Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

13  марта.

До чего же прекрасна арктическая природа. Как жаль, что я лишен поэтического таланта и не владею кистью художника. У меня не хватает слов, чтобы описать удивительные краски закатов, когда горизонт тонет в пурпуре и его тонкая, словно прочерченная тушью линия отделяет небо от океана. А чем выше по небосводу, тем мягче краски: нежно-розовые и опалово-желтые, которые постепенно переходят в зеленовато-голубые. И будто купаясь в этом празднике красок, лениво вытянулись неподвижные, темно-синие вечерние облака. А там, где гаснущие розовые тона переходят в нежно-голубые, ослепительно сверкает Венера, над которой кокетливо изогнулся кажущийся прозрачным молодой месяц. Но зима по-прежнему не сдает своих позиций. Спирт в термометре не поднимается выше отметки -30°. Но все-таки это последние гримасы зимы. Все больше признаков постепенного пробуждения природы. Как-то по-особенному заголубели, заискрились льдины. Прикрытые пушистым слоем снега, они напоминают огромные куски рахат-лукума. Если укрыться от ветра за палаткой, можно понежиться под лучами солнца в одном свитере. Впрочем, сегодня я набегался и в свитере и без свитера по причине, стоившей мне немало нервов.

14 марта.

Утро не предвещало никаких неприятностей. Все жители палатки-камбуза разбрелись по рабочим местам, а я решил совершить небольшое путешествие в старый лагерь, пошуровать в фюзеляже, может, что-нибудь затерялось в спешке из посуды, которой стало почему-то катастрофически не хватать. Нагрузив нарты найденным добром, среди которого оказался ящик рыбных консервов, пара помятых, но еще вполне пригодных кастрюль и спрятавшаяся под снег крупная нельма, я, довольный собой, неторопливо брел, волоча за собой нарты. Все собачье семейство, отправившееся меня сопровождать, с веселым лаем носилось вокруг, радуясь солнцу и свободе. Разложив по местам свои драгоценные находки, я ухватил за ручки опустевший водяной бак и, наполнив его снегом, притащил в палатку, водрузил на плитку и в ожидании, пока снег превратится в воду, присел на край кровати. И вдруг вскочил, лихорадочно ощупывая одежду: кольт исчез. Я обшарил всю палатку, заглядывая под каждую койку в отдельности, но пистолет словно испарился. "Спокойно, – сказал я сам себе, – не трепыхайся". Может быть, он выпал из кобуры, когда я набивал бачок снегом? Не одеваясь я помчался к месту снегозаготовки. Никаких признаков пропавшего кольта. Может быть, я уронил его во время похода в старый лагерь? Не теряя надежды, я медленно побрел по дороге, всматриваясь в каждый темный предмет. Но на льду, тщательно выметенном поземкой, не лежало ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего пистолет. Я тщательно обследовал камбуз, кают-компанию, палатку-склад, но безуспешно. Пришлось возвращаться домой вконец расстроенным. Но мне не сиделось. А вдруг я его не заметил где-нибудь под обломком льда? Я повторил путь в старый лагерь. Поземка усилилась, и потоки снега, словно пыль на дороге, извиваясь, мчались по отполированному ветром льду. И опять ничего. Вот это подарочек судьбы! Теперь неприятностей не оберешься. Затаскают. Попробуй убеди начальство, что я его потерял, а не спрятал "на память". И это под самый конец дрейфа. Все труды и муки – все напрасно. Ругая себя последними словами, я внутренне поклялся, что, ежели отыщу этот проклятый кольт, не произнесу до окончания дрейфа ни одного матерного слова и вообще буду тих как мышка. Посетовав, я решил все же еще раз сходить к снежному "колодцу". Вот он, с плоским кругом, оставленным днищем бачка. Но что это чернеет в сугробе? Я вгляделся и с радостным криком стал разгребать снег. Вот он, миленочек, как выпал из проклятого брезентового кобура, так и торчит кверху стволом, только самый кончик выглядывает. Я даже подпрыгнул от радости. Хорошо, что меня никто не видел, иначе решили бы, что я "того", совсем умом тронулся. Тронешься тут от такой потери. Надо сказать, что клятву свою я твердо сдержал до конца дрейфа, и даже оказавшись на острове Врангеля, когда подвернулся повод отвести душу, я остался верен данному обету.

Кстати сказать, мои опасения по поводу последствий пропажи оказались небезосновательными. Саша Дмитриев, помогая гидрологам, сдуру принялся разбирать карабин. Планка от магазина выскользнула из рук и исчезла в лунке. Всего планка, но неприятностей впоследствии было столько, словно он потерял целый карабин. Такое уж было тогда время.

17 марта.

–  Знаешь, Михал Михалыч, нам пора бы заменить флаг. Уж очень он хреново выглядит, – сказал Никитин, в котором проснулся парторг. – Ведь это как-никак символ государства.

–  Да, пожалуй, ты прав, Макар, – согласился Сомов.

–  Так чего тянуть? Давай прямо сейчас и заменим, – оживился Никитин.

–  Торопиза не надо, – ухмыльнулся Сомов. – Вот предупредим ребят за столом, что в 15 часов состоится торжественная церемония, и тогда тебе карты в руки.

Действительно, наш флаг, гордо реявший над лагерем все одиннадцать месяцев (за исключением дней февральской катастрофы и хлопот с переселением на новую льдину), совсем обветшал. Его когда-то алое полотнище, иссеченное снегом, истерзанное ветрами, выжженное солнцем, превратилось в жалкую тряпку неопределенного цвета.

Ровно в 15 часов мы собрались вокруг флагштока. Никитин отвязал шнур, и флаг соскользнул вниз и улегся бесформенным комком на снегу. Сомов бережно развернул трехметровое алое полотнище с золотыми серпом и молотом, надежными морскими узлами прикрепил к фалу и, скомандовав по-флотски: "На флаг и гюйс смирно!", потянул за шнур, флаг медленно пополз вверх, добрался до кончика флагштока и, подхваченный порывом ветра, гулко хлопнув, затрепетал, словно язык пламени. Раздалось дружное "ура". Гав-гав-гав – тявкнули кольты, бух-бух – отозвались карабины, фуух – взвились в небо ракеты и рассыпались фейерверком зеленых звездочек.

Сомов подозвал меня взглядом, и я, пошептавшись, бегом отправился на камбуз. Через несколько минут я возвратился, неся в руках поднос (крышку ящика, застеленную белым полотенцем) с двумя бутылками шампанского и одиннадцатью кружками. Мое появление было встречено громким "ура". Хлопнули пробки, и струя пенистого напитка хлынула в подставленные кружки.

–  Ну теперь сам черт нам не брат, – сказал отдуваясь Миляев, – жаль только, шампанского мало. Может, еще один флаг поднять? – заключил он под общий смех.

19 марта.

–  Друзья, – сказал Яковлев за завтраком, – сегодня начинаем охоту на "кабана". Погода в самый раз. Приглашаем помощников. Оплата сдельная;

Все, кто был свободен от сиюминутных работ, потянулись цепочкой вслед за гляциологами в старый лагерь. Собачья компания в полном составе помчалась за нами с веселым тявканьем.

Гурий с Ваней долго выбирали подходящее место и наконец подобрали участок, видимо, по всем показателям отвечавший кусок их требованиям. Толщина льда оказалась более двух метров. Покумекав, они решили действовать старым, проверенным способом: выдолбить шурф, а затем с помощью двуручной пилы выпилить, двумя разрезами – вертикальным и горизонтальным. Лед оказался крепким, как бетон, и работа продвигалась черепашьими темпами.

21 марта.

–  Ну, док, совсем ты уморил нас своей стряпней, – проворчал Яковлев, втягивая в себя воздух, в котором, наверное, уже не оставалось кислорода.

–  Так что же ты предлагаешь, Гурий, перейти на сухой паек? – сказал я. – Я лично не возражаю. Мне эта стряпня самому осточертела.

–  А может, пошуруем в старом лагере? Вдруг да найдем какую-нибудь завалящую старую палатку, – сказал Дмитриев.

–  Зачем же завалящую, – сказал Сомов, появившись на пороге нашего комбинированного жилья-камбуза. – Над старой лункой должна остаться палатка. Мы, когда делали с Макаром новую лунку, так и не смогли высвободить ее из ледяного фундамента.

–  Это же отличный выход, – радостно вскинулся Гурий, потирая руки.

–  Так чего же раздумывать, – подхватил идею Саша, – счас возьмем нарты, пешни, лопату и махнем в старый лагерь. Как, Михал Михалыч, не возражаете?

–  А вам что, только одним тошно? – засмеялся Сомов. – Конечно, отправляйтесь, и Бог вам в помощь.

Через полчаса, одевшись потеплее, мы втроем уже брели по полузаметенной дороге в старый лагерь. За нами увязалось все собачье семейство. Впереди родители, а за ними, вытянувшись в цепочку, семенили, забавно рыча и тявкая, щенки. Им были нипочем ни тридцатиградусный мороз, ни ветер, набегавший порывами из-за гряды торосов. Они с любопытством обнюхивали каждый попадавшийся на дороге незнакомый предмет, будь то обломок доски, старый унт или консервная банка, расписывая снег желтыми узорами.

Лагерь встретил нас мертвой тишиной руин, нарушаемой лишь посвистами ветра да потрескиванием лопающегося от мороза льда. Палатку удалось разыскать сразу. На первый взгляд она казалась вполне пригодной. Сквозь наледь и снег, налипшие на ней, темнела хорошо сохранившаяся кирза тента. Осмотрев палатку со всех сторон, мы пришли к общему мнению, что ежели хорошенько очистить ее, то она еще послужит не одну неделю.

Пока Саша и Гурий, вооружившись обломками досок, принялись очищать палаточный тент, я решил покопаться в снегу около стеллажа, на котором раньше хранились продукты. К моей радости, в одном из свежих сугробов я обнаружил целую тушу оленя, а по соседству выковырял тройку нельм, полмешка муксуна и большую темно-коричневую ледышку – остаток бульона из окорока. Сложив находки на стеллаж, я отправился в нашу добрую старую палатку.

Протиснувшись сквозь полу заметенный снегом лаз, я зажег фонарь. Здесь царил полный бардак – следы поспешного бегства. Но под иллюминатором все так же мирно желтел медицинский столик, а рядом валялись два перевернутых стула. Оглядев внутренность палатки: нет ли здесь еще чего-нибудь подходящего, я вытащил "мебель" на счет божий и заковылял, увязая в пушистом снегу, к гидрологической палатке, где полным ходом шла работа. Палатка так основательно вросла в лед, что с нас сошло семь потов, прежде чем ее удалось высвободить из ледяного плена.

–  Ну и что мы с ней теперь будем делать? – сказал Гурий, тяжело дыша. – В ней еще пудов десять осталось. Нам ее никак не дотащить. А ведь еще всякого барахла пуда на три набрали.

–  Ничего не поделаешь, придется идти на поклон к Комару, – сказал Дмитриев, глубоко затянувшись папиросой.

–  Давайте, ребята, захватим с собой, что полегче: продукты, часть посуды да мебелишку. А потом вместе с Комаром вернемся и тогда на машине привезем палатку и все, что осталось, – предложил я.

Нагрузив нарты, мы впряглись в постромки и, как репинские бурлаки, побрели, поминутно останавливаясь, обратно в лагерь.

Разгрузив имущество возле палатки-камбуза, мы без сил повалились на койки. Однако мне разлеживаться не пришлось: надо было готовить ужин.

–  А теперь, Михал Семеныч, дело за тобой, – сказал я, разливая по кружкам чай. – Мы в старом лагере выковыряли изо льда гидрологическую палатку, но без твоего газика нам ее сюда не дотащить.

–  Ну это мы завсегда пожалуйста, – неожиданно без спора согласился Комаров. – Завтра утречком разогрею двигатель, и сразу отправимся.

22  марта.

Как только завтрак пришел к концу, мы забрались в автомобиль и без особых затруднений добрались до старого лагеря. Используя приобретенный опыт, водрузили палатку на деревянную раму, уложили на нарты длинный деревянный стол, скамью, пару больших фанерных ящиков для обустройства камбуза и еще кое-что из мелочей.

В организации кают-компании приняли участие все, кто был свободен. Поскольку пол в палатке отсутствовал, мы перво-наперво расчистили снег до самого льда. Пол получился шикарный, гладкий, блестящий, словно из зеленоватого мрамора. Но от него несло такой стужей, что пришлось от шика отказаться и застелить его листами фанеры, а поверх укрыть брезентом от клипербота. Обеденный стол из старой кают-компании поставили в центре. У входа на один из ящиков от радиозондов поставили газовые плитки, которые, напевая "Свадебный марш" Мендельсона, приволок из нашей жилой палатки Гурий Яковлев. Внутри ящика Комаров сделал полки для посуды, а второй ящик, прибив на него толстую доску, превратил в разделочный стол.

Когда все основные работы по благоустройству нового камбуза-кают-компании были завершены, меня оставили в одиночестве наводить марафет, чем я и занялся. Накипятил целый бак воды, отмыл бензином закопченные, покрытые толстым слоем жира газовые плитки, надраил тарелки (тоже давно хорошо не мытые), застелил стол новенькой, чудом сохранившейся клеенкой, розоватой, с мелкими цветочками. Чтобы довершить убранство палатки, я натыкал повсюду с десяток стеариновых свечек. Когда узенькие оранжевые язычки, дымя и потрескивая, потянулись кверху, палатка сразу приобрела какой-то особый, давно забытый нами уют.

По случаю новоселья я учинил шикарный обед из строганины, наваристого супа из оленины, свиных отбивных и сладчайшего компота, чем привел в неописуемый восторг товарищей, давно отвыкших от разносолов.

23  марта.

–  Гляди, ребята, земля, – раздался за стеной палатки голос Дмитриева. Мы высыпали из палаток и в первое мгновение обомлели от неожиданности.

На северо-востоке от нас поднимались крутые скалы неизвестного острова. Сквозь туманную дымку можно было хорошо различить острые пики невысоких гор, изрезанных расселинами, и уходящие вглубь узкие ущелья.

–  Это куда же нашу льдину занесли ветры и течения? Неужели нас прибило к земле? – сказал, растерянно покручивая окуляры бинокля, Щетинин.

–  А вдруг это Земля Санникова? – восторженно воскликнул Саша.

–  Ладно, не суетитесь, – насмешливо протянул Миляев. – Это же обыкновенный полярный мираж.

–  Конечно, мираж, – подтвердил подошедший Сомов. – Такие четкие миражи не раз вводили в заблуждение полярных путешественников.

–  А жаль, – вздохнул Дмитриев. – Вот никогда бы не подумал, что такое на свете бывает.

Увы, это не была Земля Санникова. Не была просто потому, что ее не существует в природе. Как не существуют ни Земля Макарова, ни Земля Петермана, ни Земель Андреева в море Лаптевых, Крокера, Президента и Кинен в океане к северу от Канадского архипелага, ни Земли Гарриса в Центральном полярном бассейне, ни десятка других мифических островов. Все они – порождение человеческой фантазии, жажды открытий, арктического миража... История этих земель-загадок началась с сообщения голландского китобоя Джиллиса, увидевшего на севере от Шпицбергена высокие обрывистые берега неведомой, не обозначенной на картах земли. Но хотя преодолеть тяжелые льды, преграждавшие путь к неизвестному, ему так и не удалось, он добросовестно зарисовал виденное и нанес на карту. В последующие годы многие мореплаватели пытались отыскать этот остров, названный в честь первооткрывателя Землей Джиллиса, но тщетно. Он словно сквозь землю провалился. Правда, некоторым путешественникам удалось обнаружить "загадочную землю" в других районах, в результате чего на карте британского Адмиралтейства в 1872 году появились сразу две Земли Джиллиса: одна на 80° северной широты и 32° западной долготы, другая – на 81°30' северной широты.

Летом 1899 года знаменитый адмирал Макаров тоже видел берега неизвестного острова к северу от Шпицбергена. В 1880 году экипаж "Жанетты", дрейфовавшей во льдах к северу от острова Врангеля, заметил на северо-западе берега неизвестной земли, а в 1911 году эскимосу Так-Пук, участнику канадской экспедиции в море Бофорта удалось даже высадиться на неизвестном острове, который впоследствии тоже исчез.

Еще более загадочным было открытие Земли Андреева в 1763 году. Ее обнаружила экспедиция сержанта Андреева на севере от Медвежьих островов. Однако шесть лет спустя военные геодезисты Леонтьев, Лысов и Пушкарев, пройдя по льдам на 170 километров к северу, вернулись ни с чем. Так же окончился неудачей поход М. Ф. Теденштрома. В тридцатых годах XX столетия несколько советских полярных экспедиций тщетно искали Землю Андреева, но не обнаружили никаких её следов.

Но особенный интерес вызвала судьба Земли Санникова. Увиденная промышленником Санниковым с северного берега острова Новая Сибирь в 1810 году, она долго будоражила умы соотечественников. Но ни лейтенант П. Ф. Анжу в 1821 году, ни геолог Э. Толь в девятисотых годах, ни экспедиция на ледокольных пароходах "Вайгач" и "Таймыр" в 1913-1914 годах, ни амундсеновская экспедиция на судне "Мод", дрейфовавшая в этом районе, не нашли подтверждений ее существования. Бесполезными оказались и поиски ледоколов "Ермак" (1937 г.) и "И. Сталин" (1938 г.). Ярым поборником идеи существования Земли Санникова выступил академик В. А. Обручев, написавший великолепную, увлекательную книгу "Земля Санникова". А в 1911 году участник экспедиции В. Стефанссона эскимос Так-Пук даже высадился на такой неизвестный остров в море Бофорта. В марте 1946 года летчик И. Котов во время ледовой авиаразведки к северо-востоку от острова Врангеля на 76° северной широты и 165° западной долготы, вблизи места дрейфа нашей станции обнаружил остров Крестьянки, достигавший в длину 30 километров и 25 километров в ширину. А год спустя летчик Л. Крузе наблюдал тот же остров, но уже на 173°30' западной долготы. Следовательно, остров обладал удивительной способностью менять свои координаты. По мнению В. Н. Степанова, эти "земли", состоявшие из ископаемых льдов, подвергались интенсивному размыву морскими водами и воздействию мощного дрейфующего ледяного покрова. В 1954 году В. Ф. Бурханов пришел к заключению, что "наши современные познания о дрейфе ледяных островов еще несовершенны. Но они уже дают основание сказать, что Санников, Андреев, Джиллис, Макаров и другие полярные исследователи, обнаружившие загадочные земли, на самом деле видели не что иное, как дрейфующие ледяные острова".

В апреле 1948 года И. П. Мазурук наблюдал мощное нагромождение льдов, напоминавшее землю с характерной волнистой поверхностью. Это был настоящий остров размерами 28 на 32 километра.

Март 1950 года ознаменовался открытием еще одного ледяного острова площадью около 100 квадратных километра., дрейфовавшего северо-восточнее острова Геральд. К сожалению, эти интересные открытия держались советским правительством в глубочайшем секрете от мировой научной общественности. Однако все эти тайны давно стали "секретом полишинеля". Оказалось, что американцы еще в 1946 году с помощью радара обнаружили дрейфующий остров, известный в советских секретных документах как остров Крестьянки, и назвали его Т-1 (от английского слова target – мишень, цель). А когда в июне 1950 года один за другим были открыты еще два плавучих острова: Т-2 (остров Мазурука) и Т-3 (остров Перова), высокое начальство спохватилось, приказав немедленно опубликовать в печати сообщения о блестящих открытиях советских летчиков. Но – поздно. Приоритет открытия дрейфующих островов Арктики достался, как это было не раз, американцам.

За ужином снова завязался разговор о сегодняшнем мираже.

–  А все-таки жаль, что это мираж, – сказал, мечтательно вздохнув, Гудкович. – Вот было бы здорово открыть еще никому не известную землю. Ну хоть бы паршивенький ост-ровочек.

–  Запоздал ты, Зяма, появиться на свет Божий эдак лет на сорок, – сказал, улыбнувшись, Никитин.

–  А почему на сорок? – спросил Дмитриев.

–  Потому что последнюю неизвестную землю открыли тридцать восемь лет назад, в 1913 году, – сказал Макар Макарович, – а предсказал ее существование еще в конце прошлого века знаменитый географ и... отец русского анархизма П. А. Кропоткин. В своих "Записках революционера" он писал: "Земля, которую мы предвидели сквозь полярную мглу (Земля Франца-Иосифа. – В. В.), была открыта Вайпрехтом и Пайером, а архипелаг, который должен находиться на северо-восток от Новой Земли (я в этом убежден еще больше, чем тогда), так еще и не найден". Но природа долги оберегала тайну ее существования. Правда, если бы Семену Челюскину, первым из людей ступившему на "каменный, приятный, высоты средней" мыс 7 мая 1742 года – самую северную точку Азиатского материка, названную им Восточно-Северным мысом (впоследствии переименован в мыс Челюскин. – В. В.), повезло, он смог бы разглядеть сквозь морозную дымку купола неведомой земли. От нее отделяли первопроходца лишь 56 километров пролива. Не была фортуна благосклонна и к другим полярным исследователям: Э. Норденшельду, Ф. Нансену, Э. Толлю, корабли которых прошли этим проливом из Карского в море Лаптевых. Но вот настал 1913 год. 9 июля из Владивостока на север отплыла экспедиция в составе двух ледокольных транспортов: "Таймыр" и "Вайгач". Перед ней стояла задача: "...собрать материал по астрономии, гидрографии, лоции, гидрологии, геодезии и зоологии и все это увенчать сквозным проходом в Петербург". Вместо тяжело заболевшего И. С. Сергеева начальником экспедиции был назначен Б. А. Вилькицкий.

23 августа корабли подошли к восточному берегу Таймырского полуострова. Уже был виден мыс Челюскин. И тут на пути экспедиции встали непроходимые льды. Разочарованию ее участников не было предела. Но тут произошло событие, заставившее сразу забыть о неудаче. В ночь со 2 на 3 сентября навстречу кораблям, медленно продвигавшимся по широкой полынье, стали попадаться айсберги. Айсберги у Таймырского полуострова? Но откуда? Ведь поблизости нет и признака рождающих их ледников, да и никто из исследователей ранее не встречал эти плавающие ледяные горы вблизи Таймыра. И вдруг в предрассветной дымке появились очертания неизвестной земли. Вот как описал открытие этой земли участник экспедиции врач Л. М. Старокадомский:

"Светало, но горизонт еще закрывала мгла. И вдруг впереди, немного вправо от курса я стал различать смутные очертания высокого берега. Не ошибся ли я? В Ледовитом океане часты такие обманы зрения. Кажется, ясно видишь вдали берег, а начнешь продвигаться к нему и оказывается, что за берег принял облако или стену тумана. Не стал ли я жертвой такого оптического обмана? Не говоря пока ни слова Гюне (мичман ничего не замечал), я, напрягая зрение, внимательно всматривался в темноту. Нет, ошибки быть не могло, я отчетливо видел землю – очертания крутых возвышенностей не менялись, были очень характерны; на горах виднелись снежные пятна. Передо мной, несомненно, был высокий гористый берег. Сдерживая волнение, я шагнул в штурманскую рубку и разбудил начальника экспедиции.

–  Борис Андреевич, впереди открылся берег!

–  Довольно островов, – капризно, сквозь сон, пробормотал Вилькицкий, – нам надо проходить на запад...

–  Идите смотреть, Борис Андреевич, теперь это высокие горы.

Окончательно проснувшись, Вилькицкий мгновенно сбросил с себя тулуп, выскочил на мостик и стал вглядываться в указанном мною направлении. Все яснее на фоне тусклого облачного неба вырисовывались высокие берега неведомой земли".

Что это – остров ли, архипелаг? Таинственный берег уходил на северо-запад и скрывался вдали. Попытка обследовать южную оконечность острова не принесла результатов: путь преградили сплошные льды. Однако партии исследователей удалось с помощью шлюпки высадиться на юго-восточный берег, собрать образцы пород и произвести астрономические наблюдения.

4 сентября Б. А. Вилькицкий издал приказ по экспедиции, в котором указывалось, что "при исполнении приказания начальника Главного гидрографического управления пройти после работ на запад в поисках Великого северного пути из Тихого океана в Атлантический нам удалось достигнуть мест, где еще не бывал человек, и открыть земли, о которых никто и не думал.

Мы установили, что вода на север от мыса Челюскин не широкий океан, как его считали раньше, а узкий пролив. Это открытие само по себе имеет большое научное значение, оно объяснит многое в распределении льдов океана и даст новое направление поискам великого пути".

Вдоль скалистых берегов медленно продвигались корабли на север. Высокие, почти пятисотметровые горы, совершенно лишенные растительности, были хмуры и неприветливы. Но вот берег кончился. Горная цепь, словно тая, перешла в пологое плато, плавно спускавшееся к морю. 81°. Земля – кончилась. Дальше простирался бескрайний океан, покрытый льдом.

О борьбе с многолетним паком нечего было и мечтать. Дальнейшего пути на запад не было. Пришлось ограничиться подробной съемкой восточных берегов земли и спешить обратно, иначе кораблям угрожала ледяная ловушка и неизбежная длительная зимовка.

Благополучно избежав опасностей, экспедиция с триумфом вернулась во Владивосток.

–  Так вот, – продолжил свой рассказ Никита, – Вилькицкий назвал открытый остров Землей Николая II. Думаю, что это было не случайно. В Арктике уже имелась Земля Франца-Иосифа, названная в честь австрийского императора, а теперь, как бы в противовес, появился остров с именем русского царя. Но, что удивительно, землю-то открыли и... забыли о ее существовании. Правда, в 1918 году Р. Амундсен, зазимовавший на берегах Таймыра, сделал попытку добраться до нее на собаках. Но преодолеть многочисленные препятствия в виде торосов и разводий ему не удалось. Потерпел неудачу и капитан Р. Бартлетт.

У. Нобиле, пролетая вблизи берегов Северной Земли, так и не увидел ее с борта дирижабля, что вызвало сомнение в ее существовании даже у такого солидного издания, как географический справочник "Arctic Pilot". Так и оставалась целых 27 лет она отмеченной на географических картах лишь неровной линией восточного и южного берегов. Подлинное открытие этой земли, переименованной в 1926 году на Северную Землю, состоялось в тридцатых годах. 24 августа 1930 года на пустынном берегу островка, названного Домашним, высадились четверо советских полярников во главе с Георгием Ушаковым.

–  Макар Макарыч, – прервал его рассказ Щетинин, – а ты, часом, не ошибся? Их вроде бы было только трое: Ушаков, охотник-промышленник Журавлев и радист Вася Ходов. Так, во всяком случае, написано в книге Ушакова "По нехоженой земле".

–  Нет, Жора, не ошибся, – сказал Никитин. – Их действительно было четверо. К сожалению, имя четвертого участника экспедиции геолога Урванцева много лет нигде не упоминалось. Его арестовали в конце тридцатых годов, и военная цензура распорядилась вычеркнуть его фамилию из рукописи. Пришлось подчиниться, иначе книга не увидела бы свет. – Макар Макарович замолчал, разминая папиросу.

–  Ну и чем же закончилась эта экспедиция? – спросил Дмитриев.

– Два года провели полярники на Северной Земле. Во время санных экспедиций они прошли на собачьих упряжках более 5 тысяч километров и установили, что Северная Земля – архипелаг, состоящий из четырех крупных и десятка мелких островов, общей площадью около 37 тысяч квадратных километров. Экспедиция составила подробную карту архипелага, дала названия островам и проливам, горам и ледникам. Урванцев с Ушаковым описали геологическое строение, животный и растительный мир. Работа экспедиции была оценена научной общественностью как величайшее географическое открытие XX века.

Пока Никитин рассказывал историю открытия и изучения Северной Земли, я невольно вспомнил свое первое знакомство с ней. Это памятное событие произошло в начале апреля 1949 года. Наш экспедиционный самолет опустился на лед пролива Красной Армии, разделявшего острова Комсомолец и Октябрьской Революции. Здесь располагалась промежуточная база экспедиции "Север-4". С нее запасы бензина, продовольствия, научное оборудование затем доставлялись в район Северного полюса. Перед моим мысленным взором возникла серая, запорошенная снегом громада мыса Ворошилова, нависшая над кромкой берега, и купола КАПШей, черневшие на девственно-белом снегу пролива. Взволнованный встречей с "настоящей Арктикой", я не удержался и, закинув за плечи карабин, отправился в свое первое полярное путешествие к островку, возвышавшемуся среди льдов в километре от лагеря. Я долго карабкался по его скалистому обледеневшему склону и наконец, добравшись до вершины, замер, пораженный открывшейся картиной. Передо мной до самого горизонта простиралось закованное в лед море Лаптевых. Во всех направлениях тянулись гряды торосов, сверкавших под лучами незаходящего полярного солнца. По белесо-голубому небу, словно догоняя друг друга, мчались лохматые, похожие на клочья ваты облака. Меня охватило волнующее чувство первооткрывателя. Наверное, в эти минуты я ощущал себя Пири, Нансеном, капитаном Гаттерасом. Я словно забыл о времени, всматриваясь в необъятные просторы Арктики.

24 марта.

Сегодня природа еще раз побаловала нас зрелищем полярного миража. Правда, очертания "земли" несколько изменились, но впечатление, что перед нами остров, было поразительным. И подумать только, что это всего-то навсего оптический обман, вызванный преломлением световых лучей при прохождении через слои воздуха с разной плотностью. Прямолинейный луч света, отраженный от какого-нибудь предмета, искривляется, образуя дугу, превышающую радиус Земли. При этом видимый горизонт расширяется и повышается. Поэтому эти объекты, скрытые за горизонтом,  становятся видны наблюдателю.  При плавании в Арктике не раз обнаруживали открытую воду среди ледяных полей или груды торосов, находившиеся на большом отдалении. Это явление называется рефракцией. В тех случаях, когда нагретый слой воздуха оказывается внизу, а холодный и более плотный над ним, траектория светового луча имеет выпуклость вниз и отдаленные предметы представляются наблюдателю в перевернутом виде.

Я припомнил Э. Миккельсена, описавшего юмористический случай, связанный с рефракцией. Однажды его спутники по экспедиции Унгер и Поульсен увидели на пригорке мускусного быка. "В каждом, – вспоминал Миккельсен, – мгновенно проснулся охотник, оба поползли на брюхе по всем правилам искусства, укрываясь в русле высохшей речушки. Наконец они приблизились к ничего не подозревавшему животному на расстояние выстрела и уже подняли ружья, как вдруг – что такое? Никак у животного хвост? И впрямь, оно вдруг замахало хвостом, громко залаяло и бросилось навстречу бравым охотникам, которые, наверное, готовы были спрятаться в мышиную норку, убедившись, что зверь, к которому они так осторожно ползли, – одна из их собственных собак". Вот они – шутки рефракции.

Полярным мореплавателям не раз миражи внушали чувство удивления, смешанного с благоговейным ужасом. Во время полярной экспедиции Виллоуби неожиданно налетевший шторм разнес суда на большое расстояние друг от друга. И вдруг моряки одного из судов увидели опрокинутое изображение другого высоко в небе. Он плыл мачтами вниз, словно взлетел в небо и там перевернулся. Изображение было настолько четким, что можно было без труда узнать пропавший корабль.