Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

С нею богиня повелела ему неусыпно

Путь соглашать свой, ее оставляя по левую руку.

Теперь я сразу нахожу знаменитую Полярную звезду – путеводный маяк путешественников. Ориентируясь на Большую Медведицу (которую только слепой не увидит), я провожу линию через две крайние звезды ковша и, мысленно продолжив ее, откладываю на ней расстояние между звездочками пять раз. На конце пятого отрезка видна яркая звездочка – Полярная. Кстати, оказалось, что по Большой Медведице можно даже определять время суток. Если мысленно разделить небосвод на двенадцать частей и представить, что это циферблат гигантских часов, то сверху будет 12, а снизу – 6. Воображаемая линия, проведенная через две крайние звезды ковша, превратится в стрелку. Если стрелка, например, указывает на 2 часа, а на календаре 15 декабря, можно произвести несложный расчет. Декабрь – 12-й месяц, а 15 дней – еще половинка. Получается 12,5, складываем 12,5 с показаниями часов – двойкой. В сумме они равняются 14,5. Вычитаем полученную сумму из постоянной 55,3. Следовательно, календарное число 12,5. К нему прибавляем показания небесных часов – 2. Сумму 14,5 удваиваем, а затем вычитаем из постоянного числа 53,3. Поскольку результат 24,3 больше 24, вычитаем из него эти самые 24. Получается 0,3, т. е. 0 часов 20 минут. Это и есть местное время.

Но астрономические обязанности Миляева лишь небольшая часть работы, которую ему приходится выполнять на станции. Его главное хозяйство помещается в снежном павильоне, удаленном от палаток. Это место – святая святых магнитолога, к которой запрещается приближаться непосвященным.

Здесь установлены сверхчувствительные приборы, непрерывно регистрирующие малейшие колебания магнитного поля Земли. Магнитометр – прибор крайне чувствительный и любой металлический предмет может исказить его показания. Поэтому свою любимую куртку спецпошива он лишил металлических пуговиц, заменив их деревянными палочками, спорол все пряжки и крючки. Исследования Миляева особенно ценны, ибо район Полюса относительной недоступности – белое пятно для геофизиков.

Сказать честно, я довольно смутно представлял значение этих работ для человечества. Просветил меня Миляев, объяснив, что длительные наблюдения за изменениями составляющих магнитного поля Земли позволяют установить его закономерность, возникновение магнитных возмущений, пагубно влияющих на радиосвязь. Работа геофизиков помогает проникнуть в сущность полярных сияний, явлений, происходящих в ионосфере, закономерностей поглощения радиоволн в высоких широтах и многое другое.

Каждый раз, ассистируя Миляеву во время астрономических наблюдений, я удивлялся, что этот примитивный способ определения координат по звездам с незапамятных времен не претерпел изменений. Неужели ученые так и не придумали каких-нибудь автоматов, которые облегчили бы этот труд, превращающийся в Арктике в пытку холодом? Эйнар Миккельсен{28} писал: «Если бы полярные путешественники существовали во времена Данте, он, наверное, не преминул бы устроить в аду отделеньице, где бы царил мороз, непрерывно бушевал леденящий шторм и где злополучные грешники были бы обречены брать „высоты“ и „углы“ с помощью теодолита».

Сегодня на мостике океанских судов уже не увидишь традиционную фигуру вахтенного помощника капитана с секстантом в руках, определяющего по небесным светилам координаты корабля. За него эту работу делает умный прибор, связанный невидимыми нитями радиоволн с навигационными искусственными спутниками Земли. Одно нажатие кнопки, и на экране появляются широта и долгота места. Путешественники и исследователи тоже получили в свое распоряжение разнообразные устройства, обеспечивающие автоматическое определение координат.

Глава XIV В ПРЕДДВЕРИИ НОВОГО ГОДА

–  Доктор, голубчик, не напоите меня чайком покрепче? – сказал Никитин, гулко стряхивая снег с унтов. – Что-то я нынче притомился. И, как назло, газ в баллоне кончился, а менять его просто сил нет. – Макар Макарович расстегнул куртку и устало присел у стола.

–  Счас, Макар Макарыч, соорудим, – сказал я, ставя чайник на огонь.

Пока вода закипала, Никитин, положив на стол рабочий журнал, перелистал несколько страниц, что-то просматривая.

–  Знаете, док, интересная штука получается. Мы уже сколько промеров сделали, а больше трех тысяч метров так и не встречали. И откуда только Уилкинс взял пять тысяч метров? И экспедиция Черевичного производила промеры почти в той же самой точке, и Гордиенко. Помните Павла Афанасьевича?

Я согласно кивнул.

–  Так вот ни у кого из них более двух тысяч метров не получалось.

–  Может, просто у американцев эхолот соврал.

–  Наверное, так и есть, – пробормотал Никитин, протягивая руку за кружкой с чаем.

–  Это какой Уилкинс? – спросил Зяма, появившись на пороге. – Знаменитый полярный исследователь, так сказать, наш предшественник на Полюсе недоступности?

–  Он самый, – подтвердил Никитин. – Удивительный был человек, кстати, он был самым активным участником поисков пропавшего самолета Леваневского. А одна только его попытка проникнуть к Северному полюсу на подводной лодке чего стоит.

–  А давно это было? – полюбопытствовал я, присев с Макаром.

–  В 1929 году. За год до этого он, собираясь в антарктическую экспедицию, оказался в Америке. И вот на одном из банкетов он встретился с командиром Слоуном Дэнненхоуэром и конструктором подводных лодок Симоном Лейком. Они разговорились и выяснилось, что его новые знакомые ярые приверженцы исследования Арктики с помощью подводного корабля. Но прошло целых три года, прежде чем эта идея осуществилась. Фирма "Лейк и Дэнненхоуэр" получила от Морского министерства США подводную лодку 0-12 в аренду на 5 лет за символическую цену... 1 доллар. Единственным требованием, поставленным министерством перед новыми владельцами, было использовать лодку только для арктических исследований и при условии, что Уилкинс сам организует и возглавит экспедицию.

Это была субмарина с двумя дизельными двигателями по 550 лошадиных сил, позволявшими в подводном положении развивать скорость 10,5 узла. Несколько таких лодок были построены незадолго до окончания Первой мировой войны и, согласно Лондонскому соглашению{29}, подлежали уничтожению.

Лодку отремонтировали и установили специальные буры, которые, по идее конструктора, должны были обеспечить преодоление льдов толщиной до тринадцати футов{30}, спинной плавник-бюргель для нащупывания льда и оборудовали камеру для спуска исследователей в воду.

В честь фантастического корабля славного капитана Немо, героя романа Жюля Верна "80 000 километров под водой", подводную лодку назвали "Наутилусом". Капитаном корабля назначили Дэнненхоуэра, а научную группу возглавил знаменитый Харальд Свердруп, сподвижник Амундсена.

После долгих проволочек 15 августа 1931 года "Наутилус" прибыл к берегам Шпицбергена, а три дня спустя, покинув поселок Лонгейр, поплыл навстречу льдам. К вечеру 19 августа показались первые льдины, и вскоре лодка пришвартовалась к кромке огромного ледяного поля на широте 81°25' 22 августа "Наутилус" вошел в просторную полынью. Прозвучала долгожданная команда: "Готовиться к погружению". И в этот момент в рубке появился бледный от волнения радист Мейерс. Известие, принесенное им, было ужасно: обломился руль глубины. Лодка потеряла способность к погружению, а это значило, что все затраченные усилия потрачены впустую. Уилкинс долго не хотел верить в случившееся несчастье. Но спустившийся за борт водолаз установил, что руль глубины отвалился вместе с державшими его кронштейнами. Может быть, удастся проникнуть в глубь Ледовитого океана в надводном положении? Но и этот план потерпел неудачу. Сплошной лед преграждал кораблю дорогу на север. Безуспешно покрейсировав вдоль кромки ледяного поля, Уилкинс, посоветовавшись, решил повернуть обратно. Наступала полярная осень, и промедление грозило зимовкой, к которой ни лодка, ни экипаж не были подготовлены. И все же Уилкинса не оставляла надежда побывать в глубинах (пускай небольших) Ледовитого океана.

С этой целью выбрали льдину попрочнее и попытались, просунув под нее нос, погрузиться. Снова и снова заполнялись носовые балласты цистерны водой и лодка, опустив нос, устремлялась вперед, стараясь проскользнуть под лед. Но все оказалось тщетным. К тому же испортился радиопередатчик и лодка осталась без связи с землей. Пришлось скрепя сердце покориться. Утешало лишь одно: лодка достигла 81°59' с. ш. – широты, до которой не добиралось ни одно судно. 8 сентября "Наутилус" бросил якорь у Шпицбергена, а через пять дней прибыл в Норвегию.

Так закончилась первая попытка ученых использовать подводную лодку в Арктике на благо науке. Слишком стар был "Наутилус", слишком изношены его машины, чтобы он мог вступить с борьбу со льдами и ненастьем.

Впоследствии Харальд Свердруп{31} в предисловии, сделанном специально для русского издания своей книги «Во льды на подводной лодке», писал: «У „Наутилуса“ было много недостатков, недостатков, бросающихся в глаза. Поэтому нам не удалось выполнить многого, и мы не извлекли из своего плаванья того опыта, на который надеялись. Вот почему моя книга повествует чаще всего о неудачах и поражениях. Но, несмотря на это, я более чем уверен, что раньше или позже, но подводная лодка будет применена для исследования Полярного моря». Но тогда многие специалисты расценили этот поход как авантюру и фантастику. По заслугам его оценил великий Нансен: «Обвинение в фантастичности мы спокойно принимаем. Ибо всякая исследовательская работа является плодотворной только тогда, когда ее окрыляет фантазия, и только такими исследованиями человеческая мысль движется смело вперед».

Прошли годы, и жизнь подтвердила правоту слов великого норвежца. 17 марта 1959 года американская атомная подводная лодка "Скейт", пройдя подо льдами, всплыла на Северном полюсе. Но экипажу субмарины предстояло выполнить еще одну миссию – торжественную и печальную. Согласно завещанию Уилкинса, урна с его прахом была доставлена в точку, где сходятся все меридианы, точку, которую ему удалось достигнуть лишь после смерти. Вот как описал эти события командир лодки капитан Дж. Калверт: "На льду у борта корабля из ящиков соорудили стол и покрыли его зеленым сукном. На стол поставили бронзовую урну. Около тридцати человек экипажа выстроились по обеим сторонам стола. Остальная часть экипажа "Скейта" выстроилась на палубе, а специальная группа с винтовками находилась на носу корабля... Лейтенант Бойл поднял бронзовую урну, и мы с ним в сопровождении двух факельщиков отошли от корабля почти на тридцать метров... Дейв Бойл открыл урну и развеял прах по ветру. Он тотчас же исчез в темноте в вихрях снега. Раздался трехкратный винтовочный залп-салют в честь сэра Хьюберта Уилкинса".

А еще спустя три года Северного полюса достигла советская атомная подводная лодка "Ленинский комсомол".

Подготовку к встрече Нового года начали 30 декабря. Кают-компанию мы, как хорошая хозяйка, тщательно прибрали, скололи лед, покрывавший пол, настелили оленьи шкуры, покрыв их сверху брезентом. Дмитриев, как и обещал, раскурочил все имеющиеся "Огоньки", вырезал из них портреты самых очаровательных девиц и развесил их по стенам. Над столом укрепили транспарант "С Новогодним приветом". Борьба за уют продолжалась весь день.

За обедом 31 декабря Никитин, обведя взглядом похорошевшую кают-компанию, сказал, вспомнив о своих обязанностях парторга станции:

–  Михаил Михалыч, а знаешь чего здесь не хватает? Стенной газеты.

–  Я думаю, Макар Макарыч, – это отличная идея. Только кто возьмется за ее осуществление? Может, вы, доктор?

–  А на кой нужна эта газета? – сказал Комаров пренебрежительно. – Я еще в армии насмотрелся на эти "боевые листки". Никакого в них проку не видел.

–  Ты это брось, Михал Семеныч, – рассердился Никитин, – занимайся своими железками, а с газетой мы сами разберемся. Так как, доктор, не возражаете, если мы тебя назначим редактором?

–  А чего ему возражать, – сказал Миляев. – Он у нас поэт. Ему и карты в руки.

–  Я согласен, – ответил я, памятуя свое богатое редакторское прошлое в школе и стенах академии. – Только рисовать я не умею.

–  Тогда принимайся за дело, – сказал Сомов. – А насчет рисунков, так ведь у нас Зяма отличный художник.

–  А я могу заметки напечатать, – сказал Саша Дмитриев.

–  Значит, заметано, – довольно сказал Никитин. – Берите у меня в палатке пару листов ватмана и прямо после обеда приступайте к работе. Времени-то до Нового года в обрез.

–  Мы готовы, – согласился я, – только вот название газете надо придумать.

–  Может назовем ее "На полюсе"? – предложил Никитин.

–  А не лучше ли "В сердце Арктики", – сказал Яковлев, – вроде бы звучнее.

Спор грозил затянуться. Наконец пришли к общему соглашению назвать газету "Во льдах".

Когда кают-компания опустела, мы собрались на первое редакционное совещание. Поскольку поиск авторов и выколачивание заметок дело неблагодарное, да и времени осталось немного, мы решили ограничиться единственной статьей – передовицей Сомова, а все оставшееся газетное пространство заполнить рисунками, изображающими новогодние сны. Никитину – возвращение из лунки "вертушки", Яковлеву – появление автоматического  бура  для  сверления  льда,  Комарову  –  оживший автомобиль, мне – скатерть-самобранку, Дмитриеву – полногрудых красавиц, Сомову – иглу для штопки льдины.

Зяма принялся набрасывать на бумаге рисунки, а я, закусив от усердия губу, занялся сочинением подписей. После короткого перерыва на ужин мы снова погрузились в работу. Мы старались вовсю, позабыв о времени. Две паяльные лампы гудели, сгоняя с полога последние разводы изморози, и она превращалась в толстые капли, сочно шлепавшиеся на наше детище, которое пришлось укрывать полотенцем. Было уже далеко за полночь, когда Зяма дорисовал последний "сон", а Саша допечатал одиннадцатое четверостишие, и мы принялись расклеивать их под рисунками.

–  Эй, ребята, – сказал Дмитриев, – а ведь здорово получается. Первая стенная газета на льду.

–  Какая уж там первая, Саня, – возразил Гудкович. – Их до нас уже было немало. И у Кэна в экспедиции на бриге "Эдванс" 100 лет назад вышла газета под названием "Ледяная блестка", и на "Фраме" у Нансена выпустили "Фрамсию". Кстати, редактором ее тоже был доктор.

–  И челюскинцы на льдине умудрились выпустить три номера стенной газеты "Не сдадимся", – добавил я. – Так что мы далеко не первые.

–  А жаль, – вздохнул Саша. – Но все-таки на Полюсе недоступности никто еще стенных газет не делал?

–  Точно не делал, – сказал Сомов, входя в кают-компанию. Он посмотрел на плоды нашего творчества и одобрительно похлопал Зяму по плечу. – Молодцы, ребята. Только очень уж вы заработались. Смотрите не проспите Новый год.

–  Не проспим, Михал Михалыч, – бодро ответил я. – Встречать-то мы будем его по московскому времени, в 12 часов дня.

Мы было собрались уходить, как дверь кают-компании хлопнула и из-за полога раздался крик Кости Курко:

–  Эй, бояре, бросайте к черту ваши дела да выходите поскорее. Такое сияние – обалдеть можно.

Уж если Костя, всегда сдержанно относившийся к арктическим красотам, пришел в восторг, значит, действительно происходит что-то необыкновенное. Мы, полуодетые, выскочили наружу. Небо пылало, перепоясанное гирляндами разноцветных огней. На юге-востоке с небес до верхушек торосов опустился полупрозрачный, переливавшийся розовыми, зелеными и золотистыми красками занавес. Его складки трепетали словно под порывами ветра. По небосводу катились яркие разноцветные волны, а в зените неистовствовал огненный смерч, то свиваясь в единый гигантский багровый клубок, то распадаясь на бесчисленные красные языки. Но это там, в космическом пространстве, а здесь, внизу, царила тишина. Ни треска льда, ни шорохов поземки, ни посвистов ветра. В этом было что-то нереальное.

Казалось, где-то в безднах космоса разразилась галактическая катастрофа и вот-вот этот бушующий ураган огня обрушится на землю и поглотит все.

А по небу все катились багровые тучи. Они убыстряли ход и, достигнув горизонта, словно наткнувшись на невидимый берег, бесшумно разлетались на мириады брызг.

Но вот краски стали меркнуть, исчез занавес, и лишь бледная зеленая дуга, окутанная прозрачным голубым газом, проступила на почерневшем небе. Вскоре и она исчезла. Из облака торжественно выплыла луна, озарив мертвенно-желтым светом бескрайние ледяные поля...

–  Ну и ну, – сказал Гудкович, переводя дыхание.

–  Вот уж сколько раз я бывал в Арктике, а такого не видел, – сказал Никитин.

–  Сказать честно, и я тоже, – согласился Курко.

–  Я тоже с таким мощным сиянием не встречался, – сказал Мил я ев, – но читал, что такое случалось даже в Европе.

–  А я думаю, что северное сияние потому и называется северным, что оно только в Арктике бывает.

–  Это оно называется так, а на самом деле его можно наблюдать даже в средних широтах, – сказал Миляев. – Сенека, такой, Саша, был римский философ, писал, что сияние, появившееся над Римом, было таким мощным, что император Тиберий, приняв его за пламя пожара, решил, что загорелась Остия, и послал туда на помощь своих легионеров.

–  Что там твой Сенека, – сказал Яковлев, – совсем недавно, в 1938 году, над Европой появилось красноватое зарево, переполошившее пожарных Англии, Австрии и Швейцарии.

Возбужденные спектаклем, показанным нам природой, мы готовы были обсуждать увиденное до рассвета, если бы Комаров не потребовал "кончать базарить" и расходиться по палаткам, не то проспим новогоднюю встречу.

Я влез в спальный мешок и попытался уснуть. Но впечатление от огненной феерии было, видимо, таким сильным, что я, закрыв глаза, погрузился в мир удивительных видений. Перед моим мысленным взором возникли, сменяя друг друга, картины, порожденные легендами и сказаниями северных народов, слышанные мною когда-то. Из туманной мути появились цепи горных хребтов с зазубренными вершинами, окутанными облаками. Красная точка на перевале превратилась в пылающий костер. Я увидел могучую фигуру индейца в уборе из орлиных перьев. В зубах он держал трубку с длинным тростниковым чубуком, разукрашенную зелеными листьями.

Я узнал его, великого Гитчи-Маниту – Владыку жизни верховного вождя всех индейских племен и его Поквану – трубку мира. Вот он приподнялся, подбросил в костер сухие ветви, и пламя, взметнувшееся кверху, разбросало по сторонам мириады разноцветных искр.

Они сплелись в причудливые узоры, сливаясь в трепещущий зеленый занавес. Но картина стала блекнуть. Ее сменила другая. Среди ночной темноты я увидел бесконечную цепочку людей в меховых одеждах, летевших меж звезд. А над ними парили огромные причудливые фигуры с факелами в руках. Это бессмертные боги освещали душам гренландских охотников и воинов путь в "страну, где занимается день", в озаренные солнцем края, вде по необозримой тундре бродят бесчисленные стада оленей, алеют ковры морошки среди зарослей карликовых ив. Это о ней рассказывал канадский эскимос заклинатель духов Ауа своему белому другу Кнуду Расмуссену: "Там хорошо живется, много радостей. Почти беспрерывно играют в мяч... А мяч тот – череп моржа. И когда мертвые играют на небе в мяч, нам кажется, что над землей полыхает северное сияние".

Но вдруг небо превращается в огромное поле битвы. Души воинов-лапландцев ведут нескончаемое сражение, начатое на земле. Беззвучно сталкиваются щиты, обтянутые моржовыми шкурами, взлетают тучи стрел, и от скрещивающихся мечей разлетаются снопы искр, сливающиеся в зеленые полосы северного сияния.

И новое видение. Сквозь дымку, застилающую небо, видны очертания огромного зверя. Я узнаю его. Это Лис Риеку – герой финских саг. Он резвится между звезд, то приседает на задние лапы, то перемахивает через сугробы Млечного Пути огромными прыжками. Его длинный пушистый хвост взметает тучи снежинок, и они загораются всеми цветами радуги, сияют и переливаются.

Но вот померк их блеск, и на черном бархате неба проступают звезды. Я засыпаю, утомленный видениями, пока сильный толчок в бок не возвращает меня на грешную землю.

– Виталий, вставай – Новый год проспишь. Пора стол накрывать. – Это Саша. Он уже оделся и даже успел умыться.

А в кают-компании уже царила предпраздничная кутерьма. Все бегали на склад и обратно, кто резал твердокопченую колбасу, закусив губу от усердия, кто вскрывал банки со всевозможными консервами. Никитин бережно распеленал заветные бутылки с портвейном. Петров, устроившись в углу, колдовал над флягой со спиртом, разводя его клюквенным экстрактом. Яковлев, ворча и чертыхаясь, разбирал стекло от лопнувшей банки с огурчиками, которую кто-то умудрился засунуть в таз с кипятком. Курко увлекся приготовлением строганины. Уткнув крупную нельму носом в бортик ящика и прижав ее животом, он с превеликим тщанием срезал тонюсенькие розовато-прозрачные ломтики, похожие на стружку. Щетинин готовил к этому блюду "маканину" – специальную приправу из уксуса, горчицы и перца. Я занялся "чудом", заполненным с вечера желтоватой колбаской будущего кекса. Шум, суета, смех царили в кают-компании, придавая обстановке особую праздничность. Стол, застеленный белоснежной скатертью, заполнялся все новыми яствами. До встречи Нового года оставалось всего полчаса, и все разбежались по палаткам прихорашиваться. Когда стрелка часов подошла к десяти и репродуктор донес до нас гулкие удары часов на Спасской башне, все, умытые, побритые, пахнущие одеколонами (разных сортов), подняли железные кружки со спиртом.

–  Дорогие друзья, – говорит Сомов, – поздравляю вас с наступившим, 1951 годом. Желаю всем здоровья, счастья и успеха в нашей нелегкой работе.

Одиннадцать кружек поднимаются над столом и сталкиваются с глухим стуком. Здравствуй Новый год!

Вроде бы веселый получился у нас Новый год, с шампанским, богатым столом, шутками и песнями, но мне казалось, что наше оживление было искусственным. Я замечал порой то вдруг поскучневшее лицо Кости, то какой-то отрешенный взгляд Макар Макарыча, то тень задумчивости в глазах у Сомова, то тяжелый вздох Дмитриева. Когда Щетинин ушел на очередной "срок" в радиорубку, все вдруг замолкли. Когда он вернулся, все устремились на него в ожидании.

–  Ничего нет, только запрос о погоде, – сказал он, с мрачным видом садясь на свое место. Причина такого настроения не нуждалась в особом объяснении. Каждый из нас гордился работой на станции, и мы втайне надеялись, что высокое начальство поздравит нас с Новым годом, пожелает нам все, что обычно желают на праздники: все же это вторая в истории Арктики дрейфующая станция, а ведь нам несравненно труднее, чем папанинцам, обласканным вниманием партии и правительства, осыпанным чинами и наградами. Да и сама мысль "на миру и смерть красна" поддерживала их на протяжении всего дрейфа. А тут о нас просто забыли. Забыли, и все. От этого на душе становилось как-то муторно. Наверное, все-таки прав был Амундсен: "Первому – все, второму – ничего".

Как-то само собой веселье затихло. Сначала исчез Зяма готовить метеосводку. За ним поднялись Гурий Яковлев с Петровым, сославшись на неотложные дела. И вскоре кают-компания опустела. Остались лишь Дмитриев, мой неизменный помощник, да Ропак с Майной, которых по случаю праздника допустили к барскому столу.

Саша разбудил меня чуть свет. Я открыл глаза и увидел его радостное лицо.

–  Виталий, просыпайся. Нас поздравили! – крикнул он, потрясая листочком бумаги. – Вот только что расшифровал правительственную. За подписью самого Ворошилова. Поднимайся, а я побежал к Сомову.

Новость немедленно разнеслась по лагерю, и уже через полчаса мы как один снова собрались в кают-компании. Уныния как не бывало. Я тоже развеселился и объявил, что сейчас будет исполнена новогодняя песня (ее я сочинил несколько дней назад, но вчера не было никакого настроения ее исполнять). Она была написана в подражание известной "Песни военных корреспондентов" К. Симонова и на ту же мелодию.

–  Давай, доктор, не стесняйся, – поддержал нестройный хор голосов.

Я прокашлялся и, аккомпанируя себе ударами ложки по столу, затянул:

За столом сегодня

В вечер новогодний

Пусть звенят бокалы веселей

За страну родную,

Вечно молодую,

За любовь, за счастье, за друзей.

А когда войдет

В двери Новый год,

Запоем и пробка в потолок:

С наше позимуйте,

С наше покантуйте,

С наше подрейфуйте хоть денек!

Чтоб был порядок в доме

И на аэродроме,

Много надо силы и труда.

Нам не спать случалось,

Но не страшна усталость,

И мороз под сорок – не беда.

А если иногда

Не брита борода,

Мы друзьям ответим на упрек:

С наше позимуйте,

С наше покантуйте,

С наше подрейфуйте хоть денек!

Если временами

Лед трещит под нами,

К этому теперь не привыкать.

Пусть пурга заносит,

Пусть кругом торосит,

Мы сумеем с честью устоять.

Так выпьем же сто грамм

Со снегом пополам,

А друзьям ответим на упрек:

С наше позимуйте,

С наше покантуйте,

С наше подрейфуйте хоть денек!

Последние две строчки припева все подхватывали хором. Когда я пропел песню до конца, слушатели наградили меня аплодисментами, чем ублажили мое авторское самолюбие. В разгар веселья из-за стола поднялся Коля Миляев и торжественно заявил:

–  Судари и сударыни, должен официально заявить, что мы есть первые люди на планете, которые встречают Новый год на восьмидесятом градусе северной широты.

–  Что ты заливаешь, Алексеич, – сказал обычно сдержанный Никитин, – а как же папанинцы?

–  Опять же заявляю, мы первые, поскольку у папанинцев широта был 79 градусов 54 минуты.