Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Поздно вечером, когда я вернулся в свое жилище и, забравшись в спальный мешок, задремал, палатка неожиданно содрогнулась от сильного толчка. Со стола попадали кружки, книги, банки с лекарствами. С грохотом шлепнулся на пол тяжелый стерилизатор с инструментами. Нас словно выдуло из спальных мешков. На ходу натягивая шубы, мы выбрались наружу.

Нас встретили удары ветра, завывавшего на все лады. Но сквозь эти ставшие привычными звуки с юга явственно слышались подозрительные трески и покряхтывания.

–  Пошли посмотрим, – сказал Гудкович, зажигая фонарь. Закрываясь от ветра, мы прошли с полсотни шагов, когда яркий луч фонаря выхватил из темноты груду шевелящегося льда. Там, где еще вчера простиралось ровное поле, шевелилась груда сторошенного льда, напоминавшая спину чудовищного доисторического ящера. Льдины налезали друг на друга, хрипели, стонали и вдруг, словно обессиленные, замирали, вывернув к небу свои искореженные бока. Но, как показал осмотр, в котором приняли участие еще трое любопытных, наша льдина, по счастью, оказалась целехонькой.

12 ноября.

Пурга работает по полной программе. Потоки снега несутся, как в аэродинамической трубе. В двух шагах ничего не разглядеть, да и сделать эти шаги можно только на карачках. Стоит приподняться, как ветер сшибает с ног. Преодолев полосу препятствий, отделявших меня от камбуза, я попытался приподнять откидную дверь, но не тут-то было. Огромный надув плотно закрыл вход в спасительное убежище. Разыскав в темноте лопату, торчащую у входа, я с остервенением накинулся на сугроб.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем мне удалось проникнуть внутрь. Но зато какое блаженство оказаться под защитой надежных палаточных стен. Я торопливо зажег все конфорки и, сбросив на пол промороженную шубу, с чувством блаженного покоя окунулся в теплые потоки воздуха. Согревшись, я принялся за привычную работу. К счастью, все необходимые продукты накануне я принес со склада и теперь принялся резать, шинковать, открывать банки с консервами, то и дело похваливая себя за предусмотрительность. Поставив оттаивать побелевшие от инея антрекоты, развесив под потолком на веревочках замерзшие буханки хлеба, я нарубил оленины и поставил вариться на плитку. Полистав свой кулинарный талмуд, я решил удивить моих едоков настоящим украинским борщом. И хотя это был первый борщ в моей биографии, я не сомневался в успехе, ибо твердо следовал совету Водопьянова – мяса должно быть больше, чем воды. Выждав, когда мясо проварилось, я набухал в кастрюлю свежего картофеля, сухого лука, моркови, добавил томат-пасты и сунул пару стручков красного перца. Борщ выглядел весьма аппетитно. Его бордовая поверхность отливала узорами жира, сквозь которые, словно рифы, проглядывали сочные мослы. Наконец все собрались за столом, принюхиваясь к ароматному, клубившемуся над кастрюлей пару.

Скрестив руки на груди, я нетерпеливо ждал заслуженных похвал. Как вдруг Комаров, покопавшись ложкой в борще, выудил какой-то продолговатый предмет.

–  А це где таке? – ехидно вопросил он, подняв свою находку над тарелкой. Разглядев ее, я ахнул. Бирка. Видимо, эта проклятая фанерка, на которой писали вес и сорт оленины, примерзла к туше, замаскировавшись инеем.

Меня попытался спасти Яковлев.

–  Подумаешь, бирка. Невидаль какая, – сказал он, добродушно хохотнув, – может, это у доктора особое блюдо – "борщ с биркой". И кстати, очень даже неплохое. А ну-ка, Виталий, сообрази мне еще одну мисочку.

Пример Гурия оказался заразительным. За ним и остальные потребовали добавки.

Переборов смущение от допущенной оплошности, я набрался нахальства и заявил, что в фанере содержатся особые витамины "Ф". Моя промашка вызвала целый поток воспоминаний, связанных с деятельностью присутствующих на кулинарном поприще.

–  Теперь могу честно признаться, какие я испытывал адовы муки, приготовляя впервые в жизни гречневую кашу, – сказал Гурий, поглаживая бороду. – Я был уверен, что дело это совсем нехитрое. Налей в кастрюлю воды, насыпь крупы, посоли и поставь на огонь. Так я и сделал. Но, видимо, переусердствовал с крупой. Поначалу все было хорошо, и вдруг на моих глазах каша стала разбухать и полезла из кастрюли. Я быстренько снял ее с огня, но каша все лезла и лезла, растекаясь по столу. Я так увлекся борьбой с разбушевавшейся кашей, что совсем забыл про антрекоты, жарившиеся на сковородке. Ох и ругались все.

–  А ты помнишь, Зямочка, историю со щами? – сказал, усмехнувшись, Комаров.

–  Еще бы, – отозвался Гудкович. – Меня позвал Макар Макарыч подсобить на лебедке, и я попросил Васю Благодарова, забежавшего на огонек, присмотреть за щами. Возвращаюсь, а Вася говорит: что же это ты щи забыл посолить? Пришлось их досаливать. Я как-то не придал его словам значения. Когда все сели за стол, я разлил щи по тарелкам, наложил каждому любимых мослов и стал ожидать похвал от едоков. Щи получились наваристые да и пахли очень аппетитно. Вдруг Курко положил ложку на стол и заявил, что это "хлебово" в рот невозможно брать. Аж скулы сводит. Я к Васе: ты откуда соль брал? Да вон из той стеклянной банки из-под компота. Так ведь там лимонная кислота. А Канаки и говорит: не беда, мы сейчас все мигом исправим. Я и глазом моргнуть не успел, как Канаки схватил пачку соды и высыпал ее в кастрюлю. Что тут началось. Щи запенились и полезли из кастрюли на стол. Все хохочут, я мечусь с тряпкой, а щи продолжают бушевать. Пришлось обойтись без первого.

–  Да, други мои, – сказал, усмехаясь, Гурий, – ведь пока доктора не было, мы все помалкивали. Каждый понимал: придет и твой черед готовить. Все твердо усекли правоту пушкинского Германна: сегодня ты, а завтра – я.

Мое положение было потрудней, и нет-нет я слышал ворчливые замечания в свой адрес. Но, помня совет Водопьянова, я благоразумно помалкивал. Правда, однажды я все же не утерпел и на упрек, что меню могло быть поразнообразней, а то все пельмени да олени, буркнул в ответ: что бы вы запели, если бы я принялся вас кормить по меню Амундсена.

–  И чем же он кормил своих спутников, дорогой доктор? – осведомился Никитин, всегда защищавший меня от нападок.

–  Да уж не стесняйся, Виталий, просвети нас, темных, – поддержал его Яковлев.

–  Пеммиканом, галетами, молочным порошком. А когда возвращался с Южного полюса, то и собачатиной.

–  Ну и ну, – сказал Гурий, большой любитель вкусно поесть. – Я бы на такой пище быстренько бы ноги протянул.

–  Кстати говоря, и Роберт Пири во время своего санного похода к Северному полюсу тоже не роскошествовал. Он и его спутники получали в день всего 500 граммов пеммикана, 500 граммов сухарей, 115 граммов сливочного масла.

–  Убедил, доктор, убедил, – усмехнулся Сомов. – Но мы не теряем надежды, что вы еще проявите свои пока скрытые кулинарные таланты.

–  Да уж постараюсь, Михал Михалыч, но на счет пересоленной сегодня каши, тут просто ошибочка произошла. Закрутился я и, видимо, второй раз посолил. Ведь еще древние римляне говорили: "Еrrаrе Humanum est" – человеку свойственно ошибаться.

–  Ладно, – сказал Никитин. – От ошибок никто не застрахован. Только они бывают посерьезнее, чем пересоленная каша. Я вот вчера просматривал результаты наших промеров глубины океана и все задавал себе вопрос: где это Уилкиyс обнаружил глубину океана 5440 метров? Что-то мы с Михал Михалычем таких глубин не встречали. А ведь он работал почти в этом самом районе.

–  А чем он измерял глубину? Тоже лебедкой? – поинтересовался Яковлев.

–  По-моему, он пользовался эхолотом.

–  Значит, либо эхолот наврал, либо Уилкинс ошибся с измерениями.

–  Скажи, Макарыч, ты какого Уилкинса упомянул? Не того ли, что прославился полетом на Полюс недоступности еще в тридцатых годах, а потом отличился во время поисков пропавшего самолета Леваневского? – спросил Щетинин.

–  Он самый, – сказал Никитин. – Удивительный был человек. Ведь это он организовал первую экспедицию в Арктику на подводной лодке.

–  Может, расскажете поподробней? – попросил Петров.

13 ноября.

Тринадцатое, да еще понедельник – значит, жди неприятностей. И они не заставили себя ждать. Едва я успел поставить на огонь кастрюлю с ухой, дабы внести творческое разнообразие в скромное меню, как голубые венчики над горелками вдруг увяли и потухли с коротким хлопком. Вот невезуха, чертыхнулся я. За стенкой палатки бушует пурга и в ее круговерти надо подкатить новый баллон с газом и стынущими на ветру руками переставлять примерзший редуктор. Продолжая ворчать на проклятый баллон, так не вовремя опустевший, я натянул "француженку" и толкнул откидную дверь. Но не тут-то было. Дверь не поддавалась. Видимо, пурга намела большой сугроб у входа, замуровав меня в кают-компании.

После многократных неудачных попыток я плюнул и, с тоской глядя на погасшие конфорки, уселся на скамью, набил трубку табаком и закурил в надежде, что кто-нибудь из оголодавших едоков придет пораньше и освободит меня из снежного плена. Обычно все зимовщики, связанные со сроками наблюдений, приходили с завидной точностью, повинуясь велению желудка, который, как некогда сказал Пушкин (с поправкой на местный колорит), "на льдине без больших сует желудок – верный наш Брегет". А вдруг чей-нибудь Брегет заспешит – обед запоздает и неприятностей не оберешься. И, о радость, сквозь подвывание пурги я услышал голос Гурия Яковлева:

–  Доктор, ты жив?

–  Жив, жив, – заорал я, и через несколько минут в просвете дверцы появилась заснеженная фигура Гурия с лопатой в руке.

–  Ну и пуржища. Такой сугробище навалила у входа, думал, вовек тебя не откопаю, – сказал он, утирая рукавицей запорошенное снегом лицо.

С помощью Яковлева я быстро заменил опустевший баллон на полный, зажег все четыре конфорки, и по кают-компании, успевшей основательно охладиться, распространилось приятное тепло. Гурий швырнул шубу на пол и, выковыривая из бороды сосульки, сказал, блестя глазами:

–  За спасение с тебя магарыч.

–  Нет вопросов, – радостно отозвался я; – Счас соображу что-нибудь повкуснее.

Повкуснее – это были любимые Яковлевым антрекоты. Приготовить их не представляло большого труда, и вскоре я поставил перед ним сковороду со скворчащими, источающими аромат антрекотами.

Покончив с антрекотами, он принюхался и вопросительно посмотрел на меня.

–  Послушай, док, чем это у тебя так вкусно пахнет? Никак ухой?

–  Точно, уха, экспериментальный вариант, – ответствовал я, помешивая в кастрюле половником.

–  Может, нальешь половничек?

–  Нет вопросов. Только погоди немного. Из-за проклятого газа у меня вся работа застопорилась. Вот оно тринадцатое – понедельник!

Мы увлеклись разговором "за жизнь", как вдруг мой нос учуял подозрительный запах. Я бросился к плиткам. Так и есть: первая порция антрекотов зажарилась дочерна, испуская удушливый запах горелого мяса.

–  Чувствовало мое сердце, что тринадцатое да еще понедельник к добру не приведет.

–  Да ты, брат, оказывается, человек суеверный, – усмехнулся Гурий.

–  Не так, чтоб очень, – возразил я, – но мне известен один солидный ученый, который, встретив черную кошку, перебегавшую дорогу, всегда сплевывал через плечо. А на вопрос, верит ли он в дурные приметы, отвечал: не верю, но на всякий случай сплюнуть не мешает. Вот так и я.

–  Может, ты и в гадания веришь? – продолжал допытываться Яковлев.

–  В общем-то не верю, но один случай запомнился мне на всю жизнь.

–  Ну-ка расскажи, – заинтересовался Гурий.

–  Счас, наведу порядок в своем хозяйстве, положу оттаивать свежие антрекоты и тогда расскажу. Ну вот теперь порядок, – сказал я, усаживаясь рядом с ним на скамью.

–  Дело было в Самарканде, куда нашу Военно-медицинскую академию перевели в 1942 году из блокадного Ленинграда. После окончания второго курса нам присвоили звание младших лейтенантов медицинской службы и разрешили переехать из казармы на частные квартиры.

Однако отыскать свободную квартиру оказалось делом нелегким: Самарканд прямо-таки кишел эвакуированными, и жилье было нарасхват. После недельных поисков я все же обрел себе пристанище в одном из типичных узбекских домов, добротно сложенных из необожженного кирпича, с квадратным двориком, окруженным верандой. Моя хозяйка, симпатичная узбечка лет пятидесяти, после долгих уговоров смилостивилась надо мной, то ли пожалев молоденького лейтенантика, то ли из расчета на его медицинские познания.

Фарада, назовем ее так, жила одна. Ее сын, призванный в армию в 1941 году, сразу попал на фронт, и с тех пор о нем не было ни слуху, ни духу. И вот однажды мне пришла мысль попытаться помочь ее горю. Отец мой в то время был начальником МЭПа-90 – Местного эвакуационного пункта, руководившего множеством госпиталей, размещавшихся на кавказских Минеральных Водах. И вот я, не сказав хозяйке ни слова, послал папе письмо в Кисловодск с просьбой узнать, нет ли среди раненых молодого солдата, уроженца Самарканда по фамилии Сабиров Шамси.

Как-то вечером я застал Фараду в слезах. Она только что пришла от гадалки, которая сказала ей следующее: "Твой сын жив, но сам домой вернуться не может. У него будет встреча с незнакомой женщиной. Они будут оба плакать, и ты скоро получишь письмо". Через несколько дней, возвратившись с занятий, я застал удивительную картину: Фарада, одетая в национальное платье из пестрого, переливающегося шелка, с монистом на шее и золотыми серьгами в ушах, бросилась мне навстречу.

–  Виталий, Виталий, – воскликнула она, – в наш дом Аллах послал большую радость. Мой сынок Шамси жив, вот от него письмо. Правда, – она тяжело вздохнула, – ему отрезали обе ноги, но он пишет, что не очень высоко. Но, главное, – он жив. Пускай без ног, без рук, без глаз, но живой.

Два дня спустя я получил от мамы письмо из Кисловодска. Я прочел его и... Ты понимаешь, все совпало с гаданием: сам домой не придет (ампутированы обе ноги), женщина (моя мама) никогда его не видела, и он о ней ничего не знал. Они действительно оба плакали.

Оказалось, что из-за своего увечья он боялся, что будет матери в тягость. Маме, после долгих уговоров, удалось убедить его послать домой весточку. Вот и вся история.

Вот теперь решай сам, можно ли верить гаданиям.

–  Мда-а, – сказал Гурий, поглаживая бородку. – История весьма любопытная.

Наш разговор прервала толпа оголодавших, промерзших едоков, ввалившихся в кают-компанию в клубах холодного пара.

Требования добавки свидетельствовали о том, что мой "эксперимент" удался.

–  Ну и пуржища, – сказал Гудкович, – меня на площадке чуть с ног не обило.

–  Это у тебя от слабости в ногах, – съехидничал Саша, – наверное, плохо позавтракал. То-то ты три тарелки ухи умял.

–  Да, ветерок что надо, – сказал Петров, – но, кажется, он потише стал. Ночью я чуть ли не ползком добирался до актинометрической площадки. Мело – не зги не видать. От фонарика никакого проку.

–  Меня больше беспокоит другое, – сказал Сомов. – Боюсь, когда ветер утихнет, начнутся подвижки льда.

–  Уж от этого удовольствия мы явно не застрахованы. Это явление закономерное, – сказал Гурий, поглаживая бороду. – Пока дует ветер, все поля движутся с одинаковой скоростью единым монолитом, но стоит утихнуть ветру, сила инерции у полей с различной массой окажется разной. Вот они и полезут друг на друга.

14 ноября.

К утру пурга наконец выдохлась. Лишь небольшой ветерок все еще продолжал гонять по лагерю мелкую снежную пыль да крутил маленькие веселые смерчи между палатками.

Несколько дней назад, когда Макар Никитин за обедом предложил навести порядок в нашем хозяйстве, собрав в одно место разбросанное по лагерю имущество, его идея не вызвала прилива энтузиазма.

–  И чего горячку пороть, – сказал Курко, – и так все укайдохались. Лежало оно спокойно полтора месяца. Так что ему сделается, если погодить недельку.

Его поддержали Гурий и Саша. Спор грозил затянуться, если бы не вмешался Сомов. Вместо своей любимой присказки "торопиза не надо", он твердо сказал: "надо торопиза". Вы что, забыли святой закон полярников – никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. И он, как всегда, оказался прав.

Не собери мы наше имущество, уложив ящики в аккуратные штабеля, перетащив в одно место баллоны с газом и поставив их "на попа", перекатив к складу бочки с бензином – многого бы мы не досчитались. Они бы исчезли под снегом, и никакие бы археологические раскопки не помогли их обнаружить. Зато сегодня, страшно довольные своей предусмотрительностью (а если сказать по справедливости, то предусмотрительностью Михал Михалыча и Никитина), вооружившись лопатами, под шутки-прибаутки принялись расчищать наши склады, превратившиеся в высоченные скифские курганы. Снег стал плотным и с трудом поддавался лопатам. Мы основательно умаялись, прежде чем последний баллон, последняя бочка были освобождены.

Усталые, но довольные, мы разбрелись по палаткам, но не успели стянуть с себя промерзшие шубы, как льдину так тряхнуло, что с полок и столов посыпались книги, кружки, тарелки. Опасения Яковлева оправдались. Соседнее поле годовалого льда наехало на наш ледяной остров. Он, правда, не пострадал, но вдоль его восточного берега выросла внушительная гряда торосов.

15 ноября.

Разнообразя свою унылую кухонную жизнь всякого рода придумками, я на этот раз принялся сочинять правила, которыми следует руководствоваться коку в процессе творческого освоения кулинарного искусства:

1.  Полярным коком не рождаются. Его назначает начальство, вне зависимости от знаний, способностей и основной специальности.

2.  Критика – движущая сила кулинарного искусства. Помни, что едок всегда прав, даже если он не прав.

3.  Самомнение кока – главный его враг.

4.  Твори, экспериментируй, но щади желудки своих подопечных.

5.  Рецепт вкусного супа (борща, щей и т. д.): много мяса – мало воды.

6.  Готовя пельмени, помни: они, подобно подводной лодке, обязательно должны всплыть.

7.  Не оригинальничай: курицу перед варкой очисти от перьев и потрохов.

8.  Прежде чем положить оленину в щи (борщ или суп), не забудь осмотреть ее со всех сторон: не примерзло ли к ней какое-нибудь инородное тело – бирка, жестянка или что-нибудь другое несъедобное.

9.  Прежде чем заняться котлетным фаршем, не забудь поставить бачок с горячей водой для спасения замерзших пальцев.

10. Не доверяй солить первое помощникам. Опыт показывает, что они легко путают соль с лимонной кислотой или содой.

11.  Не поддавайся искушению поручить заготовку продуктов на завтрак дежурному по лагерю. Не потакай безответственному расточительству.

12.  Повесив оттаивать замерзшие буханки хлеба, не забывай о них, иначе шишка на голове обеспечена.

13.  Не жалей сахара для компота, ибо он, как поцелуй, должен быть не только горячим, но и сладким.

14.  Уходя из камбуза, потуши свет и выключи газ, если не хочешь получить нагоняй.

16 ноября.

–  Ну и холодина сегодня, – сказал Гудкович, растирая застывшие пальцы над газовым пламенем. – На минуту снял рукавицы, чтобы записать метеоданные, и руки в момент замерзли. Думал, отморозил.

–  Подумаешь, удивил ты нас морозом, – сказал из-за занавески Дмитриев, – зато уже четыре дня как тишь и гладь, божья благодать. Ни подвижек, ни торошений и вообще никаких происшествий.

Типун ему на язык. Среди ночи я проснулся от каких-то странных толчков. "Неужели Санька накаркал и начались подвижки?" – подумал я, высунувшись из спального мешка. И тут мой взгляд упал на странную фигуру, стоявшую на коленях у моей койки. При мутном свете лампочки я даже не сразу понял, что это Миша Комаров.

–  Ты это что, Семеныч? – испуганно спросил я, мгновенно проснувшись.

Закрываясь от порывистого ветра, мы буквально ползком добрались до комаровской платки. Михаил, кряхтя и стеная, забрался в спальный мешок, а я зажег обе горелки и, повозившись с паяльной лампой, запустил ее на полную мощь. Уложив своего пациента на живот, я принялся осторожно ощупывать его поясницу. Мышцы были сильно напряжены, и каждое прикосновение причиняло острую боль. Комаров охал, скрипел зубами, но стоически выдержал осмотр.

–  Ну, старик, – сказал я успокоительным тоном, – у тебя радикулит. Ты раньше-то болел им?

–  Он, проклятый, меня с войны мучает. Но так сильно еще никогда не прихватывало.

–  Ладно, потерпи малость. Счас приготовлю грелку, сделаю растирание, примешь лекарство, отлежишься и через тройку дней будешь как огурчик.

–  Да ты что, доктор! У меня работы навалом. Некогда мне разлеживаться.

–  Ты лежи да помалкивай, – строго сказал я, – а не то Сомову пожалуюсь.

Поставив на плитку чайник, я сбегал за лекарствами в свою палатку. Пока вода нагревалась, я вылил на ладонь густую, желтоватую, остро пахнувшую смесь из скипидара, камфоры и хлороформа и принялся растирать комаровскую поясницу. Когда процедура был закончена, я залил кипятком грелку, положил ее на поясницу и обернул широким шерстяным шарфом.

–  Ну вот, порядок. Теперь прими таблетки и постарайся заснуть.

Когда Комаров задремал, я отправился на камбуз. Восемь пар глаз уставились на меня в безмолвном вопросе.

–  Что там с Комаровым приключилось? – спросил озабоченно Сомов.

–  Радикулит, – коротко ответил я.

–  Экая невидаль. Самая что ни на есть арктическая хворь, – сказал Курко, потирая поясницу.

–  И геморрой тоже, – заявил Дмитриев тоном знатока.

–  Во всем ты у нас, Саня, разбираешься, – заметил, усмехнувшись, Миляев. – Что в авиации, что в медицине.

Миляевский комментарий к заявлению Саши всех развеселил. Сразу с лиц присутствующих исчезло настороженное выражение.

–  И надолго Комаров слег? – спросил Никитин.

–  Думаю, на недельку. Отлежится, и все будет в порядке. Как говорил знаменитый римский врач Авл Цельс: "Optimum medicamentum quies est" – лучшее лекарство покой.

–  Лиха беда начало, – буркнул Курко.

Костя как в воду смотрел. К вечеру захворал Яковлев. Правда, температура у него поднялась лишь до 37,2°, но он непрерывно вытирал хлюпающий нос и страшно ругался охрипшим голосом. Впрочем, простудиться в нашем царстве-государстве холода и сквозняков – раз плюнуть.

Днем я то и дело забегал проведать моего больного. Дело явно пошло на поправку. Боли в пояснице поутихли и он попросил принести что-нибудь "пожевать".

Но, как говорится, беда не приходит одна. Вечером занемог Яковлев. Правда, температура оказалась всего 37,5°, но кто его знает, как потечет заболевание в условиях нашей жизни. Гурий хрипло кашляет, ругается на чем свет стоит, но ложиться в постель не желает.

С прогнозом болезни Комарова я явно промахнулся. Он, ворча и покряхтывая, явился на ужин в кают-компанию.

–  Михал Михалыч, все в порядке, – заявил Комаров, – могу завтра идти на аэродром.

От моих возмущенных требований немедленно отправляться в постель он только отмахнулся.

–  Ну чего ты, Виталий, гоношишься? Чего мне сделается? Заживет как на собаке.

В этом был весь Комаров, с его пренебрежением к медицине, жаждой деятельности и неистощимым трудолюбием.

18 ноября.

Все жители лагеря в волненье: исчез Ропак. Вот уже вторые сутки, как от него ни слуху ни духу. Заблудился ли он в торосах, попал в трещину, встретился с медведем или схватился с Торосом, пустившимся в бега? Саша Дмитриев места себе не находит. Он, прихватив Зяму, уже несколько раз обшарил все окрестности лагеря, зовя собаку. Но безрезультатно.

И вдруг сегодня, когда мы уже забрались в спальные мешки, откидная дверца приподнялась и в палатку протиснулся Ропак. Но, боже мой, в каком виде. Отощавший, со свалявшейся шерстью, с незажившими царапинами на морде. Помедлив, он, прихрамывая, направился к Сашиной койке и, став на задние лапы, положил передние ему на грудь.

–  Ропачок, милый, нашелся, – со слезами в голосе пробормотал Дмитриев, обнимая собаку. – Кто ж тебя так укайдохал, бедняга?

Ропак лизнул Сашу в нос, опустил лапы на пол и поприветствовал меня с Зямой легким повизгиванием. Постояв немного, он подошел к газовой плитке, растянувшись на полу, положил голову на вытянутые лапы и тяжело вздохнул, как смертельно усталый человек.

До чего же красив наш Ропак. Стройный, мускулистый, с настороженными ушами, вытянутой мордочкой, украшенной большими карими глазами, в которых светится недюжинный (хотя и собачий) ум. Пес ужасно обидчив, и стоит прикрикнуть на него, как он опускает голову и медленным шагом покидает палатку.

22 ноября.

Курко ворвался на камбуз с криком:

–  Доктор, скорей! Жора Щетинин помирает.

Я нахлобучил шапку и в одном свитере помчался к радиостанции. У входа в палатку стояли Гудкович и Петров, поддерживая под мышки обмякшее тело Щетинина.

Из раскрытой настежь двери валили белые клубы, это теплый палаточный воздух мгновенно охлаждаясь, превращался в пар. К моему приходу палатка успела достаточно проветриться, и Щетинина внесли внутрь, бережно уложив на койку. Он был без сознания. На белом как мел лице выделялись обведенные темными кругами запавшие глаза. Из посиневших губ вырывалось хриплое дыхание. Я пощупал пульс: 120 ударов в минуту.

Все признаки указывали на острое отравление окисью углерода. Не теряя времени, я зажал ему пальцами нос и, прижавшись губами к его полуоткрытому рту, сделал сильный выдох. Потом, дав самостоятельно выдохнуть, повторил эту процедуру еще несколько раз.

Пока я делал искусственное дыхание, Дмитриев сбегал в палатку за ящиком скорой помощи и, следуя моим указаниям, поставил на плитку стерилизатор, наполнил его водой и опустил в него десяток иголок и три завернутых в марлю шприца.

Как только вода вскипела, я, выждав десяток минут, наложил на предплечье резиновый жгут, набрал в шприц 20 кубиков раствора глюкозы и, протерев локтевой сгиб спиртом, вонзил иглу в вену. За глюкозой последовал раствор аскорбиновой кислоты и эуфиллина. Оставалось еще ввести под кожу лобеллин, а затем внутримышечно камфару. Ну, кажется, все.

Я вытер руки и уселся рядом ждать результатов лечения. Не прошло и трех минут, как Щетинин пришел в сознание и едва слышно сказал:

–  Спасибо, доктор.

Я вздохнул с облегчением.

Окончательно придя в себя, Жора рассказал, что произошло. Он сидел за столиком, тщетно пытаясь настроить приемник на волну радиостанции Диксона. Сквозь сильные помехи с трудом можно было разобрать слова диктора, передававшего последние известия.

–  Вдруг я почувствовал во рту страшную горечь, словно разжевал таблетку хинина, – продолжал Щетинин, – тело охватила странная слабость, а голову сжало, как тисками, и в висках застучали молоточки. Я было хотел приподняться, но палатка как-то странно поплыла перед глазами. Дальше ничего не помню. Что же это с мной приключилось, доктор?

–  Ты, Жора, отравился окисью углерода. Наверное, движок подвел.

–  При чем тут движок? – сказал Курко, недоверчиво покачав головой.

Но виноват был именно движок. Оказалось, что выхлопную трубу забило снегом, и отработанные пары бензина пошли в палатку.

Вскоре после происшествия в палатке радистов появился Сомов.

–  Как самочувствие, Григорий Ефремович? – спросил он озабоченно.

–  Все в порядке, Михаил Михалыч. Уже вроде бы оклемался. Вот ведь обидно так опростоволоситься. Ведь я с этими движками всю жизнь имел дело.

–  Так что же приключилось?

–  Видимо, выхлопную трубу снегом забило. Вот и пошел выхлоп в палатку.

–  Значит, так, друзья, – сказал строго Сомов, – движок из палатки немедленно убрать в тамбур. Я ведь не раз об этом говорил. Больше напоминать не намерен. Да ведь и грохота от него. Как вы только терпите?

–  Михал Михалыч, не губите, – слезно-шутливо взмолился Курко. – Одна радость в жизнь осталась – тепло. А что касается шума, то лучше оглохнуть, чем замерзнуть.

–  Ну ладно, – нехотя согласился Сомов. – Только примите все меры, чтобы такое больше не повторилось.

–  Уже приняли, – сказал, повеселев, Курко. – Я уже соорудил вокруг выхлопной трубы укрытие из ящиков и снега. Теперь в нее и снежинка не попадет.

29 ноября.

Жизнь на станции угнетает своим однообразием, которое усугубляет непрерывная темнота. Любое, самое крохотное событие действует как глоток свежего воздуха: маленький семейный юбилей, интересная книга, голоса знакомых артистов, прозвучавшие по радио. Сегодня приятную неожиданность преподнесла нам природа.

После ужина, возвращаясь в свою палатку, я заметил за грядой торосов на юге странное зеленоватое зарево. Свет быстро усиливался, и превратился в гигантский зеленоватый занавес, повисший над океаном. Складки его трепетали, словно колеблемые ветром. Он переливался и пульсировал, то бледнея, то вновь насыщаясь зеленым цветом. Вдруг словно порыв ветра разорвал его ткань, превратив в две ослепительно зеленые ленты. Извиваясь, они устремились к зениту, образовав огромный клубок света.

Подчиняясь неведомой силе, клубок бешено крутился, разгораясь все ярче и ярче, и вдруг разлетелся в разные стороны десятками разноцветных лент. Они стали быстро меркнуть, пока не растворились в черноте неба, на котором еще ярче загорелись словно отполированные морозом звезды.

Пораженный этим удивительным по красоте зрелищем, я все никак не мог оторвать взгляд от неба.

–  Созерцаешь необыкновенное явление природы? – сказал с иронией в голосе Миляев, подошедший ко мне сзади неслышными шагами.

–  А что, созерцаю. Я вот сейчас подумал: сколько ни читал я описаний северного сияния, ни одно не может передать ни его красоты, ни волнения, которое при этом испытываешь.

–  Я с тобой вполне согласен. Но только насмотрелся я их в Арктике предостаточно: всяких лент, драпри, сполохов и прочих красивостей. Поэтому если я и испытываю к ним интерес, то только с профессиональной точки зрения.

Почувствовав, что у Миляева проснулся лекционный "зуд", я поспешил этим воспользоваться для расширения своего научного кругозора.

–  В общем, – продолжал Миляев, – об электрической природе этого явления писал еще Ломоносов. Но сейчас нам, геофизикам, уже многое известно. Это все фокусы "солнечного ветра". Представь себе, что солнце излучает гигантский поток заряженных частиц-корпускул. Они мчаться с огромной скоростью, пока не достигнут магнитного поля Земли. И тут начинается самое интересное.

Они сжимают его силовые линии на солнечной стороне, в то время как на ночной вытягивают их в невидимый "хвост" длиной во многие миллионы километров. Потоки корпускул проникают в "хвост" и, натолкнувшись на сильные электрические поля, под их воздействием устремляются к Земле, разгоняясь до скорости десять тысяч километров в секунду. Силовые линии магнитного поля направляют их в районы полюсов Земли. Примерно на двадцать третьем градусе широты они проникают в ионосферу и здесь сталкиваются с молекулами газов. Под ударами корпускул молекулы начинают излучать свет: кислорода – красный и зеленый, азота – голубой. Все остальные оттенки – смесь основных тонов. Правда, существуют и другие теории, но о них как-нибудь в следующий раз, а то больно холодно сегодня.