Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

22 января.

–  Гурий Николаевич на обед не придет, – сказал Ваня Петров, заглянув на камбуз, – нездоровится ему что-то. Всю ночь кряхтел и охал. Боюсь, не захворал ли. Ты зайди к нам, когда народ покормишь.

Едва кончился обед, я тотчас же отправился в палатку к ледоисследователям.

–  Плохо дело, док, – мрачно сказал Яковлев, поворачиваясь ко мне лицом.

–  Ты что ж это захандрил, Гурий? – сказал я, присаживаясь рядом на койку.

–  Мы вчера на дальнюю площадку с Иваном ходили. Видимо, перемерз я сильно. Вернулись в палатку – не могу согреться. Знобит. Я и чайку похлебал, и стопку спиртика выпил. Не помогает. Забрался в мешок, да так и не заснул до утра. А под утро, чувствую, грудь заложило и кашель появился. – Словно в подтверждение Яковлев закатился глубоким, лающим кашлем и, обессиленный, откинулся на подушку.

–  А температуру не мерил?

–  Иван предлагал, но я что-то не решился. Но думаю, что повышенная.

–  Тогда держи, – я протянул ему термометр.

Пока Яковлев мерил температуру, я огляделся. После переезда Гудковича в "аэрологическую палатку" в жилище гляциологов стало сразу просторнее. В центре ее на столике стояли различные приборы, которые постоянно требовали ремонта. Справа и слева от входа располагались койки. Над Ваниной виднелись фотографии двух его отпрысков – Фитьки и Саши. У входа на ящике пылали обе конфорки газовой плитки,  и поднимавшиеся теплые потоки воздуха шевелили чашечки вентилятора.

–  Тридцать восемь и пять, – убитым голосом сказал Гурий, взглянув на термометр, – и снова закашлялся.

–  Ладно, ты не паникуй – сейчас послушаю твои легкие и все узнаем.

Я надел белый халат, что всегда положительно действует на пациентов, даже на полюсе, и прижал фонендоскоп к груди Гурия.

–  Так-так. Теперь перевернись на живот. Дыши глубже. Отлично. Еще подыши. – Я невольно подражал манере детских врачей, вносивших в эту настораживающую процедуру элемент успокоения. В легких явно царил непорядок. И если в правом было довольно спокойно, то левое, особенно в верхней доле, хрипело и свистело на все лады. Отложив стетоскоп, я принялся выстукивать, задерживаясь на каждом подозрительном участке. Результат перкуссии был не очень утешительным. Область под лопаткой на удары пальца отвечала глухим, притуплённым звуком. Правда, температура оказалась небольшой – всего 37,8. "Неужели все-таки воспаление легких?" – с тревогой подумал я. Нелегко его будет лечить здесь, на льдине, в царстве холода и сквозняков.

–  Ну как там у меня, док, что-нибудь серьезное?

–  Да нет, Гурий, тривиальный бронхит, – ответил я, пытаясь придать голосу уверенность. – Счас сделаю тебе укольчик пенициллина, а затем будешь принимать три раза в день сульфазол и аспирин. У меня их запас немереный. В общем, ничего серьезного. Так что причин для беспокойства у меня нет.

–  А как там мои легкие? – настороженно спросил он.

–  Ну, твои легкие меня не особенно беспокоят, – сказал я и непроизвольно улыбнулся.

–  Чего это ты ухмыляешься, док?

–  Да так. Просто вспомнил историю с Черчиллем.

–  А при чем здесь Черчилль?

–  Я прочел в его мемуарах, что однажды знаменитый английский премьер-министр сломал ногу. Врач, чтобы утешить пациента, сказал: "Ваша нога, господин Черчилль, меня совершенно не беспокоит". – "Это понятно, – отпарировал Черчилль, – ваша нога, доктор, меня тоже совершенно не беспокоит".

О чудодейственная сила шутки! Яковлев сразу как-то повеселел, заулыбался. С лица исчезло настороженное выражение, и он, откинувшись на подушку, сказал, облегченно вздохнув:

–  Ну, слава Богу, а то я думал, что воспаление легких прихватил.

–  Вот и прекрасно. Ты полежи, а я сбегаю к себе в палатку за лекарствами.

Вернувшись, я приказал Гурию лечь животом вниз и принялся ставить банки. Намотав на корнцанг ваты, я окунул ее в кружку со спиртом и поджег. Спирт бесшумно вспыхнул голубоватым пламенем. Одну за другой я прогревал банки и с размаху прижимал к спине. Кожа мгновенно вздувалась багровыми подушечками.

–  А ведь я теперь рекордсмен – первый человек, которому банки поставили на восьмидесятой широте, – хохотнул Гурий и закашлялся.

–  Счас мы установим еще один рекорд, – подыграл я Гурию. – Вот сделаю тебе укол пенициллина – и ты будешь первым, кому на этой широте вкололи в задницу антибиотик.

Мы перебрасывались шутками, как вдруг Гурий поскучнел.

–  Чего это ты вдруг скуксился? Вроде бы все у нас идет как надо.

–  Да нет, я не о себе, – сказал Гурий. – Я о Ване беспокоюсь. У нас завтра должны начаться долгосрочные наблюдения. Вместо четырех надо будет восемь раз ходить на площадку. Боюсь, он без меня совсем укайдохается.

–  Да ладно, старик, не беспокойся. Найдем ему помощника. Если надо, я сам могу поучаствовать в исследованиях.

Приказав Гурию лежать и не канючить, я сходил на камбуз и вскоре вернулся с пятком бутербродов и кастрюлей горячего куриного бульона. Увидев принесенные яства, Гурий радостно охнул: ну, док, спасибо.

–  А скажи, – сказал он просительно, – может, и стопарик можно принять?

–  Как говорил знаменитый римский эскулап Цельсий, "Praesente medico nihil nocet" – в присутствии врача ничто не вредно.

Убедившись, что настроение у Яковлева явно исправилось и даже появился аппетит, я пошел докладывать Сомову. Он встретил меня встревоженным взглядом.

–  Что там с Гурием приключилось, доктор? Что-нибудь серьезное?

–  Подозреваю, Михаил Михалыч, что у него воспаление легких.

–  А вы не ошиблись в своем диагнозе?

–  Боюсь, что не ошибся.

–  Вот незадача, – огорченно сказал Сомов, закуривая папиросу. – Это же надо, подхватить такую хворь в наших условиях.

–  Ничего, Михаил Михалыч. Надеюсь, что с ней я справлюсь. У меня такой арсенал лекарств заготовлен, что любую болезнь осилим.

–  Ну ваши слова да Богу в уши, – сказал Сомов, несколько успокоенный моим уверенным тоном. – Но меня тревожит подозрительная тишина. Как бы торошение не началось. Ветер неделю дул не переставая и вдруг прекратился. Не к добру это.

Я вышел из сомовской палатки и замер перед открывшимся мне зрелищем. Еще минуту назад чистое, украшенное звездами небо пылало. Красноватые смерчи с бешеной скоростью неслись по небосводу, то свиваясь в кольца, словно гигантские огненные змеи, то образуя бесформенные пылающие облака. А над горизонтом повисло, мерцая, насыщаясь зеленью, огромное драпри. Словно порывы ветра шевелили этот волшебный занавес, и он переливался, подрагивая бесчисленными складками. Вдруг словно ураган подхватил его зеленовато-серебристую ткань, унес в зенит, и она рассыпалась серебристой пылью. Я замер, завороженный фантастикой зрелища, подавленный его буйством и размахом. Краски быстро померкли, и снова на льдину опустился мрак, ставший еще гуще и непроглядней.

30 января.

Погода, словно настроение капризной женщины, непрерывно меняется, то насупится низкими лохматыми тучами, то улыбнется, сверкнув драгоценными камешками звезд, то рассвирепеет, обрушив на лагерь снежные смерчи, то снова наступает блаженное затишье. Эти непрерывные смены погоды, скачки атмосферного давления небезразличны для организма. Но уж тут ничего не поделаешь. Приходится смириться.

К моему удовольствию, здоровье Гурия пошло на поправку. Он приветствует меня радостной улыбкой, высунувшись до половины из спального мешка. С некоторых пор он окончательно уверовал в мои врачебные способности и безропотно выполняет все прописанные процедуры. Я стараюсь навещать его почаще, помня еще по академии, сколь благотворно действует на больного приход врача.

А здесь, на льдине, когда Петров уходит проводить наблюдения, ему становится особенно одиноко и... страшно. Впрочем, чтобы понять это, надо самому оказаться на льдине и заболеть.

Я внимательно прослушиваю ему легкие и, похлопав по плечу, удовлетворенно хмыкаю. Скоро все будет о'кей.

–  Ну, слава Богу, не то я уже совсем захандрил.

Сняв с плиты чайник, я наливаю нам обоим по полной кружке и усаживаюсь рядом у изголовья.

–  Послушай, док, это правда, что ты первым прыгал с парашютом в Арктике?

–  На Северный полюс – действительно первым, вместе с Андреем Медведевым, а что касается Арктики, то здесь первенство принадлежит Павлу Буренину.

–  А ты с ним знаком?

–  Не только знаком. Ведь именно Паша Буренин рекомендовал меня в 1949 году в высокоширотную экспедицию.

–  А он что, тоже доктор?

–  Доктор, да притом отличный.

–  А зачем ему понадобилось прыгать в Арктике с парашютом? Ради спорта, что ли?

–  Да нет. Это целая история.

–  Может, расскажешь? – умоляюще сказал Гурий, которому очень не хотелось оставаться в одиночестве.

Я отпил большой глоток круто заваренного чая и начал свой рассказ.

–  Все началось с радиограммы, принятой Радиоцентром. Радист полярной станции на острове Бунге, это островок в архипелаге Новая Сибирь, сообщил, что в результате несчастного случая его напарник получил серьезное ранение глаза и требуется немедленная медицинская помощь. Стало начальство думать да гадать, что делать. Навигация только началась, да и на судне к острову быстро не добраться – море Лаптевых забито тяжелыми льдами. На собаках доставить врача с материка – тоже нереально. Значит, остается одно – послать доктора с гидросамолетом. Если отыщет открытую воду – сядет. Если не отыщет – сбросит врача на парашюте. Так и порешили и обратились к десантникам. Вот так Буренин и очутился на борту летающей лодки, известной в Арктике под названием "Каталина". Через неделю "Каталина" взлетела с Химкинского водохранилища и понеслась на северо-восток. Экипаж на ней подобрали первоклассный. Да ты, наверное, о многих слышал. Командиром назначили Матвея Ильича Козлова – кавалера аж трех орденов Ленина, вторым пилотом – Виталия Масленникова, Героя Советского Союза. Путь прокладывал знаменитый полярный штурман Валентин Иванович Аккуратов. А бортмеханика Глеба Косухина вся полярная авиация знала как первоклассного спеца. Вместе с Бурениным полетел и мастер парашютного спорта Опаричев. Только 1 июля они добрались до Хатанги. Дальше путь лежал почти прямо на север. Погода была отвратительная. Облачность, снегопад. В общем, все удовольствия. А тут началось обледенение. Пришлось снижаться чуть ли не до самого льда. Так и шли на высоте 100 метров. Ледовая обстановка тоже была малоутешительной. Всюду битый лед, торосы, ни единого хорошего участка чистой воды. Наконец вдали показался долгожданный остров – пологий, какой-то унылый, весь изрезанный оврагами. Покружились они, покружились – ни одного приличного разводья. Только недалеко от берега пара широких промоин.

Матвей Ильич посовещался с Масленниковым и решил: будем доктора бросать с парашютом. Запросили у радиста Бунге скорость и направление ветра, чтобы парашютиста снесло поближе к домику станции.

Буренин совершенно окоченел в неотапливаемом отсеке, а тут, как назло, меховые перчатки, полученные перед полетом, оказались на два размера меньше. Масленников предложил свои, но и они не подошли. Опарышев помог Паше надеть парашют, проверил, надежно ли привязана медицинская сумка, унты, иначе при открытии парашюта их может сорвать напрочь. Пока они возились, машина легла на боевой курс и Буренин услышал в наушниках шлемофона голос командира: "Приготовиться!"

Масленников открыл колпак блистера, и Буренин, поднявшись на ступеньку, просунул ноги в открытый люк и ухватился за поручни. Масленников хлопнул Пашу по плечу: пошел!

Буренин подался вперед и, отпустив поручни, полетел вниз, прямо в клубящиеся облака. Отсчитал три секунды свободного падения, как было условлено, дернул за вытяжное кольцо. Купол с шорохом помчался вверх. Рывок открывшегося парашюта. Но почему-то скорость падения почти не замедлилась. Буренин взглянул вверх и ахнул. Вместо купола над ним болталась огромная белая тряпка. Видимо, при динамическом ударе ткань парашюта не выдержала, и он почти полностью оторвался от кромки. Буренин попытался открыть запасной, но пальцы так задеревенели от холода, что он никак не мог ухватить вытяжное кольцо. Наконец это ему удалось. Запасной парашют мгновенно открылся. Но скорость падения оставалась еще приличной, и он тяжело плюхнулся в промоину, нахлебавшись черной, горько-соленой воды, и потерял сознание. И тут выручил парашют. Порыв ветра надул купол, и он, словно парус, поволок Пашу к берегу. Буренин пришел в себя от удара о ледяной припай. С трудом выкарабкался на лед и, чувствуя, что замерзает, побежал к берегу, едва передвигая непослушные ноги. Силы были на исходе, когда его подхватил на руки выбежавший навстречу радист. Добравшись до станции, Буренин снял промокшую насквозь, отяжелевшую одежду, сбросил ставшие пудовыми унты и, наскоро растеревшись махровым полотенцем, принялся осматривать пострадавшего. Поставить диагноз не составило труда: тяжелое ранение глаза. Нужна немедленная операция. Операция прошла нормально, и хотя глаз спасти не удалось, больной выздоровел. Вот вроде бы и все. Могу только добавить, что Паша получил орден Красной Звезды, а Самуил Яковлевич Маршак написал повесть в стихах "Ледяной остров", посвятив ее капитану медицинской службы Павлу Ивановичу Буренину.

31 января.

Кончается самый долгий, самый суровый месяц полярной зимы. Льдина доплыла до восьмидесятой широты, и, по утверждению Миляева, пора бы появиться зорьке.

Она порадовала нас лишь однажды, украсив восточный край неба светлыми полосками. Ее мягкие, чуть розовые тона плавно переходили в густую синеву предрассветного неба. Но природа радовала нас недолго. Низкие тучи нахлобучились чуть ли не на самые верхушки торосов. Повалил снег огромными тяжелыми хлопьями.

В такую безрадостную погоду одно удовольствие: побаловаться чайком, усладить душу беседой на вольные темы. Я то и дело выглядывал из камбуза, прислушиваясь к словесной дуэли завзятых спорщиков, Саши и Михаила, как вдруг камелек, пыхнув в последний раз, погас.

–  Все, хана, – констатировал Курко. – Это ведь последняя бочка этилированного бензина. Ну и что будем делать, бояре?

–  Мерзнуть, – мрачно сказал Миляев.

–  Не будем мерзнуть, – радостно воскликнул Гудкович. – Я знаю, где раздобыть бензин. И много.

–  Наверное, Зяма обнаружил тайный склад в торосах, – сказал Гурий.

–  Ну и где же вы, Зяма, храните свои запасы? – спросил удивленно Сомов.

–  В самолете, – выдохнул Гудкович. – Там же в самолетных баках остался весь бензин на обратную дорогу.

–  Ай да Зяма, – радостно воскликнул Яковлев. – Ну, светлая голова!

–  Так кто же вам разрешит жечь в камельке авиационный бензин? – сказал, криво усмехнувшись, Комаров.

–  А ничьего разрешения и не требуется, – сказал Курко.

–  Мое требуется, – сказал Комаров. – Все авиационные дела на станции поручены мне, и я не допущу, чтобы ценный бензин, предназначенный для заправки самолетов, расходовали на отопление.

–  А мы тебя и спрашивать не будем, – зло отпарировал Курко.

–  Еще как будете, – сказал Комаров. – Сказано, не разрешаю, значит, не разрешаю, и точка.

–  И чего ты, Комар, выпендриваешься? – возмутился Дмитриев. – Тоже мне начальник нашелся.

Разговор грозил перерасти в серьезный скандал. Но тут вмешался Сомов. Зная упрямый характер Комарова, он понимал, что его не убедят никакие доводы.

–  Возможно, Комаров где-то прав, – миролюбиво сказал он. – Но с горючим у нас, сами понимаете, напряженка. Надо искать выход. Я сейчас подготовлю радиограмму в УПА (Управление полярной авиации. – В. В.) с просьбой разрешить использование бензина из разбитого самолета. Подождем ответа из Москвы. А пока прошу прекратить все споры.

Все нехотя согласились. В остывшей кают-компании никому больше сидеть не хотелось, и все разошлись по домам злые и недовольные.

Известная русская пословица гласит: "Нет худа без добра". Как только камелек перестал функционировать, у меня тут же появилась пара лишних часов свободного времени. Никому не доставляет удовольствие сидеть после ужина в нашем дюралевом саркофаге, стенки которого излучают космический холод. Поэтому, быстренько перемыв тарелки и заготовив запас продуктов на завтрак, я бегу в палатку, где меня ждет очередная книга об Арктике. Мои соседи куда-то запропастились, и я, развалившись на спальном мешке, включив обе конфорки, раскрываю книгу Роберта Пири "Северный полюс".

Это одна из серии книг, посвященной Арктике и ее исследователям, которую с 1934 года регулярно выпускает издательство Главсевморпути.

Я с волнением прочел текст записки, которую написал отважный путешественник, посвятивший 15 лет жизни достижению цели – Северного полюса:

"Сегодня я водрузил национальный флаг Соединенных Штатов Америки в точке, где, согласно произведенным мною астрономическим определениям, проходит северно-полярная ось Земли. Таким образом, я формально присоединил всю эту область к владениям Соединенных Штатов Америки. Я оставляю здесь эту записку и флаг Соединенных Штатов.

90° с. ш. Северный полюс, 6 апреля 1909 г.

Р. Э. Пири".

Удивительное существо человек. Вот уже в течение нескольких столетий он рвется в Арктику. Его не страшили ни суровые морозы, ни пурги, ни порой смертельный риск. Одних туда влекло честолюбие и жажда славы, стремление побывать там, куда до него еще никогда не ступала нога человека (черта столь характерная для рода человеческого), других дух приключений, третьих – желание испытать свои силы, бросив вызов суровой арктической природе, четвертых – желание обогатить науку, проникнув в тайны этого никем не изученного района планеты.

Но, видимо, всех их объединяло стремление постичь неведомое.

"Пожалуй, самое сильное чувство, движущее родом человеческим, – это любопытство, неодолимое желание узнавать, – писал американский писатель-фантаст Дж. Финней. – Оно может стать и нередко становится целью всей жизни".

"Все неизвестное представляется величественным" – гласит латинская пословица. "В неведомом таится манящая сила" – "Omne ignotum pro maqnifico est".

Веками слова "Северный полюс" заставляли взволнованно биться человеческие сердца. Множество экспедиций пытались пробиться на кораблях к этой заветной точке, но все они вынуждены были повернуть обратно, встреченные непроходимыми льдами. Природа стойко охраняла свои тайны. В конце XIX столетия смелую попытку достичь полюса предпринял Фритьоф Нансен, снискавший к тому времени славу покорителя Гренландии, которую он вместе с пятью товарищами пересек с востока на запад. Его план был рискован, но крайне оригинален. Он предполагал вморозить судно в ледяное поле где-то у Новосибирских островов и вместе с ним продрейфовать до самого полюса. 14 марта 1896 года, убедившись, что направление дрейфа льдов делает его план неосуществимым, он покинул судно и вместе со штурманом Иогансеном отправился к полюсу на лыжах.

Однако на 86° северной широты, убедившись, что дальнейший путь невозможен, норвежцы повернули обратно. Ценой невероятных усилий они добрались до Земли Франца-Иосифа. Пришлось зазимовать. Это были месяцы тяжких испытаний. Норвежцы уже почти не верили в благополучный исход. Но счастье улыбнулось им. Их спасла английская экспедиция Ф. Джексона, посланная на Землю Франца-Иосифа для изучения ее природных условий. А через месяц пароход "Виндворд" доставил путешественников на родину.

В те же годы Северного полюса попытался достичь американский журналист Вальтер Уэльмен. В феврале 1899 года он вышел в поход с тремя товарищами. Но экспедиция кончилась полным провалом.

Столь же безуспешными оказались попытки экспедиций, организованных герцогом Абрууцким в 1899-1900 годах. Правда, одной из санных партий, руководимой капитаном Умберто Каньи, удалось достигнуть рекордной широты 86°34' но это достижение стоило трех человеческих жизней. Неудача постигла американцев Э. Болдуина в 1901-1903 годах и А. Фиала в 1903-1905 годах, чьи экспедиции финансировал американский миллионер Циглер, жаждавший увековечить свое имя в истории покорения Арктики.

Точку на этих "международных скачках", как называли их современники, поставил Роберт Пири.

Еще более яркими, полными трагических страниц были псь пытки достигнуть Северного полюса по воздуху.

Первую из них предпринял шведский инженер Саломон Андре. По его проекту был построен специальный воздушный шар, названный "Ornen" ("Орел"). Вместе с физиком Н. Стриндбергом и техником К. Френкелем 11 июля 1897 года он взлетел над Шпицбергеном и, влекомый попутным ветром, удалился на северо-восток. Только один раз весточку об Андре и его спутниках доставил почтовый голубь – 15 июля. На этом связь прервалась. "Орел" исчез среди бескрайних ледяных просторов.

Только тридцать три года спустя останки экспедиции были обнаружены на острове Белом восточнее Шпицбергена.

Но идея покорить полюс по воздуху не умерла. В мае 1925 года Р. Амундсен и Л. Элсуорт на самолетах N-24 и N-25 достигли 87°43' северной широты. И тут удача изменила смельчакам. Двигатель начал барахлить, и они вынуждены были совершить посадку на воду. После многодневной изнурительной работы по ремонту двигателя и постройке аэродрома, ибо полынья покрылась толстой коркой льда, им все же удалось взлететь и вернуться на Шпицберген. Успешной оказалась попытка достичь полюса Ричарда Бэрда. 9 мая 1926 года на самолете "Жозефина Форд", сделав круг над полюсом, он после шестнадцатичасового беспосадочного полета опустился на аэродроме в Кингсбее (Шпицберген). В этом же году состоялся триумфальный трансарктический перелет Амундсена-Элсуорта-Нобиле на дирижабле "Норвегия", сконструированном Умберто Нобиле. Стартовав 11 мая в Кингсбее и пройдя 12 мая над полюсом, дирижабль после семидесятичасового пребывания в воздухе опустился на берегу Аляски.

Два года спустя Нобиле решил повторить полет, который закончился трагически.

История спасения экспедиции превратилась в эпопею, в которой участвовали 18 кораблей (в том числе советские ледоколы "Красин" и "Малыгин") и 21 самолет. Но спасти удалось лишь девять из десяти ее участников, выброшенных на лед при ударе гондолы о его поверхность.

Шесть участников экспедиции исчезли вместе с взмывшим в воздух дирижаблем. А во время поисков "Италии" погибли три итальянских летчика, разбившись на пути со Шпицбергена в Италию, и шесть членов экипажа норвежского самолета "Латам" вместе с великим Амундсеном, исчезнувших в волнах Баренцева моря. Дорогую цену заплатило человечество за эту попытку покорить Арктику.

А девять лет спустя весь мир облетело известие, что четыре советских четырехмоторных самолета совершили посадку на Северном полюсе, высадив на лед первую дрейфующую станцию, названную "Северный полюс-1".

Я не раз задумывался, что же мешало многим из этих отважных людей достигнуть намеченной цели. Ведь мужества у них было хоть отбавляй. Но этого оказывалось недостаточно. Причины были разные: недостаточное знание арктических условий, излишняя самоуверенность, свары и распри между членами экспедиций, плохая организация и, наконец, недоброкачественная экипировка. Кстати, последние две из них привели к неудаче экспедиции Г. Седова, а сам ее руководитель погиб при попытке достичь полюса на лыжах.

Я полон надежды, что нас не постигнет их печальная участь.

1 февраля.

Арктика не устает напоминать о себе всяческими каверзами. То напустит на лагерь свирепый ветер, грозя унести палатки, разметать бочки, то удивит снегопадом, перекрыв все дорожки непроходимыми сугробами. А сегодня она преподнесла нам очередную подвижку ледяных полей. Всю ночь палатки тряслись как в лихорадке. Воздух наполнился гулом и треском ломающегося льда. Поля молодого льда, окружившего наш островок, наползали на него, нагромождая беспорядочные груды торосов. Только к утру все неожиданно прекратилось, и наступила тревожная тишина, нарушаемая время от времени уханьем обрушившихся глыб.

Поутру мы всем скопом отправились к месту событий, дабы убедиться, что натворила природа. Картина, открывшаяся нашему взору в сером рассветном сумраке, была удручающей. Куда хватал глаз виднелись беспорядочные груды льда, перемолотые, искореженные ледяные поля. Местами ровные ледяные плиты вползали друг на друга, образовав гигантские белые надгробья, окруженные черной сеткой трещин. К счастью, аэродромная полоса пока уцелела, но за ней зловеще темнела широченная полоса темно-свинцовой мертвой воды.

Убедившись, что наша льдина пока жива-здорова, мы, промерзнув до костей, разошлись по палаткам. К температуре минус 40°С мы вроде бы притерпелись. Но поднявшийся ветер превращал работу на открытом воздухе в настоящую пытку. Это и неудивительно. Ведь даже небольшой ветерок усиливает охлаждающее действие низких температур. Эту взаимозависимость изучил американский исследователь Антарктики П. Сейпл и назвал ветро-холодовым индексом.

Я заглянул в таблицу этого самого индекса и, найдя перекрестье -40° и 10 метров в секунду, присвистнул от удивления. Сегодняшний мороз оказался ничуть не меньше -80°. Ну и ну! Куда там Оймякону с его 60°. То-то мы сегодня так трясемся от холода, несмотря на то, что напялили на себя весь комплект теплой одежды, начиная с двух пар теплого белья, шерстяного свитера, мехового жилета и кончая шубой.

Стоит повернуться лицом к ветру, как нос превращается в сосульку, а на щеках появляются зловещие белые пятна. Правда, руки надежно защищены шерстяными перчатками и огромными меховыми рукавицами-грелками, этакими портативными спальными мешками. Но достаточно на пару секунд извлечь из них руки, как пальцы деревенеют и перестают сгибаться.

2 февраля.

Два раза в месяц я провожу медицинское обследование, чтобы оценить состояние здоровья товарищей. Одни – Яковлев, Никитин и Дмитриев – относятся к нему с повышенным интересом, каждый раз выспрашивая, что да почему, другие – Гудкович, Щетинин и Петров – соглашаясь с его необходимостью, Миляев – с ироническим любопытством. И лишь Курко с Комаровым, как с неизбежным злом и докторской причудой. Комарова вообще приходится по нескольку раз приглашать на осмотр, и лишь категорическое распоряжение Сомова заставляет его нехотя подчиняться. Но все без исключения охотно опрокидывают чарку со спиртовой настойкой женьшеня. Все единодушно утверждают, что это "лекарство" очень полезно, снимает усталость и повышает бодрость. Что это, результат благотворного действия веществ, содержащихся в таинственном восточном корне, похожем на фигурку крохотного человечка, или самоубеждения, вызванного моими восторженными описаниями? Трудно сказать.

Сегодня я жду к себе Макара Никитина. Зная его пунктуальность, я заранее устраиваю "Ташкент", зажигая обе горелки, и развожу паяльную лампу, чтобы хоть немного прогреть воздух в палатке. Облачившись в белый халат – это создает особый настрой у моих пациентов, – я внимательно выслушиваю легкие, сердце, подсчитываю частоту пульса, измеряю артериальное давление, а потом въедливо выспрашиваю, нет ли каких-либо жалоб, не изменились ли сон, аппетит и проч. Макар Макарыч внимательно следит за моим лицом – не появилось ли на нем озабоченное выражение. Ну как мои дела, доктор? Все в порядке, убежденно заявляю я, укладывая инструменты на место. Все – как часы. Ну и слава богу, облегченно вздыхает он, а то я стал замечать, что аппетит ухудшился, и спать стал беспокойно – просыпаюсь по нескольку раз за ночь. Да и нервишки немного пошаливают – раздражаться стал по пустякам.

Впрочем, жалобы эти я выслушиваю почти у всех подопечных. Все они – признак полярного невроза. А причин для его возникновения в наших условиях предостаточно. Дают себя знать и условия нашей жизни на льдине. Все чаще на медицинских осмотрах я выслушиваю жалобы на возросшую раздражительность, повышенную утомляемость, тревожный сон. Это – результат воздействия темноты полярной ночи, холода, от которого спасают только спальные мешки, неуют палаток, постоянное ощущение опасности, которое усиливается при каждом торошении. Ко многому мы уже притерпелись. Но свыкнуться с полной оторванностью от Большой земли, порожденной секретностью, отсутствием известий от родных и близких, видимо, невозможно. Это особенно гнетет и давит.

Наверное, к нам можно было отнести строки Н. Асеева: "Гвозди бы делать из этих людей. Не было б в мире крепче гвоздей". Да, из нас получились бы неплохие гвозди, если бы их только не подтачивала ржавчина нашей жизни.

Да и сам я чувствую порой, что нервишки стали пошаливать. Меня вдруг стали раздражать мелочи, на которые я раньше не обращал внимания: кто-то стучит ложкой по тарелке, кто-то хлюпает супом. Я стал болезненнее реагировать на ехидные замечания по поводу моей поварской неумелости и кулинарного новаторства. Но я сдерживаюсь, памятуя наставления Водопьянова и обещание, данное ему перед отлетом на льдину.

"Когда под влиянием полярной ночи пространство вокруг суживается и когда ничего больше не видишь, то душа как-то сжимается, чувствуешь себя помертвевшим, подавленным, – отмечал в своем дневнике Д. Гиавер{35}. – Иногда такое состояние приводит почти к душевному заболеванию, против которого нет другого лекарства, кроме света".

Холод,  от  которого  избавляешься,  только  забравшись  в спальный мешок, к которому можно притерпеться, но нельзя привыкнуть. Тысячи раздражающих жизненных неудобств, превращающих простейшие процедуры в проблему, от утреннего мытья до посещения туалета. Постоянное ощущение опасности, нависшей над станцией. Оно несколько притупляется в "спокойные" дни, когда, глядя на мирный пейзаж, напоминающий скорее заснеженное холмистое поле где-то в центре России, на время забываешь,

Что наш корабль – замерзшая вода,

Гонимый то теченьем, то ветрами.

Четыре метра пакового льда

И бездна океанская под нами.

Что мы плывем без весел, без ветрил,

Прокладывая путь в кромешном мраке.

И нет защиты от могучих сил,

Готовых к сокрушительной атаке.

Но когда начинает наступать вал торосов и лед вокруг трескается, как стекло, это чувство просыпается и держит нас в непрерывном напряжении. В дополнение ко всему состоянию нервного напряжения способствует обстановка «совершенной секретности станции», наша полная безызвестность, отсутствие нормальной человеческой связи с Большой землей, беспокойство за близких, пребывающих в абсолютном неведении о нашей судьбе.

3 февраля.

У Макар Макаровича – сорокалетие. Это круглая дата, и мы отмечаем ее традиционным банкетом с поздравлениями, скромными подарками и торжественными тостами за здоровье новорожденного. До чего же разные собрались за столом люди. И не только по возрасту, по характеру, разные по привычкам, склонностям и образованию. Одни высокообразованные, разбирающиеся в философии и литературе, другие путают Эйнштейна с Эйзенштейном, парадокс{36} с параллаксом{37}, гипотезу{38} с гипотенузой{39}, убеждены, что Эдмон Дантес (герой романа Дюма «Граф Монте-Кристо») дрался на дуэли с Пушкиным. Вот они все сидят передо мной, веселые, оживленные: подвижный как ртуть, неистощимый выдумщик и остроумец Коля Миляев, всегда доброжелательный, безотказный в работе Зяма Гудкович, ироничный умница Гурий Яковлев, самый уравновешенный и неизменно добродушный Ваня Петров, суматошный, доверчивый симпатяга Саша Дмитриев, сдержанный, немногословный «полярный волк»