Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Жора Щетинин, беззлобно-ворчливый скептик Костя Курко, мудрый Макар Никитин, трудяга и талантливый изобретатель упрямец Миша Комаров. И во главе этой разношерстной компании – Михаил Михайлович Сомов, объединяющий ее своим тактом и непререкаемым авторитетом.

Давно известно, что любая полярная экспедиция – это не только тяжкий труд в суровых природных условиях, лишения и опасности. Это еще и жесткая проверка человеческих характеров, стойкости, испытание, которое в условиях зимовки может выдержать не каждый.

В условиях городской жизни с человеком, который тебе не по душе, можно расстаться после первой же встречи. Но в экспедиции, где твое пребывание ограничено "четырьмя стенами", ты вынужден постоянно встречаться с тем, кто тебе неприятен. Ты живешь словно в стеклянном доме. Все, что думаешь, говоришь, все тайники твоей души становятся известны всем. И никого не обманешь ни вынужденной улыбкой, ни лживыми заверениями. Все на виду: и твои недостатки, и помыслы, и взгляды на жизнь. Это порой и служит первопричиной конфликтов, столкновений характеров, конфликтов, которые ведут к самым непостижимым, непредсказуемым последствиям. В этом лежит причина неудачи американской экспедиции А. Грили. Это они, вызвав раскол экспедиции Г. Брусилова, привели к гибели ее экипаж, из которого только чудом уцелел штурман В. Альбанов. К полному краху американской экспедиции привела распря между ее начальником Э. Болдуином и капитаном судна "Америка", в которую были постепенно втянуты все ее участники. История Арктики хранит память о трагедиях, вызванных столкновениями характеров на полярных станциях и зимовках.

В условиях вынужденной изоляции (психологи называют ее групповой изоляцией), когда люди с разными характерами, привычками и манерой поведения не могут уединиться, возникшее чувство антипатии переходит постепенно в прямую вражду. В человеке постепенно накапливается раздражение, подобно электрическому заряду в шарах электростатической машины, и когда он превысит допустимый предел, между ними проскакивает разряд-молния.

Но нас, к счастью, сия чаша миновала. Конечно, бывает, что вдруг за столом вспыхивает из-за пустяка шумный спор. Не обходится без резких слов и "непарламентских" выражений. Но эти столкновения еще ни разу не переходили в серьезный конфликт. И в этом немалая заслуга Сомова. Он всегда с необычайным тактом умеет погасить возникший конфликт. Но, главное, при всех наших различиях, нас объединяет высочайшее чувство ответственности, долга перед Родиной, доверившей почетную и опасную работу. Все эти месяцы на станции царит удивительный дух доброжелательности, готовности прийти на помощь друг другу, подставить свое плечо.

Все наши маленькие торжества – праздники, дни рождения – помогают расслабиться, снять усталость и нервное напряжение, помогают дружескому общению. И здесь чарка вина играет не последнюю роль. Однако, как ни странно, во многих арктических экспедициях царит "сухой закон". Зачастую он порожден прихотью начальника, его осторожностью, вызванной случаями тяжелых отморожений в результате злоупотребления алкоголем и даже гибели людей. Даже Нансен считал, что "употребление вина на Крайнем Севере вредно, и оно, взятое в такую трудную, опасную экспедицию, может сослужить очень печальную службу". Вот почему на "Фраме" весь алкогольный запас состоял из нескольких бутылок хорошего коньяка. Спирт же для консервации биологических экспонатов, имевшийся в достаточном количестве, был отравлен и для питья непригоден. Но я утвердился в мысли, что эти запреты порождены недоверием к людям. К счастью, Сомов не относится к начальникам такого рода. Я бы не считал его особым поклонником Омар Хайяма, утверждавшего, что "мы должны вина чураться? Вздор! Это дивный дух, что оживляет нас". Сам Михаил Михалыч довольно равнодушно относится к "горячительному", и запас портвейна, хранящийся у него в палатке, расходуется только по праздникам. Но не отрицает благотворного действия алкоголя, позволяющего немного расслабиться, поднять настроение, снять нервное напряжение. Вернее, он просто согласен с китайским поэтом Ли Бо, написавшим еще в восьмом веке:

Мне говорили, что вино

Святые пили без конца,

Что чарка крепкого вина

Была отрадой мудреца.

Но коль святые мудрецы

Всегда любили пить вино,

Зачем стремиться в небеса,

Мы здесь напьемся все равно.

За все прошедшее время ни один из нас «не перебрал», хотя издавна повелось, что в кают-компании на ящике у книжной полки стоит бутылка спирта. Намерзнувшись на открытом воздухе, любой может опрокинуть чарку «для сугрева». Но досуг, даже самый короткий, остается досугом. Его как-то надо заполнять и разнообразить в экспедициях. В экспедициях Нансена и Амундсена со скукой полярных зимовок боролись по-разному: организацией вечеров самодеятельности, охотой, игрой в карты, чтением книг. С развитием техники в арсенале борьбы появилось радио, патефоны, кино. Папанинцы развлекались шахматами и слушаньем специальных «Арктических передач» московского радио. Седовцы, помимо всего прочего, изучением «Истории партии». Но круг наших развлечений был до предела ограничен. О кино нечего было и мечтать, открытая радиосвязь исключалась, игра в карты в советских экспедициях была запрещена, шахматы так и не привились. Оставались «посиделки» по случаю каких-либо событий и книги. К счастью, наша библиотека была разнообразной, хотя в ней преобладали книги о полярных исследованиях и приключениях. Урывая время между приготовлением супов-борщей, я читал все без разбора: русскую классику, романы Гюго и Бальзака, дневники Нансена и Амундсена, увлекательные фантастические повести академика Обручева «Плутония» и «Земля Санникова», северные рассказы Джека Лондона. Но одну книгу я перечитывал по многу раз, причем с любой страницы, заранее предвкушая события, которые должны произойти. Это было бессмертное творение А. Дюма «Три мушкетера». И каждый раз, открывая книгу, я невольно уносился памятью к далеким временам детства. Я вспоминал Кисловодск. Вечно пыльную улицу Урицкого, всю изрытую рытвинами и колдобинами. И неказистый трехэтажный дом под номером 21 с широкими балконами и застекленными верандами, с развесистой алычой у входа и огромным орешником на заднем дворе, увешанном по осени зелеными шариками грецких орехов; и запущенный вишневый сад за забором, весь поросший бурьяном и лопухами; и невысокий холмик, называемый горкой, со старенькой церквушкой из красного кирпича, где мы проводили вечера, упиваясь рассказами о подвигах незнакомых нам героев. Там я услышал впервые о бесстрашном, хитроумном гасконце д'Артаньяне, о могучем и наивном великане Портосе, знатном и несчастном Атосе и лицемерном красавце интригане Арамисе. Я весело улыбался, слушая, как Портос, нанимая слугу для гасконца, остановил свой выбор на человеке, стоявшем на мосту и плевавшем в воду, полагая, что это признак, свидетельствовавший о склонности к рассудительности и созерцанию, преклонялся перед благородством Атоса, считавшего, что «надо всегда поступать хорошо, а люди потом пусть говорят, что хотят», восхищался тонкой насмешливостью д'Артаньяна, прошептавшего Арамису в минуту примирения друзей: «Ах, предатель, вы заставили нас поклясться на кресте фрондерки» (герцогини де Лонгвиль. – В. В.). Но все же самым действенным из лекарств, помогающих переносить невзгоды, как я убедился, служит смех. «Этот драгоценный дар, – как сказал С. Моэм, – ниспосланный нам Богом. Он облегчает нашу жизнь в этом смешном мире и помогает терпеливо выносить удары судьбы».

Не случайно в Арктике так ценятся анекдоты, шутка, остроумный розыгрыш. Хотя запасы анекдотов уже давно исчерпаны, и мы без труда могли бы составить список и называть только номера, но воспоминания об удачных полярных розыгрышах всегда вызывают веселый смех. Вот и сегодня припомнили Саше о резиновых женщинах, просмаковали историю "часов со Шмидтом", оценили байку Водопьянова, заставившего новичков на "Челюскине" смазывать сапоги сгущенным молоком.

– Я всей душой за остроумный розыгрыш, – сказал Сомов, – но он никогда не должен оскорблять человека.

–  Беда в том, – сказал я, – что есть люди, начисто лишенные остроумия и воспринимающие шутку как личную обиду.

–  И что, попадались вам такие? – поинтересовался Яковлев, поглаживая свою рыжую бороду.

–  К сожалению, был в моей практике такой случай. Я со своей "хохмой" попал как кур в ощип.

–  Давай, Виталий, выкладывай эту историю, – сказал Миляев.

–  Это произошло в прошлом году. Экспедиция уже заканчивала свою работу, а тут подоспел праздник – Первое мая. Начальство решило отметить знаменательную дату маленьким банкетом. Все участники экспедиции собрались в штабной палатке. Накрыли стол белой скатертью. Из заначки извлекли бутылки армянского коньяка, экипаж, прилетевший накануне с Большой земли, привез свежие фрукты. Слегка омрачало празднество отсутствие поздравительных телеграмм из дома, но мы прекрасно понимали, что это несбыточная мечта. Экспедиция была совершенно секретной. Так и казалось, что всюду развешаны плакаты: "Осторожно – враг подслушивает". И тут меня осенила идея. Видимо, на нее меня натолкнул постный вид моего соседа – известного геофизика. Он со снисходительной усмешкой слушал анекдоты довольно вольного содержания и, морщась, только пригубливал бокал при каждом тосте.

"Ну, погоди. Счас я тебя, ханжу, развеселю" – подумал я и, выбрав момент, спросил:

–  Кто-нибудь слушал сегодня последние известия? Никто? А ведь передали любопытное сообщение ТАСС.

–  Наверное, о нашей экспедиции? – сострил Иван Черевичный.

Тут все разом навострили уши.

–  Иван Иванович, ты почти угадал, – сказал я, принимая загадочный вид. – Так вот, – продолжал я, – ТАСС сообщило: Американское правительство приняло решение провести в мае месяце в районе Северного полюса испытание новой атомной бомбы. Но, в связи с тем, что там сейчас работает советская воздушная экспедиция, испытания переносятся на осень. – Я сделал паузу, чтобы присутствующие сумели оценить сказанное мною. – ТАСС уполномочен заявить, что никакой советской экспедиции в приполюсном районе не существует и это является злостным вымыслом американской пропаганды.

Громкий хохот присутствующих свидетельствовал, что моя шутка оценена по достоинству. Правда, Кузнецов, улыбаясь, погрозил мне пальцем. Между тем мой сосед, поерзав, приподнялся и незаметно покинул палатку.

Минут тридцать спустя я вышел подышать свежим воздухом и с удивлением увидел профессора-геофизика, занятого упаковкой своих приборов. Вот тебе и на. Оказывается, он на полном серьезе воспринял мой розыгрыш и стал готовиться к эвакуации. Я было пытался объяснить ему, что это сообщение всего лишь шутка, но он, зло зыркнув на меня, продолжал начатое дело.

Наш шумный "банкет" завершился чаем с кексом, приготовление которого я уже успешно освоил, и все в отличном настроении разошлись по домам. Помыв посуду – процедура, которую я всегда делал с большим удовольствием, наслаждаясь ощущением тепла, разливавшегося по всему телу, притащив со склада продукты на завтрак для вахтенного, я надел свою "француженку", давно переменившую свой первоначальный цвет разведенного какао на черное кофе, и отправился не торопясь в палатку. Но, остановившись у входа, передумал и протопал дальше, к аэродрому. Морозный воздух был крепок и вкусен. Перевалив через гряду торосов, я остановился. В душе появилось ощущение, что я нахожусь в каком-то другом, нереальном мире. Сквозь тучи, помигивая, сверкают яркие звезды. Тишина. Не слышно ни тарахтения движка, ни трелей гидрологической лебедки, ни человеческих голосов, ни скрипа снега под ногами вахтенного, обходящего с дозором лагерь. Царство белого безмолвия. "Ничто не шелохнется, небо ясно, как отполированная медь, малейший шепот кажется святотатством, и человек пугается звука собственного голоса. Единственная частица живого, двигающаяся по призрачной пустыне мертвого мира, он страшится своей дерзости, понимая, что жизнь его не более, чем жизнь червя. Сами собой возникают странные мысли, тайна вселенной ищет своего выражения". До чего же здорово описал Джек Лондон!{40} Тишина. Удивительная, неправдоподобная. Я вслушиваюсь в нее, охваченный каким-то щемящим чувством одиночества. Я вглядываюсь в бескрайние, заснеженные пространства с причудливыми очертаниями торосов, освещенное мертвенно-желтым светом луны и бликами звезд, мерцающих в глубинах бездонного неба.

Что миру до тебя? Ты перед ним – ничто;

Существование твое лишь дым – ничто.

Две бездны с двух сторон небытия зияют

И между ними ты, подобно им – ничто{41}.

Небо опять заволокло тучами, и крупные мохнатые снежинки, бесшумно кружась, садятся мне на плечи. Пора домой. А вот и лагерь. Ярко светится лампочка-маяк на верхушке антенны. Из темноты выплывают знакомые купола палаток: радиостанция с торчащей выхлопной трубой, похожей на пушку, и балкой с ветряком. Чуть дальше виднеются палатки гидрологов, одна – рабочая, которую легко узнать по штырю с флюгером и груде деревянных барабанов с намотанным стальным тросом, вторая – жилая, окруженная стенкой из снежных кирпичей и длинным снеговым тамбуром; по соседству – укрытое снежно-ледовой броней жилище ледоисследователей, от которого тянутся толстые провода к заиндевевшей градиентной установке; чуть дальше виднеется скворечник метеобудки, а неподалеку от нее брезентовый трехгранник магнитологического павильона. А вот и наша родная «аэрологическая», утонувшая в огромном сугробе. За невысоким заборчиком из снежных блоков чернеют миляевские хоромы, которые он дружески делит с Комаровым. Правда, Михаил редко бывает дома, проводя целые дни в мастерской, откуда по всей округе разносится визжание пилы, перестук молотков, басовитое гудение паяльной лампы. Здесь трудится автомобильно-ремонтная фирма «Комаров и Ко», пытающаяся оживить газик, привезенный осенью.

Кто его готовил для нашей станции – неизвестно, но вскоре после отлета титловского Ли-2 обнаружилось, что в машине не хватает ряда деталей. К счастью, для Михаила Семеновича не существует технических трудностей. Он непрерывно что-то пилит, точит, режет, паяет, заставляя нас поверить, что к весне машина будет на ходу.

Между фюзеляжем и старой кают-компанией, превращенной в склад, протоптана "народная тропа", которая никогда не зарастает. Его не спутаешь ни с какой другой палаткой, столько вокруг набросано старых ящиков, наставлено бочек и газовых баллонов. Кажется, я вернулся вовремя. Откуда-то из-за торосов примчался ветер, закружил смежные смерчи и весело погнал их по лагерю.

Началась пурга. Впрочем, все эти напасти природы стали столь неотъемлемой частью нашей жизни, что как бы ни лютовал мороз, ни бесновался ветер, все равно точно в срок отправятся на метеоплощадку Гудкович со Щетининым, уйдут на дальнюю площадку к своим электротермометрам гляциологи, а Миляев с помощниками будут топтаться у теодолита, определяя очередные координаты станции.

Глава XVIII НЕПРИЯТНОСТИ НАЧИНАЮТСЯ

«Опасные ситуации, как правило, внезапны. Даже большой опыт не всегда подскажет, как лучше поступить, когда нет времени для размышлений. Богине удачи по душе смелость, находчивость, решительность».

М. Каминский. В небе Чукотки

– Наконец-то потеплело, – сказал Гудкович, зашифровывая по кодовой таблице метеоданные для очередной метеосводки на материк. – Всего минус 20 градусов.

–  Всего-то минус двадцать, – не удержался я. – Представляешь, как бы такое сообщение восприняли радиослушатели в Москве?

–  Наверное, как хохму, – отозвался Зяма и, дописав последние цифры, удалился на радиостанцию.

Я было взял в руки книгу, но читать не хотелось. Может быть, заняться полезным делом? Достав из стерилизатора хирургические инструменты, я принялся смазывать их вазелином, чтобы не поржавели от сырости. Подозрительно громкий скрип заставил меня оторваться от начатой работы, и вдруг палатку резко тряхнуло, словно на нее наехал комаровский газик. Я пулей выскочил из палатки и огляделся: вроде бы все спокойно. Как вдруг раздался обрывающий сердце крик: "Полундра! На помощь!!" – и у входа в тамбур миляевской палатки, словно привидение, возникла фигура ее хозяина. Размахивая руками, он прокричал что-то невнятное и снова исчез в отверстии тамбура. Не раздумывая, я кинулся к нему на помощь. Перемахнув через сугроб, я очутился перед тамбуром палатки. В этот момент льдину потряс удар, и передо мной появилась трещина. Она, быстро расширяясь, проскользнула под тамбур, и он, скособочившись, стал разваливаться, грозя рухнуть и преградить выход. В этот момент, протиснувшись через груду снежных обломков, из палатки выскочил Коля Миляев. Полуодетый, в одном шерстяном нижнем белье и сбившемся набок летном шлеме, он протянул мне две деревянные коробки.

–  На, держи! – крикнул он. – Это хронометры. Смотри не урони, – и вдруг, подавшись назад, завопил не своим голосом: – Берегись!!!

Я отпрыгнул назад и едва не угодил в трещину, уже заполнившуюся водой. В это мгновение свод тамбура рухнул. К счастью, обледеневшие обломки тамбура образовали мостик через трещину. Тут прибежали Гудкович с Дмитриевым, и мы общими усилиями выволокли из палатки оставшееся имущество. Лишь теперь, когда первая опасность миновала, Миляев, которого "полундра" застала спящим в спальном мешке, вспомнил, что одет явно не по сезону, и, схватив в охапку одежду, помчался к гидрологам одеваться.

–  Ну, кажется, все обошлось, – сказал Дмитриев, усаживаясь на сугроб и пытаясь закурить на ветру папиросу.

–  Вероятно... – начал Зяма, но тяжелый гул, раздавшийся за нашей спиной, прервал его на полуслове. Трах, трах – словно спички, с сухим треском переломились радиомачты. Крак, бубух – и толстенная балка ветродвигателя, сломавшись пополам, шлепнулась на снег. И тут мы с ужасом увидели, как между радиостанцией и гидрологической палаткой разверзся лед. Быстро расширяясь, трещина прошла под геофизическим павильоном, и брезент его разорвался надвое.

–  Гравиметр! – завопил Миляев. – Спасайте гравиметр, – и кинулся к павильону. Мы последовали за ним. К счастью, мы подоспели вовремя. Еще секунда, и драгоценный прибор соскользнул бы в воду. Мы едва успели перетащить гравиметр в палатку Гурия, как вдруг прямо на глазах ледяное поле стало расползаться по швам. То там, то тут возникали все новые трещины, сквозь которые проступала вода. Мы метались по льдине, оттаскивая от края трещин научные приборы, бочки с бензином, ящики с продовольствием, газовые баллоны. А тут еще запуржило. Стало совсем темно. Повалил густой снег. Черная вода в трещинах покрылась салом. К счастью, природа сжалилась над нами. Подвижки внезапно прекратились, и наступившую тишину нарушало лишь посвистывание ветра, гулявшего среди торосов.

Поужинали наспех, поэтому часам к десяти вечера к нам в палатку "на огонек" пожаловали гости: Миляев и Яковлев с Петровым. Саша мигом застелил ящик-стол полотенцем, достал кусок твердокопченой колбасы, галеты и головку чеснока. Пока на плитке закипал чайник, начался обмен впечатлениями о сегодняшних событиях.

–  Я только добрался до опытной площадки, быстренько отсчитал показания приборов и полез в рабочую палатку, чтобы сделать отсчеты по зеркальному гальванометру температуры в различных слоях снежного покрова, как вдруг палатку сильно тряхнуло и я почувствовал, что ноги мои разъезжаются. Глянул вниз, а подо мной расползается трещина. Футляр с психрометром бултых в воду, а за ним соскользнул аккумулятор и мигом, пустив пузыри, пошел ко дну. Трещина прошла у самого входа: упади и не выкарабкался бы сам без посторонней помощи. Я перетащил гальванометр в безопасный угол палатки и достал было нож, чтобы распороть брезент полога, как вдруг материя треснула и обрывки его повалились мне на голову. Я выскочил наружу – гляжу: по ту сторону трещины Алексеевич в одном белье и с треногой теодолита в руках.

–  Да, натерпелся я сегодня страху, – сказал Миляев. – Только задремал, вдруг что-то как грохнет. Меня так и выдуло из спального мешка. Гляжу, у входа – трещина и прямо к астрономической площадке идет. Теодолит накренился. Вот-вот в воду шлепнется. Я его успел оттащить, чувствую, ноги холодит. Мама родная, так ведь я босиком на снегу стою. Кинулся обратно в палатку, только успел ноги в унты всунуть, опять как толкнет. Я хвать хронометры и ходу. А тут доктор, к счастью, подоспел.

Вот и кончилась наша относительно мирная жизнь. Две больших трещины пересекли льдину, расколов ее на несколько частей. Одна из них протянулась извилистой линией от северной кромки льдины к старой "датской палатке" с приборами, прошла под палаткой-баней, затем скользнула к рабочей палатке Миляева, разрушив по дороге снежный тамбур его жилой палатки.

Затем сделала крутой поворот, уничтожив астрономический павильон, едва не утопив теодолит, чудом устоявший на ее краю. Отсюда она, круто повернув, нырнула под мою палатку и, наконец, в пяти метрах от градиентной мачты, слилась со второй трещиной. Вторая трещина, образовавшаяся у северного конца поля, пересекла аэродром и прошла около радиостанции и жилой палатки гидрологов, отделив их от лагеря вместе с автомобилем, складом продуктов, газовыми баллонами.

Время от времени с уханьем обваливается где-то в воду подмытый водой снежный пласт. Заунывно стонет в торосах ветер. Над станцией плывет ночь, и только дрожащий зеленоватый луч северного сияния равнодушно скользит по горизонту. В ночь с 5 на 6 февраля на вахту заступил Гурий Яковлев. Дежурство выдалось у него хлопотное. В разных концах льдины раздавались трески и шорохи – это то сходились, то расходились края трещин.

Да и нам было не до сна. Лишь под утро природа, видимо, утомилась. Горизонт окрасился алой полоской зари. Хотя до появления солнца остается не меньше месяца, но сумерки с каждым разом становятся все светлее. Теперь "на улице" можно не только обходиться без "летучей мыши", вечно коптящей и гаснущей, но даже книгу читать. К сожалению, сейчас нам не до книг. Зато хоть знаешь, в какую сторону бежать, если треснет лед под ногами. А ледовая обстановка с каждым днем становится все тревожней. Молодой лед, надежно служивший буфером столько время, оберегая нас от натиска окружающих полей, превратился в беспорядочное месиво. Куда ни глянешь – всюду торчат беспорядочные груды торосов. Трещина, отрезавшая нас от аэродрома, непрерывно дышит, плещет черной водой. Края ее то отходят на несколько метров, то сходятся, противно скрежеща. А тут еще запуржило.

Теперь мы спим урывками, не раздеваясь, готовые по первому сигналу покинуть палатки. Но наша палатка внушает особенные опасения. Не дай Бог при подвижке завалит вход-лаз, и тогда из нее не выберешься. Мы даже подумываем, не переехать ли в комаровскую палатку-мастерскую: черт с ним, с холодом, но зато безопаснее.

–  Да не завалит нас, – неуверенно сказал Дмитриев – не должно завалить. А в комаровской палатке мы скорее околеем от холода, чем провалимся в трещину.

–  Может, раскопаем лаз пошире и сугроб у входа сроем? Легче будет выбираться в случае полундры.

Мы долго спорили, обсуждая возникшую ситуацию, я невольно вспомнил историю с примусами – а может, и не взорвутся. Хорошо, что Комаров настоял и уговорил меня не дожидаться, пока они рванут. В итоге мы избрали известную формулу легкомыслия – авось пронесет и остались на старом месте. Но вход все же расширили и сугроб перед палаткой срыли напрочь.

Поскольку подвижки временно прекратились, мы занялись наведением в лагере порядка: перенесли палатку Миляева в безопасное место, обнесли стенкой новый астрономический павильон, навели через трещины, которые уже затянуло молодым льдом, мостки из широких досок. Подняли и надежно закрепили радиомачты. Только ветряк так и остался лежать на снегу: второй такой толстой балки-станины в лагере не нашлось.

Жизнь постепенно входила в свою привычную колею.

Последние несколько дней Ропак проявлял странное беспокойство. Он бегал по лагерю, что-то вынюхивал, засовывая свой нос между ящиками и мешками. Причину столь странного поведения нашего любимца открыл Курко. Разбирая ящики из-под старых аккумуляторов, он наткнулся на тушку песца.

– И откуда он только взялся, – сказал Щетинин, разглядывая неожиданный трофей. – Наверное, его под ящики Ропак загнал, там он и подох. А может, его и сам Ропак придушил, видишь, пятна крови на шкурке.

Это был единственный песец, ставший добычей охотников. Правда, осенью строчки их следов на снегу видели многие. Но живой зверек так и не попадался.

Хитрые, осторожные, они были неуловимы. Капканы, расставленные Курко по всем правилам охотничьего искусства у медвежьих туш, лежащих в сугробах с самого лета, продолжали пустовать. Но сам факт, что песцы забираются так далеко от земли, должно быть, весьма интересен для биологов. Песец считается типичным обитателем тундры, населяющим все крупнейшие острова Ледовитого океана и его побережье от Кольского полуострова до Чукотского.

В поисках пищи песцы пробегают порой огромные расстояния, мигрируют, или, как говорят полярные промышленники, "текут". Их добычей становятся мелкие грызуны – лемминги, пеструшки, полевые мыши, птицы, особенно в период линьки, когда они теряют способность летать. Не брезгуют зверьки ягодами и водорослями. Иногда им достаются остатки медвежьей трапезы. Хозяин Арктики весьма привередлив в пище. Поймав тюленя, он обычно поедает только его подкожный жир. Все остальное остается на долю песцов. Полярный медведь, в отличие от своих бурых сородичей, не впадает в зимнюю спячку и бродит по льдам океана, преодолевая сотни километров.

Песцы следуют за ним в ожидании "звездного" часа. Устроившись неподалеку от пирующего медведя, они терпеливо ждут подачки с барского стола. Впрочем, наши песцы неплохо пристроились к лагерному камбузу и, несмотря на опасность, грозившую им со стороны собак и лагерных охотников, бесстрашно шуровали на помойке, полной сытных кухонных отбросов.

Костя осмотрел тушку со всех сторон и поцокал языком от удовольствия. Отличный воротник получится. Вот Валя (жена Курко) будет довольна подарком. Она толк в песцах понимает.

Вечером я наведался к радистам, чтобы посмотреть, как Костя будет готовить шкурку. К моему приходу тушка уже успела оттаять, и Курко ее "отминал" между ладонями, то разгибая, то растягивая в разные стороны. Когда, по его мнению, тушка дошла "до кондиции", он подвесил ее за гвоздь и, подрезав кожу вокруг десен, стал не торопясь стягивать с головы. Я с интересом следил за его манипуляциями, хотя понимал, что мне вряд ли когда-нибудь придется обрабатывать такой охотничий трофей. Тем временем Курко, содрав шкурку, разложил ее на колене и, орудуя острым ножом, принялся удалять с мездры остатки мяса и жира. Работа требовала большого терпения и умения, ибо при неосторожности тонкую мездру было легко повредить.

–  Теперь бы горсточку пшеничных отрубей, – сказал Курко, – хороший охотник ими всегда протирает мездру, но придется обойтись мешковиной.

Он тщательно протер шкурку, а затем вспорол ножом огузок и лапки.

–  Ну вот теперь вроде бы и все, – сказал Курко, довольно оглядывая дело своих рук. – Теперь растяну ее на доске-правилке и пусть просыхает. Ну, доктор, такое дело требуется обмыть, – добавил он, доставая из-под койки початую бутылку коньяка.

Я побрел в свою палатку. Явно похолодало. И, хотя ветер стих, пока я добирался до дома, пришлось то и дело тереть нос. Оказалось, что я не ошибся. Зяма, только что вернувшийся с метеоплощадки, сказал, что температура понизилась до -46°.

Едва пурга утихомирилась, Комаров, Яковлев и Петров отправились на аэродром. Цел ли он? Это был вопрос, беспокоивший всех. Ведь с его состоянием связана не только наша безопасность, но, может быть, даже жизнь. Сломайся он – и некуда будет садиться спасательным самолетам. Одевшись потеплее – столбик спирта в термометре опустился до -46°С, – разведчики тщательно обследовали взлетно-посадочную полосу. Результаты осмотра оказались малоутешительными. Она вся покрылась сеткой трещин шириной от 3 до 50 сантиметров. Конечно, в случае необходимости мы бы сумели ее отремонтировать, забив трещины осколками льда и снегом. К сожалению, трещина, даже самая маленькая, есть трещина и ее поведение непредсказуемо. Поднажмет лед, и они разойдутся, сделав полосу непригодной для приема самолета.

Комаров так расстроился увиденным, что в вахтенном журнале вместо 10 февраля 1951 года записал 10 января 1950-го.

Как показали события следующего дня, затишье оказалось кратковременным. Стрелка барометра быстро поползла вниз, и пурга не заставила себя ждать. Она ворвалась в лагерь, словно пытаясь похоронить его под снегом. Сейчас бы посидеть в кают-компании, попить чайку да погутарить на общие темы. Какое там. Авральные работы не прекращались ни на минуту. Кто знает, сколько времени отпустила нам природа на подготовку к новым испытаниям. Комаров сутками не вылезает из палатки-мастерской, оказавшейся в местном "Замоскворечье", за трещиной, берега которой соединены широким трапом.

12 февраля Никитин объявил, что сегодня состоится открытое партийное собрание. Любопытно, а если бы его сделали закрытым, Сомова бы оставили за дверью? Он ведь беспартийный.

Макарыч решил соблюсти положенную процедуру; выбрали президиум, установили регламент для выступлений (смех, да и только). И все же как оно разительно отличалось от подобных сборищ с их многословием, показной деловитостью и практической бесполезностью. Вспомнились длительные жаркие дебаты по поводу состава и количества президиума (как правило, штатного), времени на доклад и выступления. А чего стоили выборы парторга, задолго до собрания обсужденного и утвержденного начальством. Зато какой шумный вздох радостного облегчения прокатывался по залу после слов председателя президиума: "Если вопросов нет, считаю собрание закрытым".

Здесь, на станции, все было по-иному. Сомов коротко сообщил о телеграмме из Арктического института, оценившего высокое качество полученных научных материалов, и сразу же перешел к нашим насущным делам.

–  Главное, – сказал Михаил Михайлович, – надо тщательно подготовиться к возможной эвакуации станции на новое место.

План был четкий. Каждый получил конкретную задачу. План обсуждался долго, уточнялись каждая деталь, порядок спасения имущества, проверка аварийного снаряжения и многое другое. Это было совещание единомышленников, связанных не только научными интересами, единой целью, едиными заботами, но еще объединенных чувством громадной ответственности и грозящей опасностью.