Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Глава VIII ПОЛЯРНАЯ НОЧЬ

«Мерцая морозной пустотой, высится безграничный небесный свод. Цветные фонари свешиваются с него, поддерживаемые космическими законами. Будто духи, беспокойные и стремительные, пролетают в пространстве падающие звезды. Созвездия бесшумно меняют свое положение и исчезают за чернеющими за горизонтом торосами. На смену им поднимаются новые звезды. В круговороте стодевятидневной ночи не меркнут они, не гаснет их дрожащая улыбка. И это все...»

Ю. Пайер{16}. 725 дней во льдах Арктики

Мы сидим в кают-компании с Ваней Петровым. Ужин закончился. Посуда помыта и мы коротаем время беседой «за жизнь».

Ваня худощавый, высокого роста, чуть сутулый. У него усталые глаза, обведенные темными кругами. Он говорит неторопливо, время от времени пощипывая свои черные усики. Всегда сосредоточен, нетороплив и даже застенчив. Несмотря на различие темпераментов, мы подружились буквально с первых дней.

Сегодня он – вахтенный, и я решил сопровождать его во время обхода лагеря. Вдвоем не так уныло тянется время. Мы бредем не спеша к дальним торосам, облитым желтоватым лунным светом, и останавливаемся, устремив взгляд в сверкающее россыпью звезд иссиня-черное небо.

Полярная ночь плывет над Северным Ледовитым океаном. Еще на заре человечества люди боялись ночной темноты: она таила в себе скрытую опасность. Под ее покровом мог неожиданно напасть враг. Ночь отождествлялась с силами зла, коварным потусторонним миром злых духов, всесильных и невидимых. И сегодня люди нередко страшатся темноты. Она подавляет психику, рождает тревогу, внутреннее напряжение, поднимая из глубин подсознания мучительные воспоминания, тягостные мысли.

Конечно, в наши дни жителями арктических поселков и полярных станций полярная ночь воспринимается по-иному. Естественно, что многомесячный ночной мрак создает немало помех в работе вне помещений, осложняет передвижение, а бороться с его угнетающим влиянием помогают радио и кино, свежие газеты и, естественно, письма от родных и близких. И яркий свет электрических ламп, и множество неприметных, но столь необходимых бытовых удобств.

Иное дело маленькая группа людей, оторванная надолго от всего привычного, живущая в напряжении, вызванном постоянной угрозой опасности, испытывающая холод и лишения в условиях относительной, а иногда и полной изоляции.

Перелистывая страницы книг, посвященных арктическим путешествиям, снова и снова находил мысли о пагубном воздействии полярной ночи на психику человека.

"Непрерывная тьма в течение трех месяцев сначала поражает, потом озлобляет и, наконец, положительно подавляет собой всех, даже самых терпеливых из членов экипажа", – И. Хейс{17}, возглавивший в 1860 году экспедицию для поиска открытого полярного моря.

"Велико влияние полярной ночи на настроение, – вторит ему Юлиус Пайер. – Весь мир человека в это время ограничен светлым кругом лампы. Однако не одна только ночь связывает его, – на подмогу идут холод и бури... Культурный человек никогда не может привыкнуть к этой мрачной обстановке. Всегда он будет чувствовать себя чужим в климате, против которого он должен непрерывно бороться".

"Полнейшая тьма, которой сопровождались метели, действовала угнетающе на человеческую психику, – писал адмирал Ричард Бэрд{18}, – порождала чувство безотчетного панического страха. Ничто не могло заменить солнечный свет, и отсутствие его болезненно отражалось на психике людей".

"Та длинная ночь, в продолжение которой мы были объяты мраком, в полном смысле слова непроницаемым, гибельно подействовала на всех и на все. Даже наши собаки, постоянные обитатели этих холодных стран, не избегли ее гибельного влияния; большая часть из них околела от странной болезни, причиной которой, кроме необыкновенного холода, был, очевидно, недостаток света", – Элиша Кент Кэн{19}.

И все же отношение исследователей Арктики и Антарктики к полярной ночи было далеко не однозначным. Чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть в дневник великого Фритьофа Нансена{20}: «Но, полярная ночь, ты подобна женщине, увлекательно-прекрасной женщине. Благородные античные черты твои все-таки холодны, как мрамор. На твоем челе, чистом, как эфир, нет никакого сожаления к мелким страданиям презренного человечества; на твоих бледных прекрасных щеках ни следа чувств. В твоих черных, как вороново крыло, волосах, развевающихся в пространстве, иней рассеял свои блестящие кристаллы. Твоя гордая шея и округлые линии твоих плеч так благородны, но так непреклонно холодны. Твоя целомудренно чистая грудь бесчувственна, как покрытый снегом лед. Целомудренная, гордая и красивая, носишься ты над этим застывшим морем; серебристое покрывало развевается на твоих плечах, сотканное из лучей северного сияния, оно пылает на темном небесном своде. Иногда кажется, что какая-то скорбь вокруг твоих уст, и в твоих глубоких темных глазах дремлет бесконечная грусть».

"Великая ночь, как ты божественно хороша, – вторит Нансену известный русский ученый-полярник – сподвижник Г. Седова по его экспедиции к Северному полюсу – В. Ю. Визе{21}. – Созерцать тебя хочется бесконечно; следить за мерцающими во мраке звездами, вслушиваться в морозное дыхание и ощущать, как все мое существо охватывается тобой, сливается воедино с мглистой безбрежной оледенелой пустыней, черными скалами и миллионами холодных кристаллов, носящихся в воздухе, и тяжелым покровом покрывающим измерзшую землю".

Так писали романтики Арктики. И я, видимо, принадлежу к этому племени. В наших краях полярная ночь будет царствовать почти 120 суток. Четыре месяца тьмы, озаряемой лишь призрачным сверканием звезд, желтоватым светом луны и фантастическими всплесками северного сияния.

Глава IX НОВАЯ КАЮТ-КОМПАНИЯ

Наша старая палатка, верой и правдой служившая нам восемь месяцев кают-компанией, совершенно обветшала. Солнце и ветер, пурга и дожди доконали ее окончательно. Самые героические усилия согреть ее пропадали впустую. Тепло уходило сквозь поредевшую ткань тента, как вода через сито. Потерпела неудачу идея утеплить ее толстой снежной обкладкой. Она полностью лишала палатку вентиляции, и достаточно было включить газовые конфорки и запалить паяльную лампу, как помещение наполнялось запахами смеси газа, бензина и подгоревшего мяса. Это привело к тому, что кают-компания утратила свое неоценимое значение станционного клуба, куда по вечерам все собирались посидеть в тепле, посудачить, обменяться заботами, выслушать советы друзей.

Все началось в один из холодных ноябрьских вечеров. Свирепая пурга сотрясала стенки палатки, и ее холодное дыхание проникало внутрь, заставляя запахивать шубы.

–  А что, Макарыч, – сказала задумчиво Сомов, постукивая привычным жестом мундштуком папиросы о стол. – Может, нам попытаться использовать фюзеляж самолета под кают-компанию?

–  Идея хорошая, но, пожалуй, неосуществимая, – сказал Никитин. – Боюсь, что такую махину, а в ней, наверное, тонн двадцать пять, а то и больше, нам не дотащить до лагеря. Вот если бы газик был на ходу – тогда другое дело.

–  А почему двадцать тонн? – возразил Комаров. – Нам же не нужно волочить в лагерь весь самолет. Крылья и хвост обрубим, и будет все в ажуре.

–  А сколько останется этого ажура? – оживился Сомов.

–  Думаю, тонн десять-двенадцать, не больше. Но зато кают-компания будет блеск. А доктору такой камбуз соорудим, что он поллитрой не отделается.

Идея новой кают-компании заразила всех, и мы готовы были прямо сейчас мчаться на аэродром для ее осуществления.

Наутро, наскоро перекусив, все двинулись толпой на аэродром, весело обмениваясь планами по благоустройству будущей кают-компании.

Пурга поутихла, но из низких туч продолжал валить густой снег. Увязая в сугробах, спотыкаясь о невидимые в темноте ропаки, мы наконец добрались до аэродрома. За грудой торосов показались самолетные останки. Печальное это было зрелище. Полузасыпанный снегом самолет лежал, наклонившись на правый борт. Правый двигатель, сорванный страшным ударом, откатился в сторону. Край плоскости обломился, и из него, словно скрюченные пальцы, торчали лонжероны.

Щетинин скептически осмотрел самолетные останки и мрачно заметил, что тащить за полтора километра такую громадину нам не под силу.

–  Ну что ты, Ефремыч, разнюнился, – сердито сказал Комаров, – что нам, впервой грузы ворочать? Справимся и с этим.

–  Ох, братцы, – мечтательно вздохнул Гудкович, – зато представляете, какая у нас шикарная получится кают-компания. Крепкая, надежная, теплая. Да ей никакая пурга будет не страшна. Стенки обтянем брезентом.

–  А на них развесим картинки из "Огонька". Там такие красавицы. Закачаешься, – подхватил Дмитриев.

–  Кто о чем, а вшивый все про баню, – не удержался Комаров.

–  Да бросьте вы цапаться, – сказал Никитин укоризненно.

–  Кончай травить, – сказал Комаров, – пора работой заняться. Делов там непочатый край. Надо, Михалыч, перво-наперво кабину от снега очистить. Намело там под самую крышу.

–  Что ж, Михаил Семеныч, тебе и карты в руки, – сказал Сомов. – Давай командуй.

–  Есть командовать! – по-военному отрапортовал Комаров. – Значит, все берите лопаты и освободите кабину от снега, а я, Михаил Михалыч и Макар Макарыч займемся плоскостями. Их надо напрочь отрубить. Так легче фюзеляж перетаскивать будет.

Но забраться на плоскости и удержаться на их обледенелой поверхности оказалось делом невыполнимым. Выход подсказал Никитин, предложив подкатить к плоскости пустые бензиновые бочки в качестве подмостков. Сказано – сделано. Крылорубы, вооружившись топорами, предусмотрительно захваченными Комаровым, взобрались на бочки и вонзили топоры в обледеневший дюраль. После четырех часов изнурительной работы удалось одолеть лишь сантиметров сорок.

Тем временем кабину удалось очистить от снега. Уставшие работяги расселись на снегу, попыхивая папиросками.

–  Ладно, друзья, пора кончать. На сегодня достаточно, – сказал Сомов, видя, что все выбились из сил. – Завтра доделаем.

Но завтра растянулось на четверо суток. Наконец обе плоскости шлепнулись на снег. За ними последовал хвост.

–  Теперь попробуем сдвинуть самолет с места, – сказал Комаров.

Мы облепили длинную металлическую сигару со всех сторон, как муравьи упавшую ветку. Но сколько мы ни тужились, фюзеляж словно прилип ко льду и не поддавался нашим усилиям.

–  Пожалуй, надо сперва брюхо подчистить, – сказал Петров и, схватив лопату, полез под самолет.

Проинспектировав работу, Комаров заявил, что теперь полный порядок и можно еще раз попытаться сдвинуть махину с места.

Мы снова навалились и, сдвинув фюзеляж метров на десять, повалились на снег обессиленные. А ведь впереди предстоял, даже страшно подумать, полуторакилометровый путь через заструги и сугробы.

–  Да такими темпами мы аккурат дотащим самолет в лагерь только к концу дрейфа, – буркнул Курко, сердито сплюнув.

–  Давайте сядем да помозгуем. Может, и найдем какой-нибудь выход, – сказал Никитин.

Мы расселись кружком. Кто-то зажег фонарик, и его луч заскользил по лицам, выхватывая из темноты то заиндевелую бровь, то поседевшую от изморози бороду, то поблескивающие из-под капюшона глаза.

–  Может, откажемся от этой зряшной затеи? – сказал Петров, яростно растирая замерзший нос.

–  Эврика! – вдруг радостно воскликнул Гудкович. – У нас же есть нарты.

–  Блестящая идея, – усмехнулся Яковлев, выковыривая сосульки из бороды. – Только тут одними нартами не обойдешься. Тут целый санный поезд нужен.

–  Да не требуется никакого поезда, – отпарировал Гудкович. – Мы просто уложим передок самолета на нарты, а сзади будем подталкивать.

–  Ай да Зямочка. Вот умница! – радостно отозвался Комаров. – И как это такая простая мысль мне самому раньше в голову не пришла?

–  По-моему, предложение Гудковича – отличный выход из создавшегося положения, – сказал Сомов. – Только давайте отложим ее осуществление до завтра.

Возражений не последовало, все так устали, что буквально валились с ног.

Наутро Курко приволок в палатку-мастерскую длинные чукотские нарты и вместе с Петровым принялся за ремонт: заменил сломанные колышки, тщательно связал медным проводом и сыромятными ремнями деревянные детали рамы, проверил и укрепил в гнездах каждый копыл. Для проверки на прочность нарты пару раз приподняли и бросили на пол.

Удовлетворенные результатами "технических испытаний", ремонтники выволокли нарты из палатки и перевернули их вверх полозьями. Затем Курко, вооружившись полотенцем и кастрюлей с водой, принялся за процедуру "войданья": намочит полотенце водой, проведет пару раз по полозу, а сорокаградусный мороз мгновенно превращает воду в лед. Он повторял эту операцию до тех пор, пока оба полоза не покрылись толстой, ровной ледяной пленкой. Теперь можно было отправляться на аэродром. Нарты легко скользили, оставляя на плотном снежном покрове две едва видимые дорожки.

Первая попытка водрузить самолетный нос на нарты кончилась неудачей. Даже лишенный плоскостей и хвоста, обледеневший фюзеляж оказался неимоверно тяжелым – примерно по тысячи килограммов на брата.

–  Сюда бы не нас, хлюпиков, а пяток штангистов-тяжеловесов, – посетовал Яковлев, утирая вспотевшее лицо.

Да, наверное, каждый из нас втайне пожалел, что ранее не прислушался к совету Амундсена. "Первое условие, чтобы стать полярным исследователем, – писал знаменитый полярник, – это здоровое, закаленное тело... Всем своим удачам я обязан, главным образом, тщательной тренировке моего тела, а также суровым годам ученья, предшествовавшим моему знакомству с действительностью полярной пустыни".

–  Постойте, ребята, – вдруг сказал Комаров, потирая ноющую поясницу. – Чего это мы зря корячимся? Давайте раскопаем снег под носом самолета и всунем туда нарты.

Сказано – сделано. Мы прокопали под носом фюзеляжа глубокую траншею и, подсунув под самолетное брюхо толстые доски, чуть приподняли его. Воспользовавшись моментом, Комаров быстро пропихнул парты в образовавшуюся щель.

Мы отпустили рычаги, и нос фюзеляжа опустился на нарты, жалобно заскрипевшие под его тяжестью. Заскрипели, но выдержали, не развалились.

–  Ну, полдела сделано, – прокомментировал Миляев, – как при изготовлении масла из говна. Мазать можно, а есть нельзя.

–  Ну, Николай Алексеевич, – укоризненно сказал Сомов, – вы и остряк. Только, думаю, мы и вторую половину дела одолеем.

После короткого перекура шестеро впряглись в собачьи постромки, а четверо стали у хвостовой части фюзеляжа.

–  Ну как, бурлаки, готовы? – спросил Сомов.

–  Готовы, хозяин, – откликнулся нестройный хор охрипших от мороза голосов.

–  Раз, два – взяли! – скомандовал Сомов.

Казалось, мышцы сейчас лопнут от напряжения. Но нарты стронулись с места и, ускоряя ход, заскользили по насту. За один присест мы преодолели метров тридцать и, обессиленные, повалились на снег. Второй рывок оказался еще более успешным. Теперь уже даже самые убежденные скептики перестали сомневаться в успехе нашего, казавшегося неосуществимым, предприятия.

Наконец, в последнем усилии мы протащили фюзеляж к центру лагеря и втолкнули зеленую дюралевую сигару в глубокий котлован, вырытый до самого льда по соседству с кают-компанией.

Рассевшись вокруг, мы с каким-то недоверчивым удивлением разглядывали убегающие в темноту две глубокие колеи, оставленные полозьями. Взявшись снова за лопаты, мы принялись забрасывать самолет снегом, пока усилившийся ветер, перешедший в пургу, не разогнал нас по палаткам. Но отдых был недолог. У радистов ветром повалило мачту, и Курбо прибежал за помощью. Едва передвигая ноги от усталости, мы поплелись к радиопалатке. Злосчастная мачта с оборванной растяжкой валялась на снегу. Растяжку заменили, Костя вручил все четыре своим помощникам, наказав натянуть и держать, как можно крепче, а сам вместе со Щетининым, осторожно приподняв длинный гнущийся ствол мачты, стал медленно приводить ее в вертикальное положение. И тут произошло несчастье. Курко поскользнулся, мачта вырвалась из рук и, звонко треснув, обломилась на самой середине. Ее тонкий конец, увенчанный сигнальным фонарем, воткнулся в снег и так и остался лежать, ибо на вторую попытку сил уже ни у кого не хватало.

–  Ну и черт с ней, – мрачно выругался Курко. – Обойдемся пока одной. Будет время – поставим. Спасибо, бояре, за помощь.

Благоустройство новой кают-компании затянулось до середины декабря. То надо было строить новые стеллажи для имущества и продуктов, чтобы их не замело пургой, то дополнительно утеплять палатки, то гидрологам потребовалась вторая лунка для проведения пятнадцатисуточной станции. Я, как все дилетанты, считал, что приготовить лунку – плевое дело. Просверли буром дырку во льду, засунь туда заряд аммонала побольше, зажги бикфордов шнур и через считанные минуты ба-бах – и лунка готова.

Действительно, если лед был относительно тонок – сантиметров 40-60, – его можно было продолбить даже пешней, и  исследуй  себе  океан  на  здоровье.  Однако  справиться   со льдом толщиной в три-четыре метра без помощи взрывчатки было просто невозможно, и приготовление лунки превращалось в долгую, изнурительную работу. С одной стороны, она должна была быть достаточно широка, чтобы в нее проходили любые гидрологические приборы. Но, с другой – не настолько широка, а чтобы после установки глубоководной гидрологической лебедки ее можно было накрыть палаткой, иначе вода в лунке немедленно бы замерзла и все труды пошли прахом.

Поэтому лунку сначала готовили с помощью мелких взрывов, а затем доводили до нужной кондиции пешнями вручную. После этого ледяной пол палатки настилали досками, расставляли "мебель": стойки для барометров и термометров, столик для записи результатов наблюдений, стул и газовую плитку – и лаборатория для океанографических исследований была готова.

Глава X С ПАРАШЮТОМ НА ПОЛЮС

Наконец-то руки дошли до кают-компании.

Фирма "Комаров и сыновья" (Гудкович и Дмитриев) потрудилась на славу: металлические стены грузовой кабины исчезли за брезентовыми полотнищами, полог из портяночного сукна, обшитого брезентом, перегородил кабину пополам, чтобы ее легче было отапливать. Появился длинный стол, за которым могли поместиться все обитатели лагеря одновременно. Комаров изготовил пару скамей, заменивших сиденья из банок с пятнадцатисуточным пайком.

Новый камбуз был великолепен. Под него мне отвели штурманскую рубку, и Комаров превратил его в "конфетку". Газовые плитки поставили на штурманский столик, а для баллона отвели место в пилотской кабине.

Для разделки продуктов Михаил сколотил удобный столик, под ним устроил несколько полок для посуды. На стенке появились крючки для развешивания половников и шумовок. После ужина, приготовив все необходимое для вахтенного, я зажег все четыре конфорки и устроился на высокой табуретке, специально изготовленной для меня Комаровым в знак благодарности за избавление от радикулита. Я наслаждался теплом, но какая-то неясная мысль не давала мне покоя. И вдруг меня словно осенило. Батюшки, ведь я сижу в том самом самолете, из которого два года назад прыгал вместе с Андреем Петровичем на Северный полюс. Тот самый Си-47 с бортовым номером 369. Ну и шуточки выкидывает судьба. И сразу нахлынули воспоминания.

Заканчивался второй месяц моею пребывания на льдине. В палатке было холодно, и я все раздумывал, вставать или не вставать. Шум, раздавшийся у входа, заставил меня открыть глаза. Кто-то топоча отряхивал снег, налипший к унтам. Через несколько мгновений откидная дверь в палатку приподнялась и внутрь ее просунулся сначала один рыжий меховой унт, за ним другой и наконец передо мной выросла знакомая, запорошенная снегом фигура Василия Канаки – аэролога экспедиции и моего первого пациента, которому я по ошибке всучил вместо бодрящих таблеток снотворные. Однако это недоразумение положило начало нашей крепкой дружбе, несмотря на значительную разницу в годах.

–  Кончай валяться, док, – сказал он, присев на край кровати. – Сегодня грешно разлеживаться. Девятое мая. Давай одевайся, а я, если разрешишь, займусь праздничным завтраком.

Пока я, стоя на кровати, натягивал на себя меховые брюки, свитер, суконную куртку, Канаки поставил на одну конфорку ведро со льдом, на другую большую чугунную сковороду, достал из ящика несколько антрекотов, завернутых в белый пергамент, и брусок сливочного масла. Затем, обвязав шнурком буханку замерзшего хлеба, подвесил ее оттаивать над плитой.

–  Вы, Василий Гаврилович, распоряжайтесь по хозяйству. Будьте как дома. Пойду принимать водные процедуры, – сказал я, втискивая ноги в унты, которые за ночь на морозе превратились в деревянные колодки.

–  Смотри не превратись в сосульку, а то не ровен час оставишь экспедицию без доктора, – отозвался Канаки.

Обернув шею махровым полотенцем, сжимая в руке кусок мыла, я выскочил из палатки. Ну и холодина. Наверное, градусов тридцать. И ветер. Промораживает до костей. Умывальником служил длинный пологий сугроб, образовавшийся с подветренной стороны палатки. Я торопливо сгреб охапку пушистого рыхлого снега и начал так неистово тереть руки, словно решил добыть огонь трением. Сначала сухой промороженный снег не хотел таять. Мыло отказывалось мылиться, но я продолжало умывание, пока во все стороны не полетели бурые мыльно-снежные брызги. Следующая охапка снега – на лицо. Оно запылало, словно обваренное кипятком. Не снижая скорости, я растерся полотенцем и пулей влетел обратно в палатку. Уф-ф, до чего же здесь хорошо. Теплынь. От аромата жаренного с луком мяса рот наполнился слюной.

Борис уже оделся и усердно помогал Гаврилычу накрывать на стол, на котором стояла тарелка с дольками свежего лука, нарезанная по-мужски крупными кусками копченая колбаса и запотевшая бутылка без этикетки.

Скрип снега возвестил о приходе нового гостя. Это был Володя Щербина. В недавнем прошлом лихой летчик-истребитель, о чем красноречиво свидетельствовали четыре ордена Красного Знамени, он не сразу отважился перейти в "тихоходную" авиацию. Все решила случайная встреча с известным полярным летчиком Л. Г. Крузе. Полгода спустя он уже сидел за штурвалом полярного Си-47.

–  Здорово, братья славяне! С праздником! А вот это, так сказать, мой личный вклад в общее дело, – сказал он, доставая из глубокого кармана кожаного реглана бутылку армянского коньяка. – Сейчас народ еще подойдет. Весь наш экипаж, не возражаете? – Он присел на банку из-под пельменей, расстегнул реглан и... задремал. Сказалась усталость от напряженных полетов последних дней.

Тем временем Борис успел перелить воду, полученную из растаявшего льда, из ведра в большую кастрюлю, вскрыть банку с пельменями. Когда вода в кастрюле забурлила, он, нагнув край банки, стал аккуратно сыпать закаленные морозом каменно твердые шарики пельменей. Все нетерпеливо поглядывали на кастрюлю, из которой доносилась глухая воркотня.

Наконец Борис снял крышку, выпустил на волю столб ароматного пара, помешал ложечкой, принюхался и, глубокомысленно хмыкнув, заявил, что "пельмень всплыл и можно начинать".

–  Сейчас мы еще строганинки организуем, – сказал Щербина, поднимая с пола сверток, в котором оказалась отличная крупная нельма. Скинув реглан, он извлек из кожаных ножен матово поблескивавший охотничий нож с красивой наборной рукояткой из плексигласа, уткнул закаменевшую на морозе рыбину головой в рант ящика и пилящим движением снял тонкий слой кожи с мясом.

–  Ну как? Пойдет?

–  Толстовато, сынок, – критически заметил Канаки. Уж он-то знал толк в этом деле и за свои многолетние скитания по Арктике съел строганины больше, чем мы все, вместе взятые.

–  Виноват, исправлюсь, – сказал Володя, и следующая полоска, тонкая, полупрозрачная, завилась, словно древесная стружка.

Пока Щербина строгал нельму, я извлек из кухонного ящика бутыль с уксусом, пачку черного перца, банку горчицы. Налил полную тарелку уксуса, добавил две столовые ложки горчицы, от сердца насыпал перца и, тщательно размешав, торжественно поставил адскую смесь для макания строганины в центр стола.

–  Вот это воистину по-полярному. Тебя, док, ждет яркое кулинарное будущее. (Увы, время показало, что Канаки не ошибся.) К такой закуске не грешно налить по двадцать капель.

Мы подняли кружки. За стеной послышался звук шагов. Кто-то подбежал к палатке.

–  Эй, в палатке! Доктор дома?

–  Дома. Заходи погреться, – отозвался я, обильно посыпая свою порцию пельменей черным перцем.

–  Давай быстрее к начальнику. Кузнецов срочно вызывает.

–  Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – недовольно пробурчал Канаки. – И чего им там неймется в праздник?

–  А может случилось что? – осторожно предположил Рожков.

–  Случилось не случилось, а идти надо, – сказал я, поднимаясь и нахлобучивая на голову мохнатую шапку. – Начинайте пока без меня.

Палатка штаба была недалеко, но пока я добежал до нее, меня охватило смутное чувство тревоги: неужели действительно случилась авария? Надо сказать, все эти месяцы я жил в состоянии постоянного внутреннего напряжения. Это чувство гнездилось где-то глубоко в подсознании: читал ли я книгу, разрубал ли снег на взлетной полосе, отогревался в спальном мешке, беседовал ли с ребятами в минуты отдыха или долбил лунку в ледяной толще. Здесь, в самом центре Северного Ледовитого океана, за тысячи километров от Земли я был единственным врачом, и ответственность за благополучие, здоровье, а может быть, и жизнь товарищей по экспедиции тяжким грузом лежала на моих едва окрепших плечах.

Правда, до сегодняшнего дня моя медицинская практика была довольно скромной. У одного разболелось горло, другой порезал руку, у третьего случился приступ радикулита. Иногда, стеная от зубной боли, заходил какой-нибудь "полярный волк" и, держась за щеку, с ужасом взирал на кипящие в стерилизаторе кривые щипцы. Но кто знает, что случится завтра. Ведь Арктика может преподнести самый неожиданный сюрприз. И тогда... Не хотелось думать, что тогда. Хорошо, если льдина, на которой очутится пострадавший экипаж, будет ровной, без трещин и торосов, и самолет, вылетевший на помощь, сможет совершить посадку. А если не самолет? Впрочем, на этот случай в тамбуре моей палатки-амбулатории, тщательно укрытые брезентом, лежали две сумки. Одна с парашютами – главным и запасным, – уложенными еще в Москве, другая – медицинская-аварийная, с хирургическими инструментами в залитом спиртом стерилизаторе, бинтами и медикаментами. Так что, если бы потребовалось, я был готов немедленно вылететь на помощь и прыгнуть на льдину с парашютом.

Потоптавшись у входа, чтобы перевести дух, я приподнял откидную дверь, обитую из десятка узких реек, окрашенных голубой краской, и решительно шагнул через высокий порожек.

Штабная палатка была просторной, светлой. Четыре пылающие конфорки излучали приятное тепло. Пол был застелен новыми  оленьими  шкурами.  Их  еще  не  успели  затоптать,  и коричневый мех был пушистым, отливал блеском. Вдоль стенок располагались койки-раскладушки, по три с каждой стороны. У первой, слева от входа, стоял на коленях мужчина в толстом, ручной вязке коричневом свитере, меховых брюках и собачьих унтах с белыми подпалинами. Круглое, смугловатое лицо, изрезанное глубокими морщинами. Короткий ежик черных, с густой проседью волос придавал ему спортивный вид. Перед ним на брезенте, постеленном поверх спального мешка, валялись детали разобранного киноаппарата. Одну из них он держал в руке, тщательно протирая ослепительно белым куском фланели. Это – главный кинооператор экспедиции Марк Антонович Трояновский. Его имя стало известным еще в тридцатых годах, когда весь мир увидел кинокадры, снятые молодым кинооператором Союзкино во время исторического похода ледокола "Сибиряков" через шесть полярных морей{22}.

Спустя пять лет, 21 мая 1937 года, он в числе первых тридцати смельчаков высадился на дрейфующей льдине у Северного полюса, увековечив на пленке подвиг советских полярников. А сегодня он с другим кинооператором, Евгением Яцуном, ведет кинолетопись нашей экспедиции. И, надо честно признаться, многие из нас норовят "случайно" попасть на прицелы их кинообъективов.

Услышав стук откидной дверцы, Трояновский повернул голову, улыбнулся и, сказав "Привет, доктор", как-то заговорщицки подмигнул. Это было совсем не похоже на Марка, обычно весьма сдержанного и даже несколько суховатого. Однако именно поэтому я вдруг сразу успокоился: ну не станет же Трояновский улыбаться, если случилось что-то серьезное. Оглядевшись, я увидел, что в палатке довольно много народу. На одной из раскладушек, расстегнув коричневый меховой реглан, Михаил Васильевич Водопьянов, один из первых летчиков – Героев Советского Союза, что-то вполголоса оживленно рассказывал Михаилу Емельяновичу Острекину – заместителю начальника экспедиции по научной части. Присев на корточки перед газовой плиткой, колдовал над чайником штурман Вадим Петрович Падалко, которого многие побаивались за острый язык.

Начальник экспедиции Александр Алексеевич Кузнецов сидел в дальнем конце палатки, склонившись над картой. Темно-синий китель морского летчика с золотыми генеральскими погонами ладно сидел на его атлетической фигуре. На вид ему было лет сорок пять – пятьдесят. Но его моложавое, обветренное лицо и ярко-синие глаза странно контрастировали с густыми, слегка вьющимися совершенно седыми, с желтизной волосами. Ходил он всегда каким-то присущим ему уверенным шагом, придававшим особую весомость его походке. И при всей мужественности и решительности облика говорил он никогда не повышая голоса. Никто никогда не слышал, чтобы он изменил своей привычке, даже распекая подчиненного. Видимо, поэтому полярные летуны между собой называли его "тишайшим". Он пришел в Арктику еще в войну, командуя авиацией Северного Флота, а в 1949 году был назначен начальником Главного управления Северного морского пути.

Карта Центрального Полярного бассейна, лежавшая перед Кузнецовым, занимала два сдвинутых стола. Она вся была расцвечена красными флажками, квадратиками, пунктирами, перекрещивающимися линиями и еще какими-то другими многочисленными значками.

Рядом с Кузнецовым с толстым красным карандашом в руке главный штурман экспедиции Александр Павлович Штепенко – небольшого роста, сухощавый, подвижный, с золотой звездочкой Героя Советского Союза на морском кителе. Это он в составе первых боевых экипажей в августе 1941 года вместе с Водопьяновым летал бомбить Берлин. А в 1942 году вместе с летчиком Э. К. Пуссепом возил через Атлантику в Соединенные Штаты правительственную делегацию. Это о нем говорили в шутку однополчане: "...как в таком маленьком и столько смелости". У края стола пристроился помощник начальника экспедиции по оперативным вопросам Евгений Матвеевич Сузюмов. Он что-то быстро записывал, время от времени проводя рукой по гладко зачесанным назад черным с сединой волосам. К Сузюмову я с первых дней экспедиции испытывал особую дружескую симпатию, и, кажется, это было взаимным. Я пристально смотрел на него, надеясь прочесть в его глазах ответ на волновавший меня вопрос. Но он продолжал невозмутимо писать, словно и не замечая моего прихода. Я хотел доложиться о своем прибытии, как вдруг Кузнецов поднял голову.