Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Я все понял. Это был такой же заключенный, один из многих тысяч, томившихся в колымских лагерях.

Простившись с Коровиным, мы погрузились в розвальни и вскоре уже влезали в кабину самолета. Мы не обмолвились за всю дорогу ни единым словом и лишь облегченно вздохнули, когда захлопнулась дверца кабины и самолет, резво промчавшись по снежному полю, покинул это проклятое место.

Обратно мы летели в полной темноте. Небо прояснилось, замерцало звездами. Самолет набрал высоту. Титлов взглянул на приборы и, передав управление Сорокину (второй летчик. – В. В.), выбрался из кресла.

–  Пошли, доктор, побалуемся чайком, – сказал он, снимая с головы шлемофон.

Мы перебрались в грузовую кабину. Бортмеханик Дима Шекулов поставил на ящик термос, приготовил несколько бутербродов, открыл банку со сгущенным молоком и присел рядом с нами.

Отхлебнув из кружки горячего "чифира", я задал вопрос, давно вертевшийся у меня на языке:

–  Михал Алексеич, а вы Сомова давно знаете?

–  Давненько. Со времен нашего беспосадочного полета на полюс в 1945 году. – Он на мгновение задумался, почесал шрамик, пересекавший наискось подбородок. – Интересный был полет. Помнишь, Дима?

–  Может, расскажете о нем, Михал Алексеич, если это не секрет?

–  Да какой тут секрет. Осенью сорок пятого меня вызвал Марк Иванович Шевелев (начальник полярной авиации. – В. В.) и положил на стол карту Центрального полярного бассейна и говорит: "Руководство подготовило план дальней авиационной разведки. Она очень нужна для разработки ледового прогноза по трассе Северного морского пути. Заодно обследуете состояние льда в малоизученной части Ледовитого океана. Пойдете через Амдерму, Дудинку, мыс Косистый на Челюскин. Туда уже завозят дополнительный запас горючего. Заправитесь и полетите прямо к Северному полюсу, а затем на юго-восток через Котельный. Посадка в Крестах Колымских. С вами полетит гидролог Сомов и корреспондент "Правды" Бессуднов. Штурманом пойдет Аккуратов".

Экспедицию готовили тщательно. На случай вынужденной посадки на лед доставили на борт шелковые палатки с пневматическим полом и двойными стенками. Правда, они похуже теперешних КАПШей, но от холода и ветра защищали вполне надежно. Снабдили нас большим клипперботом с автоматическим надувом, спальными мешками на гагачьем пуху, лыжами, карабинами, аварийной радиостанцией, а запаса продовольствия хватило бы на месяц зимовки на льду.

Выдали нам все новенькое: регланы, унты, шапки-пыжики, как именинникам. Но главное, оснастили нас новейшим навигационным оборудованием. Учли, что за восьмидесятой широтой уже началась полярная ночь. Вылетели из Москвы 29 сентября на Челюскин. Там отдохнули, заправились горючим под завязку и 3 октября махнули прямиком на полюс. В 6 часов 35 минут наш Н-331 уже делал круг над вершиной мира. Погода была ясная, лунная, но, несмотря на темноту, видимость была отличная. Сомов словно прилип к иллюминатору с тетрадью в руках. Все что-то записывал, вычерчивал. Внизу – сплошные паковые поля, только иногда встречались неширокие разводья.

По программе обратный путь лежал через районы совсем незнакомые. Раньше их никто не обследовал. Однако погода нас баловала недолго. Набежала облачность, пошел густой снег. Началось обледенение. Я набрал высоту четыре тысячи метров, пять тысяч метров – никакого просвета. Только на шести тысячах пробили облачность и сразу почувствовали – дышать стало трудно. Ведь на таких высотах без кислородных приборов никто не летает. Пришлось опять снижаться. К счастью, на четырех тысячах появились просветы в облаках. Сразу полегчало, да и обледенение почти прекратилось. А там и солнышко показалось, значит, пересекли 80-й градус. Посмотрели вниз – сплошные разводья, битый лед, ни одной порядочной льдины, чтобы сесть, если понадобится. Но двигатели работали исправно. Аккуратов точненько вывел нас на мыс Анисий (остров Котельный. – В. В.). Значит, скоро конец пути. Взяли курс на Кресты Колымские, а тут на борт пришла радиограмма: аэродром закрыт по погоде. Пурга. Пришлось лететь к устью Индигирки в Чокурдах. Сели нормально. В общем, за 16 часов полета отмахали мы 4360 километров. Вот, доктор, и вся история.

Титлов допил чай и вернулся в пилотскую. Часа через два показались огни шмидтовского аэродрома. Очередной полет на сомовскую льдину был намечен на завтра, 28 октября. Но меня мучили сомнения: здоровье Водопьянова все еще внушало мне серьезные опасения. Круги под глазами потемнели, а малейший поворот головы вызывал резкую болезненность. (Впоследствии, после возвращения в Москву, врачи установили перелом шейного отростка.)

–  Может, Михал Васильевич, мне задержаться на денек-другой?

–  И не думай, – буркнул Водопьянов. – Там тебя на льдине ждут, а ты будешь мои хвори лечить. И без тебя обойдусь. Собирай свои манатки и отправляйся на станцию.

Я было пытался возражать, но Водопьянов так грозно зыркнул на меня, что дальнейший разговор был бесполезен. Пришлось подчиниться.

Ровно в 17 часов по московскому времени самолет Ли-2 с бортовым номером Н-556 оторвался от взлетной полосы и, набрав высоту, устремился на северо-восток навстречу полярной ночи, уже укутавшей Ледовитый океан своим черным покрывалом. Путь предстоял неблизкий – более 1400 километров надо льдами.

Каким же мастерством должен обладать полярный штурман, чтобы отыскать в бескрайних океанских просторах крохотную точку дрейфующей станции! Ведь внизу, под крылом ни единого ориентира. Лишь звезды, мерцая, смотрят с высоты, и их холодный свет – единственный маяк в этом мире ледяного безмолвия. До СП-2 лететь почти семь часов, а если ветер будет встречным, то и дольше. Поэтому, почаевничав с гостеприимными бортмеханиками, я пристроился на оленьей шкуре, укрылся меховой курткой и задремал. Разбудил меня сильный толчок. Машина словно провалилась в глубокую яму. Уши заложило. Может, уже подлетаем? Я взглянул на часы. Стрелки показывали 10.00. Значит, в воздухе мы уже пять часов, но до станции еще лететь и лететь. Я поднялся со шкуры и заглянул в штурманскую.

Склонившись над картой, что-то бормоча себе под нос, Гена Федотов прокладывал курс. Ему явно было не до меня.

Но вскоре он сам прошел в грузовую кабину и опустился рядом со мной.

–  Ну до чего же сегодня погода хреновая, – сказал он, закуривая. – Сплошная кучевка. Не миновать нам обледенения.

И словно в ответ на его слова по фюзеляжу затарахтели кусочки льда, срывавшиеся с лопастей винта.

–  Слышишь? – сказал он. – А на плоскостях, наверное, с полтонны наросло. Скорей бы долететь. Ведь в этом чертовом океане ни одной порядочной льдины для посадки не сыскать. И луна, как назло, в тучи спряталась. Мрак кромешный.

Обледенение усиливалось с каждой минутой. Машина отяжелела и с трудом слушалась рулей. Надо снижаться. Стрелка высотомера быстро поползла по светящемуся циферблату. Восемьсот, шестьсот, триста, сто пятьдесят. При свете выползшей из туч луны черная мертвая вода казалась подернутой легкой рябью. Четко выделялись белые блины дремлющих льдин. Но вот наконец дернулась стрелка радиокомпаса.

–  Ну, слава Богу, теперь уже близко, – сказал штурман, облегченно вздохнув. – Километров двести осталось, не больше.

Самолет, словно конь, почувствовавший родное стойло, ускорил свой бег. Вскоре на кромке горизонта появились красные пятнышки – огоньки ледового аэродрома.

И вот уже мы мчимся над посадочной полосой. Титлов прошелся над ней еще раз и, убедившись, что все в порядке, повел самолет на посадку. Едва машина, пробежав пару сотен метров, остановилась, визжа тормозами, как из белого вихря, поднятого винтами, вынырнула фигура, повелительно размахивавшая флажками. Следуя за ней, Титлов зарулил на стоянку и выключил двигатели. Я взглянул на часы: 2 часа 20 минут.

Не успел бортмеханик отодрать примерзшую дверцу кабины, как я, не в силах сдержать нетерпение, выпрыгнул, не дожидаясь стремянки, на снег и, выхватив кольт, выпалил в небо всю обойму.

–  Ну бляха-муха, Арктика наша, – воскликнул появившийся из темноты Коля Миляев.

Мы радостно обнялись, словно не виделись целую вечность. Я принялся заталкивать пистолет в кобуру, как вдруг что-то большое, белое навалилось мне на грудь, едва не сбив с ног. Это лагерный пес Ропак спешил облобызаться с новоприбывшим.

Из густого морозного тумана один за другим появлялись все новые зимовщики в надвинутых до бровей капюшонах.

–  С прибытием, доктор, – сказал первый из них, в котором я сразу узнал Михаила Михайловича Сомова. Впервые я встретился с ним в 1949 году во время экспедиции "Север-4". Я сразу проникся какой-то особой симпатией к этому человеку с интеллигентным лицом и добрыми внимательными глазами. Тогда, даже в самых смелых мечтах, я не мыслил, что два года спустя я окажусь под его началом на дрейфующей станции.

–  Познакомьтесь, доктор, с нашим главным специалистом по льдам и снегам Гурием Николаевичем Яковлевым, – сказал он, уступая место коренастому мужичку с вызывающе торчащей из-под капюшона рыжеватой бородкой и улыбчивыми, с хитринкой глазами, поблескивавшими за круглыми стеклами очков в тонкой оправе. Он стиснул мне руку и представил своего соседа – высокого худощавого брюнета с лицом, украшенным густой растительностью.

–  Иван Григорьевич Петров – мой друг и коллега. Прошу любить и жаловать.

–  Здорово, док, – воскликнул кто-то бородатый, сжимая меня в объятиях.

Ба, так это же Вася Канаки, мой добрый приятель со времен экспедиций "Север".

Тем временем с дальнего конца аэродрома подошли еще двое бородачей.

–  А вот и наша молодежь, – представил их Сомов. – Зяма Гудков, мой аспирант и метеоролог станции, и Александр Иванович Дмитриев – гидролог и по совместительству наш завхоз. Он вам поможет разобраться в хозяйственных делах.

Из темноты вынырнула еще одна фигура, вся увешанная сумками, с киноаппаратом в руках. В ней я тоже узнал старого знакомого – кинооператора Яцуна. Не теряя времени, он принялся расставлять нас по местам и заставил с самого начала повторить ритуал встречи (кроме салюта). – Он то присаживался, то ложился на снег, не переставая трещать "Конвасом", приговаривая в ответ на недовольные ворчания: "давай, давай, ребята, пошевеливайтесь. Это же исторические кадры".

Следом за Яцуном появился механик Михаил Семенович Комаров. Закопченный с головы до ног дымом сигнальных факелов, в промасленной, прожженной во многих местах куртке, он, торопливо пожав мне руку, что-то пробормотал себе под нос и заковылял к самолету, возле которого копошились бортмеханики.

–  Ручаюсь, Комар пошел запчасти выцыганивать, – хохотнул Дмитриев.

–  Ему только разреши, так он полсамолета в свою мастерскую утащит, – съязвил Миляев.

–  Зря вы ехидничаете, братцы, – примирительно сказал Гудкович, – он ведь не для себя, для всех нас старается.

–  Ну вот, доктор, вы почти со всеми перезнакомились. Остались только радисты: Константин Митрофанович Курко и Георгий Ефремович Щетинин. Они сейчас на вахте. А наш гидролог и парторг Макар Макарович Никитин заняты исследованиями.

Слушая пояснения Сомова, я всматривался в лица окруживших меня людей, утомленные, похудевшие, обожженные морозом. Я даже почувствовал некоторую неловкость за свой "не усталый" вид, за неприлично нарядную "француженку" цвета разведенного какао, так контрастирующую с истрепанными, потертыми и замасленными куртками спецпошива, в которые были одеты зимовщики.

Итак, я на льдине. Широкая взлетная полоса убегала в темноту. Сколько же надо было вложить трудов, чтобы построить такой ледовый аэродром, подумалось мне. Вдалеке среди мрака наступившей полярной ночи едва виднелись купола палаток. К ним вела утоптанная десятками ног тропка. С этой минуты начинается новая, удивительная жизнь. Мне предстоит кормить и лечить десять человек, моих новых товарищей. Как это все у меня получится?

Сомов с удивительной проницательностью уловил мое состояние.

–  Что-то доктор наш, гляжу, растерялся, – сказал он, улыбнувшись, и дружески похлопал меня по плечу.

–  Просто он обдумывает свое первое меню, – пошутил Яковлев. – Теперь, док, на вас вся надежда. Сказать честно, нам кулинарные упражнения надоели до чертиков. А вы лицо заинтересованное – плохо покормите и лечить будете сами.

Этого было достаточно. Я уже пришел в себя и был готов вступить в шутливую перепалку.

–  Командир, – крикнул, высунувшись в "форточку", бортрадист Челышев, – пора полосу освобождать. Задков на подходе.

Экипаж заторопился в самолет, а следом за ним с грустными лицами, волоча мешки со шмутками, тронулись покидавшие станцию Рубинчик, Канаки и Чуканин. Они остановились у дверцы и, бросив прощальный взгляд на родной лагерь, исчезли в самолетном чреве.

Через несколько минут после отлета Титлова над лагерем показался Пе-8. Огромная четырехмоторная краснокрылая машина с ревом промчалась над лагерем и скрылась в облаках. Но вот гул двигателей стал снова нарастать, и самолет на бреющем полете стал приближаться к полосе.

–  Ну держись, ребята! – крикнул Миляев. – Сейчас начнется потеха.

Однако то, что началось через несколько секунд, трудно было описать. Из люка самолета на льдину обрушился град всевозможных предметов. Словно авиабомбы, со свистом падали красные сушки баллонов с газом, грохались об лед жестяные банки, словно шрапнель, разбрасывая вокруг белые шарики замерзших пельменей, с глухими стуками шлепались ящики с мылом и консервами. Оленьи туши разламывались на куски, покрывая снег красноватым крошевом.

Неподалеку от меня плюхнулся ящик со сливочным маслом, превратившимся в большое желтое пятно. С двух баллонов сорвало вентили, и струя газа, с шипением вырвавшегося на волю, наполнила воздух сладковато-удушливым запахом пропана. Это был какой-то кошмар. Самолет сделал еще один круг, вывалив на наши головы очередную порцию груза.

–  Картина Брюллова "Последний день Помпеи", – прокомментировал происходящее Миляев, никогда не терявший чувства юмора.

Сомов был в ужасе. На глазах гибло драгоценное и, главное, ничем не заменимое добро.

–  Прекратите безобразие, – кричал в микрофон открытым текстом Курко, но экипаж самолета словно оглох. Выбросив остатки груза, самолет в знак приветствия покачал крыльями и удалился восвояси.

Картина, открывшаяся перед нами, была удручающей. Ругая летчиков на чем свет стоит, мы несколько часов бегали по полосе, собирая консервные банки, выковыривая из снега пельмени, сгребая на брезент обломки оленьих туш. Особенно рассвирепели курильщики. Папиросы, оказавшиеся в одном из ящиков, превратились в труху.

–  Еще одна такая бомбежка и останемся на зиму без газа и без продуктов, – сказал Сомов, схватившись за голову, – Алексей Федорович, надо срочно что-то предпринять, иначе работа станции окажется под угрозой.

–  По-моему, есть выход, – сказал, успокаивающе обняв его, Трешников. – Надо удлинить аэродром и уговорить Задкова посадить самолет на льдину. Давайте дождемся прилета Водопьянова. Он вроде бы завтра собирается в лагерь, и тогда все решим.

–  А ты как думаешь, Михал Семенович, сумеем принять Задкова?

–  Це дило треба разжувати, – задумчиво сказал Комаров, почесывая голову.

–  Ну ладно, нечего зря копья ломать, – сказал Сомов, закуривая. – Прилетит Водопьянов, тогда и решим все окончательно, а пока, Макар Макарыч, организуй сбор всего, что уцелело.

–  Ну а как наш доктор, – обратился Сомов ко мне, – привыкаете к новой обстановке?

–  Уже привык. Мне ведь, Михал Михалыч, не впервой льдины обживать.

–  Забыл, Виталий Георгиевич, что вы у нас бывалый полярник, – сказал, улыбнувшись, Сомов. – Ладно, не теряйте времени и все свое имущество тащите в аэрологическую палатку. Там вы будете размещаться. Сейчас подойдут Гудкович с Дмитриевым – они ваши будущие соседи – и помогут перенести вещи.

С помощью Зямы и Саши, как они тут же представились, я нагрузил нарты своим объемистым скарбом, и мы поволокли их в лагерь. Нарты легко скользили по накатанной колее.

Мы остановились у высокого сугроба, похожего на скифский курган средней руки, с черневшим отверстием входа.

–  Вот мы и дома, – сказал, отдуваясь, Дмитриев, – прошу к нашему шалашу.

Я протиснулся в узкий ход-лаз и, приподняв откидную дверь, оказался внутри палатки КАПШ-2. В неярком свете двух лампочек, свисавших с потолка, мое будущее жилище выглядело довольно мрачно. Бязевый полог, давно утративший свою первоначальную белизну, был сплошь разукрашен темными пятнами и причудливыми узорами изморози. Кверху от пола тянулся зубчатый бордюр наледи. Местами ее грязно-серые языки поднялись метра на полтора. Оленьи шкуры, выстилавшие пол, покрывали бугорки смерзшегося меха. Под ослепшим от наледи иллюминатором стоял и складной походный столик на ножках из дюралевых трубок с фанерной крышкой, покрытой остатками желтоватого потрескавшегося лака, и два таких же фанерно-дюралевых стула.

Центр палатки занимали две складные койки. На одной был разложен спальный мешок, вторая, видимо, предназначалась мне. Край третьей койки выглядывал из-за пестренькой, в мелких цветочках занавески, скрывавшей, как объяснил Дмитриев, его спально-шифровальный закуток. Слева, у самого входа на ящике виднелась закопченная двухконфорочная газовая плитка, соседствуя с шестидесятилитровым ярко-красным газовым баллоном и ведром, заполненным до верха водой, подернутой ледком.

–  Что-то не больно уютно вы устроились, – пробормотал я, оглядевшись по сторонам. – Да и холодновато малость.

–  Ай момент, – весело сказал Дмитриев. – Счас зажгу конфорки, раскочегарю паяльную лампу и, не успеете оглянуться, как будет полный "Ташкент". – Горелки вспыхнули голубоватым пламенем, низким басом загудела лампа. – Может, пока ваши шмутки принесем, – предложил Дмитриев и, не дожидаясь ответа, исчез за дверцей.

Вскоре палатка заполнилась моим имуществом, состоявшим из десятка ящиков с медикаментами и оборудованием, которые мы штабелем сложили рядом со столом. Последним я втащил свой объемистый мешок с обмундированием и взвалил на койку. В палатке явно потеплело, и я, скинув шубу, принялся, не теряя времени обустраивать рабочее место: застелил столик белой простыней, расставил банки-склянки с мазями и растворами, коробки с таблетками и пилюлями. За ними последовали два стерилизатора, отливавших хромированной сталью. В одном из них, что поменьше, покоились десяток шприцев разных размеров, обернутых марлей, инъекционные иглы, ампулы с хирургическим шелком и кетгутом. Другой, что побольше, был до верха заполнен пинцетами, скальпелями, иглодержателями. В довершение на свет божий появились две пузатые металлические банки-биксы, набитые ватой, бинтами и пачками стерильных салфеток.

Дмитриев принял деятельное участие в организации "рабочего места", с любопытством разглядывая каждый новый предмет, интересуясь, для чего он предцазначен.

–  А этот почему ты не распаковываешь? – спросил он, указывая на аккуратно сбитый полированный ящик. – Чего это там у тебя?

–  Это, Александр Иванович, большой хирургический набор.

–  Значит, если меня аппендицит прихватит или там... – Дмитриев задумался, вспоминая название какой-нибудь ему известной хвори, – грыжа, например, ты операцию сумеешь сделать?

–  Сделаю, если потребуется, а не сумею – позвонишь по телефону 03 и вызовешь "скорую помощь", – усмехнулся я, а про себя подумал: храни меня бог от всяких операций в этих условиях.

–  Значит, сделаешь, – уважительно сказал Дмитриев. – А то я чуть заболит в правом боку, так и думаю: не аппендицит ли? Теперь если и заболею – не страшно.

Когда последняя склянка заняла свое место на столе, стерилизаторы и биксы были тщательно протерты ветошью, я попросил Дмитриева отыскать в его хозяйстве шест метра полтора длиной. Он приволок со склада длинную дюралевую трубку. Я вбил ее в пол рядом со столиком и повесил на нее четыре термометра, чтобы ежедневно замерять температуру воздуха на разном уровне. Взглянув на них через часок, я обнаружил, что у пола ртутный столбик замер на цифре -12°С. В полутора метрах от него градусник показал -5, а под потолком даже +8°.

–  Устраивайтесь, Виталий Георгиевич, – сказал Зяма, сбрасывая шубу, – занимайте вон ту свободную койку и располагайтесь как дома. Это ведь надолго.

Дмитриев, накрыв ящик чистым полотенцем, поставил на него закипевший чайник, пачку печенья, банку сгущенного молока и блюдечко с сахаром, а я, покопавшись в чемодане, извлек запасенную для новоселья бутылку армянского коньяка и коробку шоколадных конфет.

–  Богато живете, – раздался голос Миляева, высунувшего голову из-за откидной двери. – Гостей принимаете?

–  С превеликим удовольствием, – отозвался я.

За ним "на огонек" забежали Костя, Курко и Гурий Яковлев. Посыпались вопросы: как там на Большой земле, какие новости. Но я ораторствовал недолго, вскоре почувствовав, что семичасовой полет и волнения последних дней дают о себе знать.

Гости заметили мое состояние и, распрощавшись, удалились. Я развернул спальный мешок на волчьем меху, запихнул в него пуховый вкладыш и, быстренько раздевшись, залез в него с головой.

Минут десять я ворочался, стуча зубами от холода, пока наконец мое "гнездо", промерзшее на морозе, не согрелось и приятное тепло не проникло в каждую клеточку моего тела. Наконец, сморенный усталостью, я погрузился в сон.

–  Пора вставать, доктор, – услышал я сквозь дрему голос Дмитриева.

Он уже поднялся, зажег газ и паяльную лампу. В палатке было относительно тепло. Я выполз из мешка, совершил первое омовение ледяной водой, сразу прогнавшей остатки сна.

–  Пошли на склад, – сказал Дмитриев, – примешь от меня хозяйство. Покажу тебе наши запасы продуктов, где что лежит.

Склад размещался в старой брезентовой палатке рядом с кают-компанией. Хотя за прошедшие месяцы дрейфа запасы продуктов поубавились, но вдоль стенок выстроились еще с десяток больших мешков с крупами, сахаром, сухими овощами, бумажные мешки с макаронами, банки с яичным порошком, ящики с консервами, коробки со сливочным маслом, мясными полуфабрикатами и копченостями. У входа в склад возвышался холмик из замерзших оленьих туш, доставленных последним рейсом с материка, и мешков с какой-то рыбой.

–  Вот расходная ведомость. В ней все как в аптеке, – сказал он, протягивая толстую тетрадь. – Все сальдо-бульдо. А вот в этом, – он ткнул пальцем в большой фанерный ящик, – горячительное. – Он извлек из ящика полулитровую бутылку с надписью "Спирт пищевой" и, сделав серьезное лицо, заметил: – Выдавать его будешь только по личному разрешению Михмиха. Усек?

–  Усек, – сказал я, ухмыльнувшись, и, оглядев свое хозяйство, подумал, что мне придется затратить немало трудов, чтобы в будущем быстро находить нужные продукты.

–  Ну вот и все, – сказал довольно улыбаясь, экс-кладовщик. – Теперь тебе и карты в руки. А сейчас идем в кают-компанию. Познакомишься со своим рабочим местом.

Кают-компания находилась в просторной палатке КАПШ-2. При свете трех лампочек она выглядела довольно уютно. Справа от входа стоял длинный, сколоченный из папиросных ящиков стол человек на двадцать, покрытый растрескавшейся, когда-то зеленой с цветочками клеенкой. Стулья заменяли деревянная скамья и с десяток знакомых мне по экспедициям жестяных банок, обшитых брезентом, с аварийными пятнадцатисуточными пайками. В дальнем конце виднелась полочка с книгами. Слева от входа помещался собственно камбуз: две двухконфорочные плитки, соединенные шлангом с газовым баллоном, установленным рядом с палаткой, небольшой разделочный стол, иссеченный шрамами, фанерный ящик-шкаф со стопкой кое-как вымытых алюминиевых тарелок, пяток кастрюль и сковородок разных размеров и большой закопченный алюминиевый бак. Сбоку разделочного стола выглядывал толстый черный шланг, обернутый куском оленьей шкуры, с краником на конце.

–  Это наш водопровод, – пояснил Саша. – Там за стенкой установлена бочка со снегом. Его заготавливает дежурный. Он же должен следить, как работает АПЛ. Так что водой ты будешь обеспечен. Ну ладно, командуй, а я пошел помогать гидрологам, – сказал Дмитриев и шагнул за порог.

Я зажег все четыре конфорки, повесил на крючок свою "француженку", сел на скамью и, достав трубку, закурил. Итак, я заступаю на многомесячное дежурство на кухне, вернее на камбузе, ибо, как я понял с первых минут пребывания на льдине, здесь давно привилась морская терминология. Дежурство называлось вахтой, кухня – камбузом, повар – коком, беседы – травлей и т. п.

Как-то сложатся мои дела? Сумею ли я научиться так готовить, чтобы не вызвать неудовольствия моих товарищей? То ли дело было раньше, до моего прибытия на станцию. Все дежурили на камбузе по очереди и, естественно, любую кулинарную неудачу кока сносили молча. Каждый твердо усвоил: сегодня ты, а завтра я, и это помогало сдерживать эмоции.

Но теперь, теперь все шишки будут доставаться мне и их, вероятно, достанется немало на мою долю. Вся надежда была на "Книгу о вкусной и здоровой пище". Узнав, что отправляюсь на станцию, я позвонил маме в Кисловодск и попросил срочно выслать этот фолиант авиапочтой. Мама никак не могла понять, зачем в Москве мне понадобился сей кулинарный гроссбух. Никакого толкового объяснения я заранее не придумал и лишь промямлил, что собираюсь в экспедицию, пусть не волнуются из-за отсутствия писем, чем надолго поселил тревогу в сердцах родителей.

И кому только пришла эта бредовая мысль родить гибрид доктор-повар? Впрочем, она была не так уж нова. И видимо, в основе ее лежало убеждение высоких начальников, что врач в экспедиции от работы не переутомится, ибо в Арктике люди почти не болеют или, во всяком случае, значительно реже, чем на материке. Эдакие чудо-богатыри. И хотя жизнь давно опровергла это странное убеждение, но идея совместительства твердо засела в головах начальства, подкрепленная рассуждениями об экономии государственных средств.

Мой поварской дебют состоялся в тот же день. Не рассчитывая на свои поварские таланты, я "налег" на закуски, уставив стол всевозможной консервированной снедью из свежепривезенных запасов. В качестве горячего блюда я избрал свиные отбивные из полуфабрикатов, жарить которые научился в предыдущих экспедициях. Чтобы придать блюду большую привлекательность, я густо посыпал мясо зеленым луком, который после долгих уговоров выпросил у шеф-повара шмидтовской столовой. Гарниром послужила жареная картошка, которую я упрятал в спальный мешок, чтобы она не замерзла во время полета на станцию.

Скорость, с которой исчезало изготовленное мной кушанье, и требования добавки свидетельствовали, что мой дебют состоялся. Я благодарно выслушивал комплименты в свой адрес, хотя прекрасно понимал, что эта "ласточка" весны не сделает, поскольку запасы свинины и свежего картофеля у меня кот наплакал.

Когда обед подошел к концу и на столе появились железные кружки с чаем, начальник радиостанции Костя Курко, тяжело отдуваясь после сытной пищи, сказал:

– Обед вы, доктор, соорудили отменный. Теперь потравили бы малость. А то свой репертуар мы уже наизусть знаем. Вася Канаки рассказывал, что травить вы большой мастер.

Я не заставил себя долго упрашивать.

–  Хорошо. Расскажу вам историю про часы со Шмидтом. Только, может быть, кто-нибудь уже слышал ее?

В ответ послышалось дружное "нет!".

–  Тогда слушайте, – начал я, присев у края стола. – Целую неделю на стол начальника политотдела Главсевморпути ложились загадочные радиограммы. Разные по стилю, но совершенно одинаковые по содержанию. Они шли из Игарки и Нарьян-Мара, с Диксона и мыса Челюскин. "Коллектив аэропорта Нарьян-Мар убедительно просит зарезервировать четыре комплекта часов со Шмидтом". "Летный состав аэропорта Дудинка просит выделить для поощрения передовиков 10 штук часов со Шмидтом". "Полярники мыса Челюскин готовы приобрести 15 штук часов со Шмидтом. Деньги будут высланы немедленно".

Вы себе представляете в какую ярость пришел начальник? "Это что за херовина такая – часы со Шмидтом, – набросился он на помощника, растерянно разводившего руками. – Разберись, кто там безобразничает, и доложи. Даю тебе час, а не то смотри у меня!"

Не прошло и часа, как помощник вновь возник перед грозными очами шефа.

–  Разобрался?

–  Так точно. Это – проделки Кекушева.

–  Кекушева? А при чем тут Кекушев?

–  Именно он и причем, – пролепетал помощник. – Кекушев летает первым механиком на самолете Головина. Головин летит по маршруту Архангельск – мыс Шмидта. Я сверил время посадки самолета в каждом порту с датами радиограмм. Они уходят или в тот же день, или на следующий.

–  Ладно. Иди работай. Вернется Головин, Кекушева немедленно ко мне.

Наверное, многие из вас слышали о Кекушеве. Николай Львович человек был неординарный и прославился не только как блестящий знаток авиационной техники, но и великий мастер розыгрышей. Возможно поэтому жертвы его не всегда безобидных шуток прозвали Кекушева Леопардычем.

Секрет загадочных радиограмм скоро раскрылся. Прилетев в Игарку – это был первый аэродром посадки самолета Головина, экипаж, как обычно, отправился в аэропортовскую столовую, где его ждал традиционный обед из копченой рыбы, наваристого борща и жаркого из оленины. Борттехник, как обычно, захватил с собой объемистую флягу со спиртом, именуемую "конспектом" (бидон со спиртом, находившийся на борту, именовался "первоисточником"). Наполнили кружки, произнесли первый тост за всех летающих в Арктике, и трапеза началась. Поговорили о московских новостях, о погоде на маршруте, о дамах, а когда, разомлев, запели любимую песню "Летят утки и два гуся", Кекушев, обняв за плечи начальника аэропорта, жарко зашептал ему в ухо: "Слушай, Петрович, ты же знаешь, как я тебя уважаю. Так вот, поделюсь с тобой одним важным секретом. Пока это тайна, и ты смотри никому ни гу-гу. Проговоришься – подведешь меня под монастырь".

Начальник поклялся, что ни одна душа об этом не узнает.

–  Тогда слушай. Второй часовой завод приготовил полярникам сюрприз: новые часы. Да не простые, а особенные. Корпус изготовили из дюраля списанных полярных самолетов, а на циферблате вместо цифр изображены портреты полярных летчиков-героев: Водопьянова, Мазурука, Слепнева и других. А в центре циферблата имеется маленькое окошечко, из которого каждый час выглядывает голова Шмидта и называет время. Снизу сделана подсветка в виде северного сияния. Часов, понимаешь, изготовлено немного, на всех не хватит, но если ты поторопишься, дашь радиограмму в политуправление Главсевморпути с обоснованной просьбой – думаю, тебя уважут.

На следующее утро радист "отбил" в Москву соответствующую радиограмму.

Успех окрылил Леопардыча, и начальник каждого следующего аэропорта, посвященный в "тайну" необыкновенных часов, немедленно извещал Москву о своей просьбе.