Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

"Дорогой Виталий Георгиевич! Наша научная группа проводит в настоящее время важные исследования, вызванные вспышкой гельминтоза среди полярников. Как известно, источником этого заболевания является сырое мясо арктических животных – белых медведей, нерпы и ряда сортов рыб, зараженных различными видами гельминтов, особенно широким лентецом (Diphillobotrum latun) и трихинами (Trichinella spiralis).

Заражение происходит при использовании в пищу "строганины" – сырого замерзшего мяса, считающегося в Арктике деликатесом, а также при контактах с собаками, которые также являются носителями этих паразитов (по американским данным, процент зараженности превышает 66,5%.). Поскольку участники высокоширотной экспедиции в основном жители средней полосы, весьма важно выявить, имеются ли среди них случаи глистных инвазий. Это представляет большой научный и практический интерес. Поскольку Вы являетесь единственным представителем медицины в экспедиции, прошу Вас принять посильное участие в этой важной и актуальной работе. С этой целью необходимо собрать пробы кала у всех участников экспедиции, упаковать их в металлические емкости (можно использовать тщательно отмытые консервные банки), утеплить и с попутным самолетом отправить в Тикси в адрес Экспедиции Института коммунальной гигиены. Ваша работа войдет в комплексный отчет института в качестве самостоятельного раздела.

С глубоким уважением профессор Мац.

P.S. Если Вам потребуется для работы книга профессора Заварзина "Глистные инвазии" – сообщите. Пришлю с первой оказией".

Весьма лестное предложение. И какой молодой врач не мечтает стать служителем науки, поставив свое имя рядом с корифеями? Актуальность работы не вызывала сомнения: об этом мне было доподлинно известно из литературы об Арктике. Но внутренний голос мне шептал: а вдруг это розыгрыш, и тогда я погиб. Вот уж когда отольются все мои "покупки", какую бурю восторга вызовет моя "научная деятельность". Однако, "обсосав" возникшую проблему со всех сторон, я пришел к выводу, что письмо не может быть подделкой. Да и кто смог бы соорудить столь хитрый документ, коли вокруг на тысячи километров не было не только ни единого врача, но даже фельдшера? Особенно убедительным был посткриптум о книге Заварзина.

Ладно, решил я, пожалуй, соглашусь, но осторожность не помешает. Пошлю-ка я радиограмму в Тикси. Пусть Мац подтвердит предложение. С этими мыслями я набросал текст радиограммы в Тикси и, накинув "француженку", потопал в соседнюю палатку к радистам.

–  Привет труженикам эфира!

–  Привет, док. С чем пожаловал? Присаживайтесь к столу.

–  Спасибо. Но я на минутку. Мне бы радиограммку отбить в Тикси.

Из-за полога, где размещались шифровальщики, высунул голову Валентин Костин. Он прочел радиограмму и, покачав головой, спросил:

–  А где виза?

–  Какая виза?

–  Кузнецовская. Без нее не имею права. Закон – тайга. Сам понимаешь.

–  Счас схожу. Будет тебе и виза, и белка, и свисток.

Я помчался в штабную палатку. Палатка штаба была вдвое просторней наших, но зато и холоднее. В центре на двух составленных вместе столах лежала огромная карта Центрального полярного бассейна, над которой склонились начальник экспедиции

Александр Алексеевич Кузнецов в своем неизменном синем генеральском кителе и накинутой поверх меховой безрукавке и главный штурман Александр Павлович Штепенко. На походной койке под иллюминатором о чем-то беседовали Водопьянов и ученый секретарь экспедиции Евгений Матвеевич Сузюмов.

–  Разрешите, Александр Алексеевич?

–  Как дела, доктор? Больные, что ли, появились? – сказал Кузнецов.

–  С больными все в порядке. Их просто нет. Я бы хотел радиограмму завизировать.

Кузнецов взял бланк, внимательно прочел и вдруг заулыбался.

–  Никак не могу завизировать. Вы, кажется, письмо получили?

–  Так точно, – отчеканил я. – Предлагают интересное исследование.

–  Должен вас разочаровать. Вас ловко разыграли, – сказал, усмехнувшись, Кузнецов.

–  Не может быть, – уверенно заявил я.

–  Даже очень может быть, поскольку я знаю авторов.

Крыть было нечем. Я постоял несколько секунд, смущенно переминаясь с ноги на ногу, и, сказав упавшим голосом: "Разрешите идти?" выбрался из палатки.

Ну и ну. Так влипнуть. Но кто? Кто так блестяще подготовил это послание? А ведь я было начал даже присматривать банки, лежавшие рядом с палатками. Ответ на мучивший меня вопрос я получил только через полгода. Авторов было двое: Водопьянов и Сузюмов. Помимо присущего им обоим чувства юмора (которого было бы недостаточно) Евгений Матвеевич, как оказалось, в молодости был... ветеринарным фельдшером. Именно ему принадлежали тонкости вроде латинских наименований паразитов и книги Заварзина в постскриптуме. Ежели бы не секретность, остановившая мою радиограмму, я бы погиб. Сценарий всех событий был продуман до тонкостей, начиная от добровольного приношения в мою палатку пустых банок и кончая шумом, который должен был поднять летчик, которому я бы попытался передать ценный груз.

– Да, в Арктике надо было держать ухо востро! – закончил я свой рассказ под дружный хохот. Не успели смолкнуть раскаты смеха, как, отшвырнув полог, в палатку ворвался Костя Курко, размахивая листиком радиограммы.

–  Бояре, танцуйте! Телеграмма от Мазурука: "Сижу на Врангеле. Собираюсь вылететь к вам на льдину. Сообщите состояние аэродрома".

От дружного "ура" вздрогнула палатка.

Илью Павловича знали все. Одни понаслышке, как знаменитого участника высадки экспедиции И. Д. Папанина на Северный полюс, командира одного из самолетов АНТ-6, удостоенного звания Героя Советского Союза, другие лично, как блестящего полярного аса, облетавшего Арктику вдоль и поперек, и прекрасного душевного человека. Это он, один из первых липецких комсомольцев, ушел в авиацию, поступив в Ленинградскую военно-теоретическую школу Военно-Воздушных Сил. В 1935 году в честь 10-летия Сахалина он один, без штурмана совершил смелый перелет на самолете Р-5, за четверо суток преодолев расстояние от Москвы до Сахалина. Уже в первую неделю Великой Отечественной войны бомбардировщик Ил-4 под его командованием обрушил бомбовый удар на фашистскую базу в Фаренгерд-фьорде. Но на обратном пути его самолет, перехваченный истребителями противника, был сбит, и он, единственный оставшийся в живых из членов экипажа, выдержал многочасовое плаванье среди волн холодного Баренцева моря. Едва оправившись от ран, он получил ответственное задание возглавить перегон американских самолетов по воздушному мосту Фербенкс (Аляска)-Чукотка-Колыма-Якутия-Красноярск. Это была гигантская 6500-километровая трасса над безлюдными просторами Арктики и Сибири, через горы, тундру и тайгу, скованные 60-градусными морозами, без точных карт, а зачастую и радиокомпасов, отсутствовавших на истребителях, руководствуясь скудными метеоданными редких метеостанций и пеленгаторных пунктов.

За два года по трассе, ставшей известной как "Линия Мазурука", советские Военно-Воздушные Силы пополнились более чем семью тысячами самолетов-истребителей Р-39 "Аэрокобра" и Р-40 "Китти-Хаук", бомбардировщиков А-20 "Бостон", бомбардировщиков Б-25 "Митчелл" и транспортных "Дугласов" Си-47. Война закончилась, и Мазурук снова сел за штурвал полярных самолетов: 20 тысяч часов в воздухе, 254 посадки на льды океана – это был своеобразный рекорд прославленного летчика. О его высочайшем летном мастерстве свидетельствовал мандат под номером 01/354, выданный начальником Главного управления Гражданского воздушного флота Г. Ф. Байдуковым пилоту первого класса И. П. Мазуруку, которому предоставлялось "право принимать решение на вылеты, прилеты и маршрутные полеты на самолетах НИИ ГВФ при проведении испытательской работы независимо от существующих минимумов погоды".

Но едва стихли радостные восклицания, как всегда практичный Комаров сердито сказал:

– Ну что вы раскричались? Аэродрома-то нет. Я с Гудковичем вчера обошел все окрестности – так ни одной приличной льдины мы так и не нашли.

Тут же Сомов распорядился завтра с утра разбиться на группы по два-три человека и отправиться на поиски подходящей льдины.

Однако погода вмешалась в наши планы, и мы так и просидели в палатках целые сутки, пережидая пургу, которая разразилась столь некстати. Только к двум часам следующего дня внезапно прояснилось, и сквозь караван туч проблеснуло солнце. Еще тусклое, холодное, оно медленно высунуло свой багровый диск из-за облака, и все мгновенно окрасилось в розовые тона – высокие сугробы, наметенные вокруг лагеря, изломанные горбы ледяных хребтов и лохматые тучи, нахлобученные на дальние торосы.

Сомов собрал всех в нашей палатке-камбузе.

–  Надо искать подходящее место для аэродрома, – сказал он, нервно разминая папиросу. – Прошу, друзья, не забывать, где мы находимся. Оденьтесь потеплее, а вы, доктор, выдайте каждому на всякий случай по пять плиток шоколада и пачке галет. Поначалу особенно далеко от лагеря не уходите. Не хватает нам еще, чтобы кто-нибудь заблудился. А вы, Николай Алексеевич, – обратился он к Миляеву, – дайте каждой группе по компасу и объясните, как ходить по азимуту. Это будет дополнительной гарантией безопасности похода.

Наша группа в составе Воловича, Курко и Гудковича направилась на юго-восток. Встречный ветер заставлял то и дело поворачиваться спиной, чтобы отдышаться и оттереть замерзающее лицо. Костя Курко, которому не раз во время работы на полярных станциях приходилось бродить по тундре, предложил делать короткие переходы, предварительно наметив какой-нибудь заметный ориентир: характерную гряду торосов, причудливый ледяной холм. С час мы брели по прямой, пока не добрались до высокого, похожего на сопку холма.

–  Давайте взберемся на него и осмотрим окрестности, – сказал Гудкович и полез первым, то и дело соскальзывая с его ледяного склона. Мы последовали за ним.

Открывшаяся перед нами картина была безрадостной. Повсюду куда хватало глаз простирались перемолотые, искореженные сжатиями ледяные поля. Местами разводья уже покрылись молодым ледком, казавшимся на белоснежном фоне уродливыми черными заплатами.

Спустившись с нашего наблюдательного пункта, мы направили свои стопы к северу, где примерно в километре от нас виднелась высокая гряда торосов. Подойдя поближе, мы с удивлением обнаружили, что это не привычные взгляду торосы, которых мы насмотрелись в районе старого лагеря. Это было какое-то хаотическое нагромождение гигантских глыб. Что это? Остатки айсберга, принесенного откуда-то от Канадского архипелага, или следы чудовищной битвы между полями многолетнего пака? Наших познаний в гляциологии оказалось недостаточно, чтобы ответить на этот вопрос. Будь с нами Ваня Петров или Гурий Яковлев, они бы быстро разобрались, что к чему.

Солнце и ветер основательно поработали над льдинами, сгладив их резкие очертания, отполировав лед до прозрачной голубизны. Прямо перед нами зиял просторный портал, от которого в глубь нагромождения уходил неширокий коридор. Куда он ведет? Любопытство пересилило осторожность. Чтобы не заблудиться, Костя на всякий случай привязал к торчащей у входа льдине кончик шпагата, обнаруженного в кармане. Мы не без опаски перешагнули "порог" и углубились внутрь и вскоре оказались в сказочном лабиринте. Призрачно голубели стены, уходившие на высоту пяти-шести метров. Коридор то сужался, и мы с трудом протискивались между стенами, то уходил направо, то сворачивал круто влево. Часа три мы бродили по лабиринту, напоминавшему знаменитый критский. Правда, встретить Минотавра мы не боялись, а нитью Ариадны нам служил шпагат, столь благоразумно использованный Курко. Перебираясь через груды битого льда, проваливаясь в ямы-ловушки, засыпанные пушистым снегом, мы наконец выбрались наружу и оказались на старом бугристом поле.

–  Смотрите, – вскрикнул Костя, – а ведь здесь водятся песцы, – и он показал на бисерную цепочку следов, убегавших к югу. Следы были свежие, чуть припорошенные снегом. Как удалось уцелеть зверьку среди этой пустыни? По всей видимости, от голодной смерти спасала его наша "непросыхающая" свалка отбросов у камбуза.

Не питая никаких надежд, взобрались мы на гребень. И, о чудо, перед нами раскинулось гладкое как стол поле годовалого льда, чуть припудренное снежком. Мы шагами измерили его в длину – 500 метров. Небольшая, вполне приличная полоса, на которую можно посадить Ли-2 и даже Ил-14. Конечно, ей требуется косметический ремонт: надо будет срубить ступеньку сантиметров 15 высотой, растащить верхушку тороса на подходе к полосе. Но это уже мелочи.

Из-за гряды торосов на севере вынырнули две знакомые фигуры. Это Миляев и Петров.

–  Как успехи, бояре? – спросил Курко, яростно оттирая замерзший нос.

–  Порядок, – сказал Петров. – Мы побродили, побродили и наткнулись на отличное поле годовалого льда. Наверное, метров пятьсот в длину, если не больше.

–  Нас тоже можете поздравить, – сказал Зяма. – Мы тоже нашли неплохое поле, и тоже с полтыщи метров.

–  Вот уж не было ни гроша, и вдруг алтын, – просипел Миляев.

–  Все бы хорошо, – заметил Курко, – да уж больно далеко от лагеря.

–  А газик на что? – сказал я и, засунув в рот трубку, глубоко затянулся дымом.

Мы возвращались домой с хорошими вестями. Но после многочасовой "прогулки" мы так промерзли и утомились, что долго не могли согреться ни чаем, ни стопками коньяка, преподнесенного нам в награду за успех Михаил Михайловичем.

На следующее утро, едва рассвело, Комаров в сопровождении Петрова и Гудковича отправился "взглянуть наметанным глазом" на наши находки. А остальные, вооружившись лопатами, занялись ремонтом дороги в старый лагерь. Ее сильно перемело, а ветер превратил надувы в столь плотную массу, что ее не брала никакая лопата. Пришлось возвращаться в палатку за ножовками. Только с их помощью удалось пропилить сугробы.

Стало смеркаться, аэродромщики все не появлялись. Дежурный выпустил три ракеты, но ответного сигнала не последовало. Хотя все были измучены до крайности, беспокойство о товарищах заставило нас подняться на ноги. Мы снова натянули свои обледеневшие шубы и гурьбой двинулись в направлении аэродрома. Вся троица повстречалась в 300 метрах от палаток. Они застыли от ветра и холода, устали и поморозились. Особенно Зяма. Щеки и нос у него побелели и потеряли чувствительность. Пришлось уложить его на койку и долго оттирать их шерстяной перчаткой, пока они не приняли нормальной окраски.

А ночью запуржило. Чтобы не подвергать людей риску, Сомов отменил все наружные работы и посоветовал воспользоваться передышкой и заняться починкой обмундирования, которое изрядно истрепалось, ремонтом приборов и другими хозяйственными делами. Дмитриев принялся чистить карабин, то и дело меняя тряпки, принимавшие коричневую окраску от ржавчины, покрывшей ствол.

Сомов, положив на колени рабочий журнал, что-то писал. Время от времени он откладывал карандаш и, откинув голову, застывал в задумчивости, отрешенным взглядом уставившись в светлый круг иллюминатора. Я принялся приводить в порядок дневник, который запустил со дня "великого торошения".

К вечеру 28 февраля ветер стал понемногу стихать, и 1 марта встретило нас тихой, морозной, солнечной погодой.

Итак, сегодня – первый день весны. Но весна здесь, в центре Полярного бассейна, понятие весьма условное. И не потому, что нет ни набухших почек, ни щебета птиц и прочих приятных признаков пробуждения природы, а потому, что так же холодно, так же пуржит и ломается лед. И все-таки это весна. Яркое солнце уже заставляет сверкать и искриться снег. Но с появлением солнца мне пришлось вспомнить о своих. После ужина я попросил всех задержаться ненадолго.

–  Что, опять будешь витамины раздавать? – съехидничал Комаров, ненавидевший витамины.

–  Не волнуйся, не буду. Хочу маленькую лекцию прочесть.

–  Это о чем же, если не секрет? – поинтересовался Яковлев.

–  О снежной слепоте.

–  Это с чего же ты надумал такую лекцию нам прочесть? – спросил Курко.

–  Солнце появилось, вот и хочу предостеречь всех от неприятных последствий. Так вот, эта самая снежная слепота, или, как она зовется по-научному, "снежная офталмия", не что иное, как ожог слизистой оболочки глаза и его роговицы ультрафиолетовыми лучами солнца, отраженными от кристаллов снега и льда. Поэтому не очень-то любуйтесь сверкающими алмазами, сапфирами и рубинами. Многие жители Арктики давно наслышаны об этой хвори, особенно поражающей глаза в марте-мае месяцах, то есть в период так называемого "сияния снегов". Между прочим это заболевание не раз становилось бичом для путешественников. Помните Дмитрия Стерлигова? Так вот, его отряд вынужден был остановиться, потому что все члены экспедиции заболели снежной слепотой. Каковы же признаки этой болезни? Сначала вы замечаете, что стали плохо различать уровни снежной поверхности. Потом чувствуете "песок" под веками, затем появляется резь в глазах. Начинается слезотечение по поводу и без повода. И наконец, вы слепнете, – я выдержал паузу, – правда, временно, так как попытка раскрыть глаза причиняет сильную боль.

–  И долго продолжается такое состояние? – поинтересовался Никитин.

–  Дня два-три, если правильно лечить. Но лучше все-таки не болеть. Тем более снежной слепоты легко избежать. Надо только носить очки-светофильтры. Как из палатки вышел – так и надевай очки. Однако должен предупредить, что очки надо носить не только в солнечную, но и в облачную погоду.

–  Ну это ты, доктор, загибаешь, – усмехнулся Комаров, – какая же может быть снежная слепота без солнца?

–  Очень даже может, и даже скорей в облачный день, чем в солнечный. А секрет очень прост. В облачный день из-за рассеянного света ропаки и заструги перестают отбрасывать тень и вся снежная поверхность становится однообразно серой. Ничего не различишь. Чтобы не зацепиться за притаившуюся торосину, не угодить в яму, приходится непрерывно напрягать зрение. Глазная щель, естественно, расширяется до предела, и глаз теряет свою естественную защиту от отраженных ультрафиолетовых лучей. А в солнечную погоду вы невольно щуритесь от яркого света и тем непроизвольно защищаете глаза от ультрафиолета.

–  Это все понятно, – сказал Курко, – ты вот лучше расскажи – какие стекла больше годятся для защитных очков?

–  Я, например, разделяю точку зрения своего знаменитого коллеги доктора Старокадомского и предпочитаю всем другим очкам дымчатые. Кстати, адмирал Бэрд заставил всех участников антарктической экспедиции носить очки со стеклами дымчатого цвета. А вот такой полярный корифей, как Стефанссон, считал дымчатые стекла наихудшими для работы в Арктике, предпочитая им янтарные. По его мнению, в таких очках хорошо различимы многочисленные неровности снежного покрова, не заметные невооруженному глазу. Однако в яркие солнечные дни он рекомендовал носить очки со стеклами зеленого цвета.

–  Но ведь очки – это изобретение относительно недавнего времени, – сказал Никитин, – а снежная слепота известна с незапамятных времен. Как же тогда защищались от снежной слепоты?

–  Кто как мог. Например, Ф. П. Врангель и участники его экспедиции завешивали глаза черным крепом; экипаж Джорджа Де Лонга защищался сетками из конского волоса; Фритьоф Нансен перед знаменитым переходом через Гренландию предусмотрительно запасся красными и синими шелковыми вуалями; Роберт Пири во время санных путешествий к Северному полюсу пользовался для этой цели кусочками меха, а Руал Амундсен снабдил всех участников штурма Южного полюса кожаными повязками с узкими прорезями. Северные народы, которым издавна была известна эта болезнь глаз, защищали их с помощью пластинок из дерева или моржовой кости, с дырочками или узкими щелками.

–  Ты лучше скажи, если я заболею, чем ты меня вылечишь? – спросил Яковлев, давно уверовавший в мои врачебные способности после исцеления от пневмонии.

–  Раньше слепоту лечили довольно зверскими методами: нюхательным табаком, спиртовой настойкой опия. Если кто у нас заболеет, то ему придется полежать два-три дня в палатке с холодными примочками и темной повязкой на глазах. Закапаю я ему альбуцид. В общем, вылечу. Но очки, Михал Михалыч, надо всем носить в обязательном порядке.

Не знаю, насколько убедительной была моя лекция, однако на следующий день все нацепили темные очки и при встрече со мной разводили руками: видишь, мол, как добросовестно выполняем твои рекомендации.

Глава XXIII ДНЕВНИК (продолжение)

2 марта.

Подул сильный юго-восточный ветер, и лед немедленно отреагировал: трещина на дороге в старый лагерь разошлась на восемь метров, хоть переплывай ее на клиперботе. За одни сутки мы уплыли на север аж на 18 километров. Правда, до Северного полюса нам даже с такой скоростью не доплыть. Сегодня все порадовались за гидрологов. Впервые после длительного перерыва они опустили трал на 3300 метров и были приятно поражены обилием выловленной живности. Вот вам и утверждение, что фауна Центральной Арктики крайне бедна. Возможно, что их ждет еще много неожиданностей, поскольку началась очередная 15-суточная станция.

Когда палатка пустеет, я приступаю к своим осточертевшим обязанностям кока. Оленье мясо на исходе, да и запас других продуктов основательно поредел. О вкусностях пришлось позабыть, и я каждый раз лихорадочно листаю поваренную книгу, ища блюда попроще. Благо разных круп пока предостаточно. Я поставил вариться на плитку суп из мясных консервов, принес оттаивать несколько банок рыбных консервов неизвестного содержания из-за отсутствия этикеток и, усевшись на койку, предался размышлениям. Вроде бы прошло всего полгода, а сколько событий, сколько впечатлений! Я чувствовал, как внутренне изменился за эти месяцы. Стал по-иному оценивать людей и их поступки, как-то по-иному понимать и ценить жизнь, воспринимая ее в каком-то новом, непривычном измерении. Научился, говоря словами поэта У. Блейка:

В одном мгновеньи видеть вечность,

Огромный мир – в зерне песка,

В единой горсти – бесконечность

И небо в чашечке цветка.

Мои философские рассуждения прервал приход Дмитриева.

–  Доктор, нальешь стопарик женьшеня, тогда первым узнаешь потрясающую новость.

–  Давай не томи, рассказывай, а за стопкой не постою.

–  Так вот, слушай. Операция по снятию станции начнется в апреле. Руководить ею будет Илья Мазурук.

Вот это новость!

3  марта.

Мазурук кружит где-то в районе мыса Челюскин и сообщил радиограммой, что при первой возможности прилетит к нам на станцию. Просит хорошенько подготовить полосу для приема самолета на колесах.

Отложив все несрочные работы, мы скопом двинулись на аэродром. Неподалеку от лагеря Яковлев с Петровым обнаружили обширное разводье, покрытое ровным молодым льдом толщиной почти 50 сантиметров. По их утверждению, с которым согласился Комаров, этого вполне достаточно, чтобы принять тяжелый Ил-14.

Уже поздно вечером пришла наконец долгожданная радиограмма: "Завтра в 3 часа 50 минут по МСК буду у вас. Мазурук".

4  марта.

Полночи мы трудились на аэродроме, наводя марафет, то и дело поглядывая на небо: не портится ли погода? Но она не подвела. Небо было чистым, безоблачным, и лишь легкий ветерок весело носился по полосе, подметая снежную пыль.

Спозаранку мы с Костей Курко отправились на аэродром. Но оказалось, что мы не первые. Там уже развил бурную деятельность Комаров, вновь ощутив себя начальником аэродрома. Снова и снова заставлял он своих помощников то засыпать снегом обнаруженные ямки, то сковыривать небольшие, ставшие торчком льдинки. Наконец кто-то заорал во весь голос:

–  Летит!!!

–  Зяма, зажигай шашку! – скомандовал Комаров. Гудкович воткнул в отверстие шашки толстую специальную спичку, и столб густого черного дыма, свиваясь в кольца, поднялся к небу. Мазурук пронесся над куполами палаток, а мы прыгали от радости, подбрасывая кверху шапки. Машина пошла на посадку и, легко коснувшись колесами льда, покатила по полосе. Развернувшись, Мазурук зарулил на стоянку, где маячила фигура Комарова с красными флажками в руках. Один за другим члены экипажа высыпали на лед, а мы побежали навстречу. Мы тискали друг друга в объятиях, целовались, что-то пытались рассказывать, перебивая друг друга. Нам пихали в руки какие-то свертки, яблоки, еще теплые булки, хлопали по спине, не зная, как выразить обуревавшие их теплые чувства. К сожалению, свидание оказалось недолгим. Ледовая обстановка вокруг лагеря внушала опасения – слишком уж много было свежих разводий, – и Мазурук решил не задерживаться.

–  Не журитесь, – повторял он, добродушно улыбаясь, – скоро опять прилечу, тогда и лагерь осмотрю, и докторский обед попробую, а сейчас не стоит рисковать.

Закрутились винты. Мазурук, открыв остекление кабины, приветственно помахал рукой. Самолет разбежался и, проскочив над самыми торосами, ушел в небо, оставив на льдине одиннадцать радостно бьющихся сердец, гору писем, журналов, две свиных туши, мешок свежего лука, два десятка нельм, четыре бутылки шампанского и свежие булочки – личный презент экипажа. Но бочка меда редко бывает без капли дегтя. Комаров, разряжая ракетницу, не удержал курка и ракета попала прямо ему в ладонь. К счастью, толстый мех рукавицы спас его от серьезных неприятностей. Он отделался легким испугом, синяком во всю ладонь и небольшим ожогом, а я обзавелся новым пациентом.

8 марта.

–  Сегодня восьмое марта, – сказал Миляев, – это самый шумный женский день в моей жизни.

Метрах в ста от палатки с громким треском лопнула льдина и разошлась метров на десять. Но то ли яркое солнце, то ли весеннее настроение, то ли прилив бодрости, вызванный прилетом Мазурука, то ли привычка, но это событие не вызвало никаких эмоций, кроме шуток.

Однако жизнь в нашей палатке-камбузе становится просто невыносимой. От непрерывно парящих кастрюль, подтекающих газовых редукторов и кухонного чада здесь нечем дышать и приходится время от времени выскакивать на улицу поглотать свежего воздуха. Я-то в общем уже адаптировался к подобной обстановке, но каково Сомову и Яковлеву? Они молча переносят муки, выпавшие на их долю, а глядя на них, помалкивает и Дмитриев.

9  марта.

К северу от лагеря, метрах в 75, ночью образовалось разводье, а на северо-востоке опять загудело. Лед перешел в наступление. Грохот то нарастает, то, чуть утихнув, возобновляется с новой силой.

На глазах растут гряды торосов. И невольно задумываешься: а не придется ли снова удирать? Стих ветер. Температура повысилась до -25°. Небо очистилось от туч, засияло солнце, и мы почувствовали настоящую весну, несмотря на тревоги, вызванные новой подвижкой полей.

10  марта.

Чтобы окончательно не угореть, я поднимаю откидную дверь, и в палатку вместе с клубами холодного пара врывается солнечный луч. Он заливает ярким светом койки, развешанные куртки и унты, пробирается по лохматым, отсыревшим шкурам, в самые затаенные уголки и вдруг вспыхивает в стеклах четырех бутылок шампанского – подарка Мазурука.

11  марта.

Подвижки льда не прекращаются, вызывая в нас неуверенность в завтрашнем дне. Кажется, пора подыскивать новую подходящую льдину, которая послужит нам убежищем на случай очередной катавасии. Пользуясь ясной солнечной погодой, мы ежедневно уходим из лагеря в поисках надежной льдины, пригодной для постройки аэродрома. Но наши поиски, кроме разочарования, ничего не приносят. Старый аэродром перемолот до неузнаваемости, а новый, на котором мы принимали самолет Ильи Павловича, за одну ночь сломало и обломки разнесло в разные стороны.

В общем, сказка про белого бычка. Опять со всех сторон торосит. Потрескивает лед под ногами. Даже всезнающий, всеведущий Яковлев не может дать гарантию, что лед не разверзнется под палаткой.

После некоторого перерыва, вызванного февральскими событиями, мы вновь отдаем регулярную дань гигиене: моемся, чистимся, бреемся. Бородачи, к которым принадлежу и я, стали тщательно подстригать свои бороды. Но вид у нас все-таки очень затрапезный. Из протертых местами брюк торчат клочки меха, швы на куртках расползлись, унты стерлись до ранта, свитера почернели от копоти, растянулись и посеклись. О моем костюме и говорить нечего. Он так просалился и прокоптился, что стал водонепроницаемым. Миляев утверждает, что мне не страшно никакое разводье, ибо я просто не могу в нем утонуть.

Щетинин занемог. Ангина. Я пичкаю его лекарствами, заставляя по сто раз на день полоскать горло.

И все же весна есть весна. Это особенно чувствуют щенки. Они носятся вокруг палаток, играют с консервными банками, гоняются друг за другом, методично покрывая снег вокруг лагеря желтыми кружевами. Воздух напоен солнечным светом. Все вокруг искрится, блестит, переливается, на южных скатах палаток снег полностью стаял, обнажив изрядно выгоревший, но пока еще сохраняющий прочность кирзовый тент. Гидрологи развили кипучую деятельность. Взорвав лед, они приготовили вторую лунку и теперь в шесть рук (две из них Сашиных) стараются наверстать упущенное в результате обрушившихся на нас разломов и торошений.

А сегодня природа преподнесла нам еще одно любопытное зрелище. На небе, чуть подернутом перистыми облаками, появилось сразу четыре ложных солнца.

Ложные солнца – это всего лишь одно из своеобразных оптических явлений, наблюдаемых в Арктике. Они вызваны отражением лучей от горизонтальных граней ледяных кристаллов, плавающих в воздухе. Поскольку кристаллы отличаются многообразием форм и различным расположением в пространстве, они возникают то в виде огромного радужного кольца вокруг солнца, внутренняя сторона которого наиболее ярка и окрашена в красноватый цвет, а внешняя может быть желтоватой, зеленоватой или сине-фиолетовой, то в форме вертикальных, сверкающих столбов или крестов, то в виде ложных солнц, которые мы с интересом наблюдали сегодня.

12  марта,

С утра Сомов с Никитиным, чтобы наверстать упущенное, решили пробить во льду еще одну лунку, чтобы продолжить одновременно гидрологические исследования в двух точках. Они долго долбили лед, с трудом поддававшийся ломам и пешням. Наконец к вечеру шурф был готов. Никитин заложил обмотки аммонала и поджег бикфордов шнур. Грохнул взрыв, фонтан ледяных осколков, смешанных с водой, взметнулся к небу. Широкое жерло лунки заполнилось черной водой. Призвав на помощь Дмитриева и Гудковича, они довольно быстро расширили отверстие, настелили доски и, установив лебедку, опустили в океан первую гроздь батометров. Тем временем Миляев возвел из снежных кирпичей новый астрономический павильон и, дождавшись, когда солнце выползло из-за туч, определил координаты станции. Оказалось, что мы, наконец, пересекли 81-й и продвинулись к северу еще на 34 минуты.