину. Била, хоть и знала, что он делает это ради ее блага, он щадит и жалеет ее, потому что только ему известно, как бывает страшен гнев наместника, когда тот не желает никого видеть. Ян был в курсе почти всех перипетий ее отношений с Димитрием – не потому, что интересовался этими перипетиями, а потому что всегда стоял близко, слишком близко к тому, кому служил всю свою жизнь. Однажды Северина предложила ему заняться сексом – не потому, что хотела, а от ярости и боли, заполнивших ее изнутри, – и тогда Ян с сочувствием посмотрел на нее, грустно улыбнулся и ушел, не сказав ни слова.

С другими он не был столь сдержан. Северина прекрасно знала, кто согревает постель Димитрия, и очень часто наскучившие наместнику подружки плавно перекочевывали в постель его правой руки. Думали, что так смогут удержаться поближе к правителю и иметь какое-то влияние на него. Северина фыркала и смеялась от этой мысли. Свежая информация являлась ее главным оружием, и год за годом забавные услужливые сплетницы-пташки приносили на хвостиках одно и то же. Ян исправно трахал всех, кто подворачивался, но его верность принадлежала только господину.

Северина вообще всегда была в курсе, кто и кого трахает в большом и богатом доме. Знала о каждой мимолетной интрижке среди слуг, о том, что старая кошелка Ирис, имеющая в своем распоряжении отдельное крыло резиденции, периодически водит к себе молодых мужчин, как правило подкачанных, высоких и ясноглазых. Северина ненавидела Ирис еще со школы, но судьба вновь и вновь сталкивала их, заставляя вращаться в одном узком круге знакомых. А сынок ведьмы, единокровный брат Димитрия, проживающий с матерью, всегда внушал Северине тихий и безотчетный ужас одним своим взглядом. Стоило случайно остаться с ним в комнате, как по ее коже бежали мурашки. И он ни с кем не спал. Ни мужчины, ни женщины его не интересовали, уж она бы узнала, если б это было не так. Как молодой мужчина может добровольно отказываться от секса? Ради чего? Это в нем пугало Северину тоже.

Ян убедился, что все готово, и исчез. Замолк музыкальный квартет, по толпе разодетых гостей прокатилась волна возбужденного шепота, двери распахнулись – и вошел Димитрий. Он был великолепен. Впрочем, как и всегда, как в каждый из дней, прожитых Севериной на расстоянии вытянутой руки от него. Его белый парадный костюм отлично сидел на крепкой фигуре, золотые пуговицы сверкали в свете ламп, светлые перчатки облегали кисти рук, волосы – тщательно подстрижены и красиво уложены парикмахером. Даже со своего места в отдалении Северина ощущала его запах: тонкий, дорогой аромат парфюма, мыла… и порока.

Гости хлынули к наместнику со всех сторон. Молодые люди обступили его с обожанием на лицах. Он смеялся, показывая ровные зубы, хлопал кого-то по плечу, пожимал протянутые руки, подмигивал разодетым девицам, едва ли не повизгивающим от желания рядом с ним, но его глаза оставались холодными, как лед. Холодными и лишенными даже тени улыбки. И видя этот взгляд в тысячный раз, Северина отпивала шампанское из бокала и спокойно покачивала ногой. Она слишком хорошо его знала.

Димитрий повернул голову и коротко, официально кивнул ей, и она ответила ему тем же образом. Между ними все было сказано. Тут же к нему подплыла и прильнула к плечу одна из бурых волчиц, с яркими медными прядями в темной копне волос и пухлыми, будто созданными для поцелуев губами. Димитрий приобнял ее за талию, другой рукой принял бокал из рук крутившейся рядом блондинки – наверняка дочки какого-нибудь успешного торгаша – и вместе со своей свитой отправился к креслу с высокой спинкой, установленному в дальнем конце зала.

– Алисия завоевала сердце Его Светлости, – вздохнула одна из девушек, сидевших при Северине и составлявших ту самую тайную армию ее пташек.

– У Его Светлости нет сердца, – со злостью шлепнула ее по руке Северина. – По крайней мере, не для потаскушек вроде этой оборотнихи или тебя.

– Конечно, конечно, – покраснела и поспешила уступить собеседница.

Северина снова нашла взглядом кресло наместника и бирюзовое платье его подружки, усевшейся рядом. Все женщины Димитрия делились на три типа. Первый – как эта Алисия. Благородные или притворяющиеся благородными девки, с которыми ему тоже нравилось играть в благородного. Их он трахал, когда бывал в хорошем настроении, обычно на кровати, долго и терпеливо, до второго или третьего оргазма, и уходили они от него с трясущимися от изнеможения коленками и шальной горячей влюбленностью во взгляде.

Под второй тип подходили служанки и случайные свободные девицы, которые подворачивались ему под руку в минуты гнева. Таких он имел жестко, в любом месте, где придется, не заботясь об их ощущениях и сливая в их тела вместе со спермой ярость, клокотавшую внутри. И, наконец, существовал третий тип женщин, о котором Северина знала мало. Ей было лишь известно, что этих женщин для Димитрия выбирает Ян. Что происходило с ними за закрытыми дверьми покоев наместника – никто не ведал. Но самостоятельно выходить они не могли. Их выносили. А он становился тихим, задумчивым и будто погруженным в себя.

Северина жалела вторых и третьих, тихо ненавидела первых и страстно, отчаянно, до боли в закушенной губе мечтала оказаться на месте любой из них. Да, пусть так, пусть хотя бы через муки, но познать его. Но он предпочитал мучить ее по-другому.

Музыкальный квартет играл что-то легкое, и пары вышли танцевать. Алисия встряхивала длинными волосами, нежно улыбалась Димитрию, положив руку ему на плечо, пока он уверенно вел ее в танце по залу. И он тоже улыбался ей и слегка облизывал губы, бросая взгляды на ее пухлый рот. Северина стиснула пальцы – и раздавила бокал. Шампанское брызнуло ей на руку, на алое платье, девушки-пташки ахнули, кто-то побежал за салфетками, чтобы вытереть бегущую по запястью кровь, а мужчина в белом все кружил красавицу в бирюзовом, не обращая на них никакого внимания.

Она вскочила, с раздражением ругая саму себя за слабость. Ну что, в конце концов, значит эта Алисия? Рано или поздно Димитрий наиграется и с ней, и все пройдет. Только платье зря испортила. Но на душе все равно было гадко. Уйдет Алисия, придет новая любовница, а ее, Северины, очередь не наступит, похоже, никогда. Отпихнув услужливые руки помощниц, она кивнула слуге, подхватила мигом поднесенную ей меховую накидку, набросила на плечи и протиснулась через толпу на балкон.

Воздух оказался по-зимнему морозен и свеж. Луна в небе прибывала, оставляя считанные дни до момента, когда все бурые снова на одну ночь сойдут с ума. Северина мстительно искривила губы, представив Алисию взлохмаченной и голой, прикованной цепями к стене и завывающей, как дикарка, и откинула от лица прядь волос. Она сделала несколько шагов вперед, стараясь дышать глубже и остудить эмоции. За большими колоннами, поддерживающими над балконом крышу, сгустились черные тени, и когда одна из таких теней пошевелилась, Северина едва не схватилась за сердце от испуга.

Впрочем, это был всего лишь Ян. Он пил коньяк в широком невысоком стакане и курил, задумчиво выпуская вверх плотные струи дыма.

– Я ненавижу его, – без предисловий прорычала Северина, подошла и встала рядом, в глубине души испытывая облегчение, что подвернулся кто-то, на ком можно сорвать злость.

– Любить сиятельное Сиятельство непросто, – со смешком согласился Ян.

– Непросто? – едва ли не завопила она от негодования. – Невозможно – вот что будет вернее. Он… он гад, самый настоящий гад, мерзавец и потаскун. Когда-нибудь он доведет меня, и я убью его.

– Я убью тебя раньше, чем ты даже закончишь приготовления к его убийству, – тихим и спокойным голосом произнес Ян, глядя в темную даль, туда, где подмигивали огни неспящей столицы.

Северина резко выдохнула, отобрала у него из пальцев тлеющую сигарету и сунула себе в рот.

– Конечно, я не убью его. Просто хотелось сказать что-то плохое.

– Конечно, – кивнул Ян, и на секунду ей показалось, что на его губах мелькнула слабая, но нежная улыбка.

– Как ты можешь так любить его? – снова взвилась она. – Он выгнал тебя, ты даже не имеешь права показаться в одном зале с ним, стоишь тут и выпиваешь в одиночестве, пока все веселятся. И все равно ты его обожаешь.

– Я нужен ему, – пожал плечами Ян и сунул руки в карманы.

– Ему никто не нужен, – покачала головой Северина и тоже уставилась в темноту.

Они замолчали, стоя плечом к плечу и передавая друг другу догорающую сигарету. Выбросив окурок, Ян полез во внутренний карман пиджака, достал новую и подкурил. Северина хотела попросить и для себя тоже, но он сделал первую затяжку, убрал зажигалку и предложил сигарету ей. Когда она затянулась, то почувствовала, что руки Яна поправляют накидку на ее плечах.

– Иди в тепло, маленькая волчица. Ты тут замерзнешь в своем тонком платьице.

– Не называй меня маленькой волчицей, – Северина выпустила струйку дыма и чуть отвела пальцы, возвращая сигарету.

Одну на двоих. Ян взял ее, перенимая, как ритуал.

– Почему? – поинтересовался, попыхивая дымом сквозь зубы.

– Потому что так меня называет он…

Произносить имя Димитрия не хотелось. Да и нужды не было. На балконе стояли два человека, все мысли которых всегда вились только вокруг него одного.

– Он, – согласился Ян, помолчал и добавил: – И я.

Он сказал это таким тоном, что сердце у Северины оглушительно забилось. Она схватила стакан, глотнула обжигающе ледяного коньяка – почему-то ожидала, что напиток будет теплым, но откуда ж ему стать таким на морозе?

– Тише, тише, горло застудишь, – заботливо пробормотал Ян, отбирая у нее из рук спиртное. Так заботливо он прежде разговаривал разве что со своим господином.

И снова сигарета. Одна на двоих. Вдох. Выдох. Темнота. Тишина. Прибывающая луна. Димитрий… отсутствующий здесь, но незримой тенью стоящий между ними. Северина обхватила себя руками: все тело била дрожь, в глазах навернулись непонятно откуда взявшиеся слезы. Она впервые подумала, что никто и никогда не знал ее так, как Ян. Потому что никто не видел ее настоящей. А он – видел. При нем она не притворялась, потому что не считала нужным. Она никогда не рассматривала говорливого, насмешливого, полноватого Яна, как мужчину. Только как часть Димитрия. Поэтому выливала на него всю черноту, всю ненависть из своей души. А он смотрел и видел… что же он в ней видел?

– Ну вот, говорю же, замерзнешь, – Ян снова обнял ее, но на этот раз не отстранился, а остался стоять так, согревая теплом своего уютного, мягкого тела.

– У меня не было секса уже очень долгое время, – призналась Северина, по привычке не закрываясь от него защитным барьером высокомерия.

– Я знаю, маленькая волчица. Ты же знаешь, что я знаю.

Почему-то в его устах это обидное прозвище звучало иначе, чем у Димитрия. Не обидно. Нежно. Снисходительно. Любовно.

– Меня нельзя так трогать, как трогаешь ты, я мгновенно реагирую на мужские руки, – продолжила она, прикрыв глаза.

– Я сейчас отойду, – он неохотно пошевелился, как-то лениво отлепился от нее. – Вот уже отошел. Мерзни теперь сама.

– Нет, – с опозданием вспыхнула Северина, – я бы хотела… чтобы ты меня поцеловал.

Ян помолчал, отпил коньяк и снова засунул руки в карманы.

– Нет. Если он разрешит – тогда поцелую. А так – нет.

Это слово, сказанное сухим равнодушным тоном, обрушилось на нее, как огромный мельничный жернов. Северина согнулась, положив руки на перила балкона, коснулась мерзлого мрамора лбом и тихонько, жалобно заплакала.

– Я хочу, чтобы меня любили… – всхлипнула она, – чтобы хоть кто-нибудь… хоть когда-нибудь… любил меня так, как ты любишь его…

– О любви не просят, маленькая волчица. Так же, как о верности и преданности. Он не просит. Никогда.

– Я буду спать с другими мужчинами, – она выпрямилась и смахнула с лица злые слезы, надевая… нет, силком натягивая на себя привычную защитную маску. – Я уже все решила.

– Он не позволит тебе этого. Убьет любого, кто посмеет к тебе прикоснуться, – Ян усмехнулся, – если я не убью этого любого раньше Сиятельства.

– Ты жестокий, – она повернула к нему заплаканное лицо с влажными дорожками слез, блестевшими в лунном свете. – Ты такой же жестокий, как и он. Вы оба позволяете себе все, что захотите, а меня держите в заложницах и заставляете на это смотреть.

Ян неторопливо вынул из кармана платок и аккуратно промокнул ее веки, подправил тушь под слипшимися ресницами и подул на покрасневшую кожу.

– Если хочешь, я не буду больше ничего себе позволять, – терпеливо, как капризному ребенку, пообещал ей он. – Я не знал, что это имеет для тебя какое-то значение.

– Имеет, – бросила ему Северина, подхватила на плечах накидку и практически бегом покинула балкон.

В зал она вернулась в еще более расстроенных чувствах, чем уходила. Зачем, ну зачем сказала это Яну? Зачем буквально взяла с него обещание воздержания, зная, что это все равно ни к чему не приведет? Видимо, ее эгоистичную натуру уже ничем не переломить. Теперь он тоже будет мучиться, как и она, но она-то хотя бы свое наказание заслужила. Тем более, ее страшная, болезненная зависимость от Димитрия с годами никуда не делась и не денется уже никогда. Она почти добилась его. Почти. Но, пытаясь завладеть им, не учла, что в ответ он тоже завладеет ею, и это взаимное обладание окажется горьким, слишком горьким на вкус, как и послевкусие каждого их поцелуя. Она может попытаться вырваться, но на алтарь ее безумной, разрушительной любви принесено уже столько жертв, что дорога назад кажется невозможной.

Праздник входил в разгар, танцующие пары кружились по паркету под журчащие переливы голосов виолончели и скрипок. Музыканты знали свое дело, не зря их пригласили играть на такой торжественный прием. После свежего воздуха в помещении показалось жарко и душно, чужой смех звучал все громче, ударяя резкой болью по вискам. Северина поискала глазами бирюзовое платье, но не нашла, как и белый костюм наместника. Она подошла к одной из своих девушек, щебетавших на кушетке, выхватила у той из рук бокал и залпом выпила. Наверно, стоит напиться. Напиться, чтобы не думать ни о чем.

– Где Его Сиятельство? – спросила вялым голосом, не обращаясь ни к кому в отдельности.

– Он вышел около получаса назад, – откликнулась одна из подружек.

– И с ним была Алисия, – подхватила вторая.

– Слуга, разносивший спиртное, видел, что они направились в зимний сад, – продолжила третья.

Северина безрадостно улыбнулась. Конечно, ее пташки всегда знали все и обо всех, они привыкли к своей работе и выполняли ее без дополнительного напоминания.

– Вы – умницы, – похвалила она девушек, и у тех радостно заблестели глаза, – а теперь пройдитесь-ка по залу и соберите мне свежих сплетен к утреннему кофе. И не забывайте: наиболее болтливыми мужчины становятся в постели, а женщины – в уборной.

Живые стрелы, выпущенные ее уверенной рукой, тут же устремились в разные стороны, лавируя в толпе и выбирая свои цели. Северина же направилась к выходу, по пути прихватив с подноса пробегавшего мимо слуги еще бокал. Ян прав, о любви нельзя просить, и Димитрий никогда не просил, чтобы она его любила. Но она все равно шла за ним, как привязанная, и не могла отпустить. И в их брачную ночь он тоже поклялся, что ее не отпустит. Странные, больные отношения связали их задолго до этого прочнее уз брака.

Зимний сад располагался на первом этаже в виде пристройки к основному зданию, и от улицы его отделяло лишь двойное стекло крыши и стен. Здесь было достаточно прохладно, и Северина порадовалась, что не стала сбрасывать накидку. Пташки не обманули, наместник находился внутри, о чем свидетельствовала выстроившаяся у входа личная охрана. Приближаясь к ним по коридору, выстланному мягкой, скрадывающей шаги дорожкой, Северина окатила лица шестерых мужчин холодным высокомерным взглядом: ни один мускул не дрогнул ни у кого, и никто не посмел ее останавливать. Конечно, здесь ведь не было Яна, который беспокоился о том, чтобы она снова не обожглась о разъедающую душу любовь Димитрия. Сегодня, как и вчера, как и много-много вечеров до этого она в очередной раз превратилась в бабочку, летящую на огонь, чтобы сжечь свои крылья.

Свет в зимнем саду не горел, единственным источником освещения являлось слабое сияние луны, и экзотические деревья и растения казались в полутьме причудливыми фигурами животных. Северина постояла немного, вдыхая запах земли, удобренной специальными питательными смесями, и слушая журчание декоративного фонтанчика, который – как было ей известно – находился в самом центре павильона. Обстановка выглядела мирной, привычной и безобидной. Но уже через секунду ноздрей Северины коснулся плотный, амбровый шлейф духов Алисии, мускусный аромат возбужденного мужского тела, который она знала с шестнадцати лет и не перепутала бы ни с чем на свете, и едва слышный шорох ткани.

Она пошла вперед по каменистой дорожке и через десяток шагов наступила на скользкое бирюзовое пятно шелка, брошенное на землю. Безжалостно пройдясь по нему каблуками, Северина отвела от лица широкие плотные листья неизвестного ей растения и увидела впереди просвет небольшой аллеи, устроенной для отдыха. На самом краю, у бьющего из земли ввысь снопа тростниковых стеблей, стояла полупустая бутылка шампанского. Северина поставила рядом свой осушенный бокал, взяла ее и поднесла к губам, отчетливо ощутив на горлышке вкус губ Димитрия. Закрыв глаза, она откинула голову и сделала несколько глотков, чувствуя, что падает в бездну, из которой нет возврата. Почему-то в юности, девчонкой, делать это было легче, теперь же осознавать всю катастрофичность своего положения и собственное бессилие становилось невыносимо.

Так, с бутылкой в руке, она и вышла на аллею, остановилась, разглядывая полуобнаженную Алисию, прижатую спиной к постаменту святого Иакова – покровителя ученых мужей и дипломатов, и полностью одетого Димитрия, стоявшего между ее распахнутых ног. Иаков был высечен из мрамора сидящим на скамье с большим открытым фолиантом в руках, его кустистые брови хмуро сдвинулись, словно он выражал недовольство тем, что ему мешали предаваться науке. Откинувшись, Алисия примостила затылок как раз на его облаченную в летнюю сандалию ногу, а ее упругий зад уместился на небольшом выступе постамента, предназначенном для свечей, которые приносили и зажигали здесь только в день этого святого. Стиснув между двумя пальцами ее беззащитный розовый сосок, Димитрий ласкал губами шею девушки, вырывая из ее груди сладкие, протяжные вздохи.

Сегодня он играл в благородного. В глазах у Северины потемнело. Она практически почувствовала на своей коже эти тягучие, дразнящие прикосновения его языка и почти что сама застонала. Какая насмешка судьбы. Она столько раз наблюдала, как другие люди занимаются любовью, что в конце концов перестала вообще что-либо чувствовать от этого зрелища. Это развлечение стало обыденным, как послушать музыку или полюбоваться на спортивную игру. Но только если это был не Димитрий. И каким-то необъяснимым шестым чувством догадавшись об этом, он вынес ей самую тяжелую кару из всех возможных: на него она могла лишь смотреть.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю