Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

Кекушев отделался выговором, но вся Арктика еще долго хохотала, вспоминая историю "часов со Шмидтом".

31 октября с очередным самолетом прилетел Водопьянов. На мой вопрос о самочувствии он только отмахнулся.

–  Заживет как на собаке, – буркнул он, усаживаясь за столом в кают-компании.

–  Ну так что же будем делать, Михал Васильич, – сказал Сомов. – Еще одна такая "бомбежка" и нам хана. Может, попробуем все же уговорить Задкова посадить машину на льдину?

–  Боюсь, полосы не хватит. Не дай бог еще одна авария, и тогда мне головы не сносить.

–  Хватит полосы, – уверенно сказал Комаров. – Поднатужимся, еще метров двести расчистим и будет порядок – хоть Ту-4 сажайте.

–  Ну смотри, Комар, на тебе вся ответственность. Значит, решаем: даем Задкову добро. – Водопьянов допил кружку с крепко заваренным чаем, закурил и пробасил: – Доктор, а у меня для тебя подарок. Чуть не забыл.

Он вышел из палатки и вскоре вернулся, держа в руках два больших свертка. Когда их освободили от промасленной бумаги, перед моим восхищенным взором появились два огромных примуса, сверкавших начищенной медью пузатых пятилитровых бачков.

–  Вот держи. Они тебе хорошими помощниками будут.

Мы мигом заправили бачки бензином, погрели горелки, покачали поршнями, и палатка заполнилась басовитым гудением чудо-агрегатов.

–  Ну, Михал Васильевич, потрафили вы мне. О лучшем подарке и мечтать нельзя.

–  Ладно благодарить. Пользуйся ими на здоровье, да корми ребят повкуснее.

Привезенные примуса оказались большим подспорьем в моих кухонных делах. На них водрузили огромные дюралевые баки со снегом, который на глазах превращался в воду, получение которой с наступлением зимы снова стало проблемой. На газовых плитках эта процедура длилась часами, а от вододобывающего агрегата пришлось отказаться. АПЛ сжирала тьму бензина, запасы которого были довольно ограничены.

Глава V ДНЕВНИК

1 ноября.

Сегодня ждем прилета Задкова. Все взволнованы: сядет – не сядет. А вдруг полоса покажется маленькой? А вдруг ее неожиданно сломает? Эти опасения терзают нас весь день. К тому же у всех в душе еще не зарубцевалась рана от трагедии, происшедшей с самолетом Осипова. Но особенно волнуется Комаров. Он не только ответственный за аэродром, но и бывший летчик, хорошо знающий, что такое "неожиданность" в авиации. За оставшиеся до прилета часы он буквально истерзал и себя и своих помощников. Он с утра бегает по аэродрому, заставляя засыпать снегом и утрамбовывать каждую подозрительную трещинку, срубать каждый бугорок. Из больших банок, наполненных соляркой и ветошью, соорудил новый посадочный знак, расставив их в виде большой буквы Т.

Сейчас к Комарову лучше не подступаться ни с вопросами, ни с советами. Обматерит ни за что. Наконец где-то на юго-западе послышался звук моторов.

– Летит, – заорал Комаров. – Зажигай сигнальные огни.

Один за другим запылали банки с соляркой, расставленные вдоль летно-посадочной полосы. За ними дымное оранжевое пламя взметнулось над посадочным Т.

В темном небе отчетливо засветились бортовые огни самолета – зеленый и красный и ослепительно ярко вспыхнули самолетные фары. Комаров пустил зеленую ракету: посадка разрешена. Задков прошел над полосой, развернулся, осветив ее фарами, сделал круг и пошел на снижение. Мгновение, и колеса коснулись льда. Задков мастерски "притер машину" у самого Т. Гигант Пе-8 помчался по аэродрому, подняв снежные вихри четырьмя винтами, и, визжа тормозами, остановился за много метров до конца полосы. Развернувшись, он медленно покатил следом за Комаровым, размахивавшим факелом.

Летчиков окружили, жали им руки, поздравляли с успешной посадкой – первой в мире посадкой тяжелого многомоторного самолета на лед в полярную ночь.

Пока экипаж с помощью зимовщиков разгружал машину, Задков, прихватив Комара, отправился осматривать летную полосу. Когда они вернулись, по довольному, обычно неулыбчивому лицу Задкова мы поняли, что наши труды не пропали даром.

–  Молодец, Михал Семенович, – сказал Задков, – полоса просто отличная. Сказать честно – не ожидал.

–  Тогда пошли пить чай, – сказал Сомов.

–  Извини, Михал Михалыч, почаевничаем в следующий раз. Следом за нами летит Титлов. Надо ему освободить место.

–  Хозяин – барин, – улыбнулся Сомов, – только у меня к тебе просьба. Хочу слетать с тобой на Шмидт, зуб вырвать. А то уже три дня мучаюсь. Терпежу никакого нет.

–  Ну как отказать такому знатному пассажиру? Места у нас хватит.

Пока Сомов сходил в палатку за портфелем, экипаж, закончив разгрузку, преподнес нам неожиданный и весьма приятный подарок – мешок со свежим картофелем и ящик с репчатым луком (тоже не мороженым).

Не успели растаять в темноте огни Пе-8, как снова послышался гул самолетных двигателей, и через несколько минут мы уже копошились у грузовой дверцы, перетаскивая свертки оленьих шкур, банки с пельменями и пятнадцатисуточными продовольственными пайками. Улетая, Титлов захватил наших верных помощников – лаек, честно отработавших свой корм.

2 ноября.

Мы снова волнуемся, поджидая самолет Задкова. Но все прошло благополучно. Он снова отлично посадил свой тяжелый бомбардировщик на ледяное поле и, оставив экипаж разгружать машину, пошел передохнуть в кают-компанию. Вместе с ним на станцию вернулся Сомов. За чаем, все еще держась за щеку, он поведал нам о своем визите к шмидтовскому зубному врачу. Тот прямо из кожи лез, чтобы выведать, откуда на его голову свалился необычный пациент. Вроде ни одного самолета с Большой земли не было, да и лицо незнакомое.

Но пациент хранил гробовое молчание и лишь ойкнул, когда злополучный зуб выдернули из десны и он звонко шлепнулся в эмалированную кювету. Этот рейс был последним, и Задков, попросив вахтенный журнал, сделал прощальную запись:

"Нельзя не отметить и не оценить по достоинству напряженный труд коллектива, в сочетании с российской смекалкой, в создании посадочной площадки на паковом льду. Площадка совершенно ровная и поддерживается в хорошем состоянии. Неоднократным приемом самолетов различных типов, включая четырехмоторный тяжелый корабль, полярной ночью коллектив открыл новую страницу в освоении Центрального Полярного бассейна. Задков, Зубов".

Перед отлетом в кают-компании вновь появился бортмеханик Иван Кратаев и, широко улыбаясь, положил на пол мешок. Мешок шевелился, издавая странные звуки, похожие на тихое похрюкивание.

–  Это вам, доктор, персональный подарочек от членов экипажа.

Он развязал мешок, и из него высунулись пятачки живых поросят.

–  Ну, доктор, – рассмеялся Сомов, – хорошую свинью вам подложили летуны.

Подарок был явно неожиданный, и я несколько растерянно взирал на двух упитанных поросят, выползших из своего убежища. Бедняги дрожали от холода, и я, загнав их обратно в мешок, потащил в свою палатку, где включил на полную мощь обе газовые конфорки. Немедленно палатка наполнилась советчиками-остряками, а пришедший в полный восторг Ропак то и дело норовил лизнуть поросят прямо в черные холодные пятачки.

Коля Миляев не упустил случая прокомментировать это событие украинской пословицей: "Не мала баба клопоту, той купила порося".

4 ноября в последний (восьмой) раз прилетел Титлов. К неописуемой радости Комарова, в кабине самолета оказался автомобиль ГАЗ-64. Его выволокли по толстым доскам на снег. И хотя машину доставили в разобранном виде, Комаров то и дело похлопывал рукой по остывшему металлу, приговаривая: "О це вещь. Он нам еще, голубчик, послужит".

С самолетом Титлова нас покидают "последние из Могикан" – Благодаров, Яцун и Зайчиков, а вместе с ними Трешников и Водопьянов.

Все собрались в кают-компании, выпили по прощальной чарке спирта. А в вахтенном журнале появилась новая запись:

"Уходя от вас последним самолетом на материк и оставляя ваш маленький коллектив на долгую и суровую полярную ночь, хотим заверить вас в том, что летный состав полярной авиации всегда с вами. В любую точку на льду мы прилетим к вам, если нужна будет наша помощь. Уверенно и спокойно продолжайте выполнение возложенных на вас задач.

Мы восхищены вашей работой и мужеством, которое вы проявляете ежедневно, а в особенности в дни организации аэродрома и приема самолета в суровую полярную ночь Арктики.

Желаем вам успешной работы, бодрости духа.

Жмем ваши руки.

Экипаж Н-556: Титлов, Сорокин, Федотов, Шекуров, Челышев, Водопьянов".

Вдоль полосы расставили банки с соляркой и ветошью и из нескольких составили Т.

–  Ну что ж, – сказал Водопьянов, – присядем по русскому обычаю перед дорогой.

Мы молча расселись вокруг стола. Я оглядел моих новых друзей. Зайчиков опустил голову. По его щекам стекали слезы. Всегда веселый Вася Канаки мрачно теребил свою бородку. Только Женя Яцун, верный своему долгу кинооператора, возился с камерой, перезаряжая в какой уж раз пленку.

–  Пора, Михал Васильевич, – сказал, поднимаясь, Титлов, и первым вышел из палатки. За ним потянулись остальные.

Итак с отлетом Титлова обрывается живая связь с Большой землей. Остается только радио, но разве оно, передающее и принимающее лишь строчки цифр закодированных сообщений, может заменить живое общение с людьми?

Вот уже хлопнула дверца кабины, и Титлов, приоткрыв остекление пилотской, последний раз помахал рукой. Вздрогнули винты, загудели, набирая обороты, двигатели. Самолет покатил к концу полосы и, развернувшись против ветра, остановился и, взревев двигателями, помчался по аэродрому. Вот колеса оторвались от ледяной поверхности, и машина, быстро набрав высоту, исчезла в густых ночных облаках. Теперь мы надолго остаемся одни, отрезанные от мира.

Жалобно повизгивая, жмется к ногам маленькая сучка Майна. Ее и лохматого пса Тороса завезли к нам последним рейсом. Спать никому не хочется, а поднявшийся ветер, грозя перейти в пургу, вынуждает нас заняться перевозкой грузов с аэродрома в лагерь. За работой ночь прошла незаметно.

Возвратившись в палатку, я обнаружил шевелящийся мешок. Поросята! Я совсем забыл об этих бедолагах за лагерными хлопотами. Но что с ними делать дальше?

Макар Макарович Никитин, заглянув к нам в палатку, приподнял оленью Шкуру и, увидав дрожащих от холода хрюшек, покачал головой.

–  Ну, что будем с ними делать, доктор? Жалко бедняг. Смотри, как дрожат. Того и гляди замерзнут насмерть.

–  Ума не приложу. Резать их я не возьмусь. Рука не поднимется.

Но резать поросят никто не берется, даже все умеющий Комаров.

–  Может, их из пистолета застрелить? – посоветовал Дмитриев. Пожалуй, это единственный выход. Не околевать же им от холода, а в лагере нет ни одного теплого закутка, где бы их можно было подержать хоть некоторое время.

Скрепя сердце я соглашаюсь произвести ужасную экзекуцию. Неподалеку от камбуза Дмитриев развел костер из досок и приволок мешок с поросятами. Я вытащил кольт, навел его дрожащей рукой на хрюшку и, почти не целясь, спустил курок. Мимо.

–  Давай я пальну, – предложил Дмитриев.

–  Ладно уж, я как-нибудь сам управлюсь.

Через несколько минут все было кончено. Подошедший Курко, как старый охотник, ловко разделал туши, опалил их на огне костра и вручил мне, взяв обещание, что завтра на обед будут свиные отбивные.

–  Кстати, доктор, а пистолеты вы привезли? – спросил Сомов.

–  Целых одиннадцать штук. Американские кольты большого калибра и патроны к ним.

–  Вот и отлично. Завтра в кают-компании раздадите всем оружие, патроны и проинструктируете всех, как за ними ухаживать и как ими пользоваться.

После ужина я принес в кают-компанию ящик с пистолетами, "цинку" с патронами и сверток с кобурами. Каждому персонально под расписку был вручен кольт. И по две обоймы, набитые патронами.

–  О це вещь. Машина что надо, – заявил Комаров и тут же прикрепил кобуру с пистолетом к поясному ремню.

5 ноября.

Закончив камбузные дела, я решил, что пора заняться медицинскими. Распаковал ящик с инструментами, медицинскими приборами и медикаментами. Так как столик был предоставлен в мое полное распоряжение, я накрыл его белой простыней и аккуратно расставил на нем инструменты для проведения медицинского осмотра, два стерилизатора: один большой, с хирургическими инструментами – скальпелями, пинцетами, кровеостанавливающими зажимами, запаянными ампулами с кетгутом и шелковыми нитками, другой поменьше – со шприцами и иглами на них, и, наконец, пузатый, отливающий серебром "бикс" с перевязочным материалом.

Саша Дмитриев, вызвавшийся мне помогать, проявил незаурядный интерес к моему хозяйству, он то и дело спрашивал меня о назначении каждой извлекаемой из ящика вещи, будь то баночка с мазью или пакет с таблетками.

–  Ну, Зямочка, теперь нам никакая болезнь не страшна, раз доктор с нами.

Пока я разложил все по своим местам, разобрался, где что находится, мои соседи забрались в спальные мешки и уже похрапывали.

Подкачав начинавшую тухнуть паяльную лампу, я достал из чемодана три общих тетради, положил стопкой на стол перед собой и закурил трубку. Ароматный дым "Золотого руна" кольцами поплыл к потолку. Растерев застывшие пальцы, я открыл первую тетрадь и карандашом вывел на первой странице: "Дневник В. Г. Воловича. Дрейфующая станция "Северный полюс-2". Начат 28 октября 1950 г. Закончен..."

Стараясь воспроизвести события всех дней с момента прилета на станцию, я исписал корявым почерком несколько страниц, пока мой писательский пыл окончательно не угас. Тогда я взялся за вторую тетрадь.

Заглавный лист ее украсила надпись: "Тетрадь декадных наблюдений за личным составом ДС-1". В нее я буду заносить результаты медицинских осмотров и прочих наблюдений.

Третья тетрадь предназначалась для журнала амбулаторных приемов.

–  Чем это так вкусно пахнет? – спросил Дмитриев, появляясь на пороге. – Хорош табачок. Дай потянуть. – Саша сделал несколько затяжек. – По мне, все же лучше "Бело-мор", – сказал он, возвращая мне трубку.

–  De yustibus non est disputandum, – изрек я, несколько обидевшись на его пренебрежительное замечание.

–  А это по-каковски?

–  По-латыни: "О вкусах не спорят".

Дмитриев скрылся за занавеской, а я принялся за работу. Поскольку ранее я никогда не вел дневников (а жаль!), а мой литературный опыт ограничивался лишь школьными сочинениями на темы типа "Гамлет – принц датский" и "Евгений Онегин и его эпоха", дело продвигалось медленно. Исписав несколько страниц своим корявым медицинским почерком, я. в изнеможении откинулся на спинку стула. Но почин был сделан. Я спрятал дневник в чемодан и, быстро раздевшись, нырнул в заледенелое нутро спального мешка.

6 ноября.

Погода держится неустойчивая. Ясное звездное небо то и дело заволакивают тучи, и крупные снежные хлопья укрывают все вокруг белым саваном. Все чаще задувает поземка, гоняя по лагерю маленькие снежные смерчи. Мы торопимся с перевозкой грузов в лагерь. Не ровен час, разразится пурга, и тогда мы можем не досчитать снаряжения, исчезнувшего в глубоких сугробах. О ее приближении говорит быстро падающее барометрическое давление. Мы работаем не покладая рук и порой так устаем, что некоторые буквально засыпают за обеденным столом.

Я постепенно постигаю азы кулинарного искусства. Пока меня выручают пельмени, заготовленные в огромном количестве, которые я научился готовить во время полярных экспедиций, твердо усвоив, что при варке не надо жалеть перца и лаврового листа, подавать их на стол следует, как только они всплывут, (иначе вкус не тот) и не забывать об уксусе и сливочном масле. Кроме них, в моем продуктовом арсенале было несколько ящиков полуфабрикатов – аккуратно завернутых в целлофан антрекотов, бифштексов и отбивных котлет.

Их специально для экспедиций в Арктику изготовили на Московском пищевом комбинате имени Микояна. Науку жарить мясо я усвоил еще в Москве в процессе своей холостяцкой жизни. Но пора начать изобретать что-нибудь новенькое, особенно первые блюда – супы, борщи и прочее.

После ужина распогодилось, небо очистилось от туч, и засверкали звезды. Я было хотел нырнуть в палаточный лаз, как вдруг мое внимание привлекло необычное свечение, напоминавшее Млечный Путь. Но почему-то ярче. Пока я раздумывал над этим непонятным явлением, подошел Гудкович, возвращавшийся с метеорологической площадки.

–  Вы чего там на небе разглядываете, доктор? – спросил Зяма, забирая голову.

–  Да вон там на юге вроде бы второй Млечный Путь появился.

–  Так это же северное сияние!

–  И это жалкое зрелище и есть северное сияние? – сказал я разочарованно. – А я-то думал это нечто грандиозное. Смотри, как расписал его Нансен.

Я перелистал его книгу "Храм в полярном море" и, отыскав нужную страницу, ткнул пальцем:

"Огненные полыхавшие массы разлились теперь блистающими многоцветными потоками-лентами, которые волновались, взаимно переплетались, змеились по небосводу. Лучи сверкали чистейшими хрустальными цветами радуги, преимущественно фиолетово-красными и карминовыми, как рубины, и самым ярким зеленым, как смарагды... нескончаемая сверкающая игра красок, фантасмагория, превосходящая всякое воображение". Неужели это описание было лишь плодом его романтического воображения?

Зяма улыбнулся:

–  Как говорит Михал Михалыч, "торопиза не надо". Думаю, мы еще насмотримся северных сияний досыта.

7 ноября.

–  Ты, часом, не забыл, что сегодня праздник? – спросил Дмитриев, разбудив меня чуть свет.

–  Помню, Саня. Только уж ты мне помоги подготовить праздничный стол. Я ведь еще плохо ориентируюсь на твоем складе. Надо сделать ужин повкуснее.

–  Сделаем все как надо. Не боись, – заверил меня Дмитриев. – Вот только бы ты еще тортик сообразил. Какой праздник без торта!

–  Торт, пожалуй, я не осилю, – сказал я смущенно.

–  А что в нем мудреного? У меня на складе специальная печка есть, "чудом" называется. В ней Вася Канаки такие кексы пек – пальчики оближешь.

–  Ну тащи свое "чудо". Давай попробую тоже кекс изобразить. Ведь не боги горшки обжигают. Только ты помалкивай. Не получится – стыда не оберешься.

–  Счас. Я мигом, – сказал Саша и, сбегав на склад, вернулся, держа в руках нечто похожее на высокую закопченную кастрюлю. Эта загадочная конструкция состояла из железной подставки, круглой алюминиевой формы для теста с широкой трубкой в центре и высоким колпаком, напоминавшим кастрюлю, перевернутую вверх дном, с дырочками по бокам. Раскрыв "Книгу о вкусной и здоровой пище", я, к счастью, обнаружил в ней описание "чуда" и рецепты по приготовлению кекса. Прежде всего я переписал на бумажку перечень всех необходимых кексовых ингредиентов. Оказалось, в моем кухонном арсенале есть почти все – мука, масло, изюм, сухое молоко и даже дрожжи. Отсутствующие яйца Саша рекомендовал заменить меланжем – густой ярко-желтой массой из яичных желтков. Отсутствовал только ванилин, каковой, по мнению авторов "талмуда", был крайне необходим. Не мудрствуя лукаво, я решил обратиться за помощью к аптечке. Покопавшись в груде конвалюток с таблетками, я остановил свой выбор на цитрамоне, в котором, как я полагал (правда, ошибочно, как выяснилось последствии), содержится ванилин. Свалив на стол все необходимые продукты, я засучил рукава и принялся за дело: насыпал гору муки в эмалированный таз, развел теплой водой сухое молоко и смешал с мукой. Видимо, я переусердствовал. Тесто получилось жидким, как кисель. Я досыпал еще муки. Теперь оно стало чертовски густым. Пришлось эту процедуру повторять несколько раз. Но настойчивость принесла свои плоды. Теперь следовало добавить изюм, пяток превращенных в порошок таблеток цитрамона и полпачки дрожжей. Размесив липкую, приятно пахнувшую вязкую массу, я скатал колобок, опустил его в кастрюлю с теплой водой и повесил высоко над плиткой, чтобы тесто подошло. Через час, когда колобок располнел, я извлек его из воды, обсыпал мукой, скатал в колбаску, бережно уложил свое произведение в "чудо" и поставил на огонь. Когда кекс покрылся коричневой корочкой, Дмитриев, выполнявший роль консультанта и дегустатора, отщипнул кусочек.

– Шик модерн, – сказал он, причмокнув. – По-моему, получилось даже лучше, чем у Канаки. – В Сашином понимании это была высшая похвала моему искусству.

После обеда я попросил не задерживаться. Когда кают-компания опустела, я поскорей вымыл посуду и принялся с помощью Саши готовить праздничный стол, вывесив на дверце палатки надпись: "Просьба до 20.00 не появляться". Мы без устали резали, чистили, вскрывали банки с консервами, а затем, застелив стол белоснежной скатертью, принялись расставлять яства. Надо сказать, что по обилию и разнообразию закусок мы могли дать фору любому столичному ресторану. Не хватало только свежих овощей. Тут уж ничего не поделать. Арктика все же. Вот только сервировка нашего стола отнюдь не напоминала ресторанную. Фарфор обедейного сервиза заменяли алюминиевые миски и железные тарелки с потрескавшейся эмалью.

Роль хрустальных фужеров выполняли железные кружки и чудом сохранившаяся пара стаканов. Не отличалась разнообразием и питейная часть. Если не считать пары бутылок портвейна, выданных Сомовым из неприкосновенного запаса, единственным напитком был разведенный спирт. Чтобы внести "свежую струю", я накануне изготовил новые оригинальные напитки: клюковку и коктейль "Кровавая Мери". Первый родился из смеси спирта и клюквенного экстракта, обнаруженного на складе, второй представлял смесь из того же спирта с разведенной томат-пастой.

Ровно в восемь вечера в кают-компанию ввалилась изнывавшая от нетерпения толпа едоков. Как только все заняли места за столом и принялись раскладывать закуски по тарелкам, я извлек заветные бутыли из шкафа.

–  Где це таке? – привычно недоверчиво встретил их появление Комаров.

–  Предлагаю вниманию почтенной публики новые полярные напитки: клюковка-экстра и коктейль "Кровавая Мери", – с гордостью в голосе провозгласил я.

–  Ну, доктор, ты даешь, – весело воскликнул Миляев. – Насколько я понимаю, сей коктейль – смесь водки и томатного сока. Ну со спиртом все понятно, а где же ты томатный сок раздобыл?

–  А томат-паста на что? – сказал я.

–  Что ж, попробуем твоего коктейля, – сказал Яковлев, наполняя стакан бордовой жидкостью. – Очень даже неплохо, – заключил он, сделав большой глоток, и вытер губы видавшим виды носовым платком.

Дегустация напитков прошла успешно.

–  Только, друзья, вы не очень налегайте, – сказал, усмехнувшись, Сомов. – Спирт, он ведь и с томатной пастой – спирт.

Все наполнили кружки и после традиционного официального тоста "За нашу великую Советскую Родину!" принялись поглощать закуски.

Когда первый приступ голодного ожидания был утолен, я сдернул полотенце, скрывавшее сюрпризное яство, и водрузил на стол большое блюдо с пышущими жаром свиными отбивными, украшенное кружками жареного картофеля и посыпанное свежим зеленым луком, который я бережно хранил в рукавице-грелке. Отбивные были встречены одобрительными замечаниями и, судя по тому, что все потянулись за добавкой, получились неплохими. Праздничное веселье было в самом разгаре, тосты следовали один за другим, старые, давно знакомые анекдоты встречались одобрительным смехом. Когда все окончательно насытились и потребовали чая, на столе появился кекс, покрытый золотисто-коричневой корочкой.

–  Ай да доктор, – восхитился Гурий Яковлев. – Ну молоток!

–  Как говорили древние римляне: "Feci quod potui, faciant meliora potentes" – Я сделал все, что мог, кто может, пусть сделает лучше", – изрек я и протянул стакан, который мигом наполнил Гудкович.

–  Я знал довольно по-латыни, чтоб эпиграммы разбирать, – мигом отреагировал Миляев.

–  Ладно вам, Николай Алексеевич. Оказывается, наш доктор не только повар, но и полиглот, – весело заметил Сомов и по праву начальника первым отрезал себе кусок кекса.

–  Все отлично, – сказал, мечтательно вздохнув, Дмитриев, – одного только не хватает. К нам за стол еще бы...

–  Да знаю я, чего тебе не хватает, – сказал с ехидцей Комаров.

–  Ну и чего же? – осведомился Яковлев.

–  Конечно, девиц, – сказал Комаров. – Ох ты, Санька, и дамский угодник, едрена корень.

–  Ну и что в этом особенного? – огрызнулся Саша. – Посмотрел бы я на тебя, скромника, если бы доктор вместо груды медикаментов хотя бы парочку дам привез.

–  Ты бы первый к ним начал приставать, – отпарировал Саша.

–  Парочку дам? – подхватил я, осененный внезапно пришедшей в голову идеей. – А ведь я действительно привез двух дам, правда резиновых.

–  Резиновых? – насторожился Дмитриев. – Ну и выдумщик ты, доктор. Что это, галоши или сапоги? – хохотнул он.

–  Знаешь, Саша, как говорят: не любо – не слушай, а врать не мешай, – сказал я безразличным голосом, чтобы придать убедительности своим словам. – Дело ведь в том, что я перед отъездом из Москвы получил двух резиновых женщин. Их изготовил в порядке эксперимента ленинградский завод "Красный треугольник" (все знали, что этот завод славится своими резиновыми изделиями). Они их так и назвали: "Резиновая женщина системы спермогон". Предназначена для мужских коллективов, находящихся в условиях автономного существования. Они и обратились с просьбой к руководству Главсевморпути провести испытания на одной из полярных станций. Поскольку мы и есть такой коллектив, Кузнецов поручил мне провести испытания.

–  Ладно травить, – сказал Саша, явно заинтересовавшись. – А какие они на вид? Что, похожи на настоящих женщин?

Все замерли, поняв, что рыбка схватила наживку, в ожидании продолжения розыгрыша.

И тут моя фантазия разыгралась вовсю: что значит похожи? Да они сделаны просто классно. Личики как у киноактрис, глаз не оторвешь. Волосы – настоящие. Грудки и все прочее – ничего не забыто. Если одеть в платье – не отличишь от живой.

–  Так они же холодные?

–  Их перед использованием надо заполнить горячей водой – и никаких проблем.

–  Ух-ты, – воскликнул Саша, кажется, окончательно поверивший моему рассказу.

–  Это не их привезли в МАГОН перед отлетом в красивых ящиках с большими красными крестами? – подыграл мне Миляев, мгновенно оценив комизм ситуации.

–  В них самых, – подтвердил я, из всех сил стараясь сохранить серьезность.

–  Подумаешь, доктор, удивил, – сказал Яковлев, у которого в глазах под толстыми линзами очков запрыгали черти. – Да америкашки давно до этого додумались. Они чуть ли не каждую экспедицию снабжают резиновыми красотками.

–  Только дело в том, – сказал я, изобразив на лице эдакую растерянность, – что мне передали их для проведения половых испытаний, чтобы наладить массовый выпуск, а я так до сих пор и не решил, кому доверить это ответственное дело. Их ведь всего две штуки, а нас одиннадцать. Может, Михал Михалыч, вы решите, как поступить?

–  Нет уж, доктор, вы сами решайте эту проблему, – сказал Сомов, отвернувшись, чтобы скрыть улыбку.

И тут Дмитриев не выдержал:

–  Может, ты меня возьмешь в испытатели? Ей-ей, не подведу.

–  Нет, дружище, – глубокомысленно изрек я, – ты человек эмоциональный, еще чего-нибудь не так сделаешь, порвешь или испортишь, а мне потом расхлёбывай. Они ведь кучу денег стоят. Экспериментальные же. Да и потом надо отчет подробный написать, а ты человек занятой.

–  Напишу, честное слово, напишу. Вот тебе крест, – разгорячился Саша, обиженный моим недоверием. – А насчет материальной ответственности, так ты не беспокойся. Если хочешь, хоть сейчас расписку напишу.

Тут же на столе появился лист бумаги, и чья-то услужливая рука протянула карандаш.

Под мою диктовку он вывел каллиграфическим почерком: "Расписка. Я, гидролог дрейфующей станции "Северный полюс-2" Дмитриев А. И., получил от врача экспедиции резиновую женщину системы "спермогон" для проведения половых испытаний сроком на 10 дней. По окончании испытаний обязуюсь представить подробный научный отчет. В случае повреждения объекта готов нести полную материальную ответственность".

Саша поставил свою заковыристую подпись. Я аккуратно спрятал в карман расписку, стараясь не смотреть на товарищей, которые буквально давились от хохота.

–  Ну что, пошли, – сказал он, поднимаясь.

–  Куда пошли? – спросил я, изображая изумление.

–  Как куда? За женщиной.

–  Да ты с ума сошел? Я же "при буфете".

–  Пусть Зямочка в твое отсутствие покомандует.

–  Нет уж извини, Саша. Придется потерпеть до утра. Завтра сходим на склад, распакуем ящики и испытывай себе на здоровье.

Дмитриев смирился. Но, как оказалось, он еще до подъема сбегал на склад и переворошил там все в поисках желанного груза.

Впрочем, уже в обед, под градом ехидных вопросов, он понял, что попал впросак. Он было обиделся, но природное добродушие взяло свое.

–  Ну, доктор, держись. Попомню я тебе резиновых женщин. – Он помолчал и вдруг, широко улыбнувшись, сказал: – А все-таки жаль, что это только розыгрыш.

8 ноября.

Притащившись поутру в кают-компанию, еще полусонный, я принялся наводить порядок на камбузе. Прежде всего надо было вымыть гору грязной посуды, оставшейся от вчерашнего пиршества. Быстро включив обе газовые конфорки, я наполнил снегом баки, налил спирт на примусный лоточек и, когда горелка раскалилась, заработал поршнем. Примус весело загудел, за ним второй. Я было хотел поставить на него бак со снегом, как вдруг обратил внимание, что примус упорно не хочет стоять вертикально.

Осмотрев его, я с удивлением обнаружил, что днище бачка приняло странную полушаровидную форму. Я тут же исследовал второй примус. С ним произошла та же историю. Не раздумывая о причинах столь странного явления, я ногой вытоптал в полу лунки, вставил в них разбухшие примусные баки и уселся рядом, страшно довольный своей сообразительностью. Неожиданно в кают-компании появился Комаров.

–  Ну как дела? – осведомился он.

–  Да вроде ничего, все нормально, только с примусами что-то странное приключилось. Бачки немного выдуло.

–  Выдуло, говоришь? – встревоженно спросил Комаров. – А ну дай поглядеть.

Я снял бак со снегом и приподнял примус над лункой. Комаров посмотрел и ахнул:

–  А ну быстрей туши их к чертовой матери. Ты что, сдурел? Они же вот-вот могут так жахнуть, что ни от палатки, ни от тебя ничего не останется. Это же надо быть идиотом, чтобы сварганить примус, работающий на бензине, и не позаботиться укрепить днище.

Я послушно погасил оба примуса и выбросил их из палатки в сугроб.

–  Чего ж теперь делать, Михал Семеныч? Ведь снег таять не на чем.

–  Ладно, не тужи, доктор. Я сейчас принесу еще одну плитку, у меня она осталась в загашнике, и паяльную лампу. Все будет тип-топ.

Только когда Комаров ушел, я всерьез задумался над его словами и ужаснулся, представив, как с грохотом взрываются примуса и... У меня даже мурашки побежали по спине. Но потеря примусов создавала непредвиденные трудности. Однако настоящие трудности были еще впереди.