Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

Не раздумывая, я взобрался на правую плоскость и, выбив ногой иллюминатор штурманской кабины, пролез внутрь, не обращая внимания на яростный крик Кузнецова: "Куда? Назад! Сейчас самолет взорвется!"

В густом дыму я на ощупь отыскал ящик, вышвырнул его через разбитый иллюминатор на снег и сам последовал за ним. Задыхаясь от дыма, чихая и кашляя, я протер слезящиеся глаза и хотел оттащить ящик в безопасное место. И в этот момент из штурманской вырвался столб огня, мгновенно охвативший правую плоскость.

–  Скорей сюда, прячься за торосы. Сейчас рванет! – услышал я крик Черевичного. Я сделал несколько шагов и остановился, пораженный увиденным. Выброшенный ящик лежал открытым на снегу, а рядом с ним стоял на коленях наш кинооператор Марк Трояновский, направив кинокамеру на пылающий самолет.

–  А рация где? Где рация? – заорал я, ничего не понимая.

–  Какая рация? – крикнул в ответ Марк, продолжая снимать. – Ты мне кинокамеру спас. Век тебе благодарен буду.

Я прямо обалдел от неожиданности и разочарования. Подбежавший Черевичный буквально силой затолкал нас за торосы, где сбились все члены экспедиции, с ужасом наблюдавшие, как гибнет наша машина.

–  Почему, Валентин Иванович, вы не выполнили приказ? Что за ненужное геройство? – возмутился Кузнецов.

–  Там же под столом лежала аварийная рация, но, видимо, в дыму я не разглядел и ухватил эту проклятую кинокамеру.

А самолет уже превратился в огненный факел. Отвалился хвост. За ним плоскости. Переломился пополам фюзеляж. С треском взрывались сигнальные ракеты. Что-то гулко рвануло в передней кабине.

–  Это антиобледенительный бачок со спиртом жахнул, – с сожалением пробормотал бортмеханик. С лицом, почерневшим от копоти, с обожженными руками, в разорванном обгоревшем костюме, он горестно смотрел, как гибнет его детище. Потоптавшись на месте, Мякинкин как-то безнадежно махнул рукой и поплелся в палатку.

Наконец пламя погасло. К счастью, бочка бензина, стоявшая в фюзеляже, так и не взорвалась. Собрав валявшиеся на снегу кое-какие уцелевшие вещи, мы набились в палатку и молча расселись на оленьих шкурах. Все ждали, что скажет Кузнецов.

–  О причинах пожара говорить сейчас не будем, – начал он, – забудьте об этом. Мы попали в сложную ситуацию. Но не безнадежную. О нашем месте посадки в базовом лагере приблизительно знают. Так как в положенное время мы на связь не вышли, нас через три часа начнут искать.

А сейчас надо сделать следующее. Часть людей под руководством Черевичного приведет в порядок посадочную полосу. Аккуратову – уточнить наши координаты, снять кроки льдины, а затем вместе с Патарушиным собрать все уцелевшие продукты и взять на строгий учет. Вопросы есть?

Вадим Петрович Падалко – второй штурман поднял руку.

–  Александр Алексеевич, может быть, вместо Патарушина сбором продуктов займется кто-нибудь другой, а мы с Германом постараемся разыскать в останках самолета магнето – ведь их было четыре. Двигатели только обгорели, и вероятно, магнето могли сохраниться. Если хоть одно уцелело, можно сделать искровую радиостанцию. Патарушин большой специалист в этом деле. По собственному опыту знаю – не будет радиостанции, отыскать нас на льдине, что иголку в стоге сена. Проволоку найдем и все сделаем как надо. Правда, радиус у нее будет километров сто и работать будет только на длинных волнах, но это все же выход.

–  Братцы, это я во всем виноват. Казните меня самой лютой смертью! – вдруг с надрывом воскликнул до сих пор молчавший Мякинкин. – Четвертую экспедицию я накрываю аварийную силовую установку специальным чехлом, чтобы не застыла. Отработаешь на связи минут десять – пятнадцать, накроешь чехлом, и к следующему сеансу она снова готова к работе. А тут я, растяпа, недосмотрел. Вот чехол меня и подвел.

Герман отработал ключом, и мы забрались в пилотскую кабину. Уж очень холодно было на ветру. Мороз, наверное, за сорок градусов. Только задремал, чувствую, что задыхаться стал. Открыл глаза – все в дыму. Растолкал я Германа, открыли дверь – а грузовая кабина вся в огне. Стали мы сбивать пламя: я – огнетушителем, Герман – брезентом, но ничего не получилось. Наверное, на чехле прорвалась асбестовая подкладка, вот он и вспыхнул от раскаленного цилиндра аварийного мотора.

–  А может, не чехол загорелся, а произошло короткое замыкание, – предположил Черевичный.

–  Нет, Иван Иванович, я перед тем, как лечь отдыхать, выключил аккумуляторы. Это все чехол. И я один виноват и нет мне оправдания, – обреченно сказал Мякинкин.

Отдыхать времени не было, и все разошлись выполнять приказ Кузнецова. Вместо Патарушина поиском остатков продовольствия занялся вместе со мной Марк Трояновский. К нашей великой радости, среди обгорелых останков самолета мы нашли 19 банок мясных консервов, 4 обгорелых буханки хлеба и большой ком расплавившегося шоколада килограммов на восемь.

Эти запасы вполне можно было растянуть дней на десять. Гибель от холода нам тоже не угрожала, поскольку запас топлива был у нас вполне приличный: бочка бензина литров на триста, да еще в баках правой плоскости сохранилось литров семьсот. Механики тут же принялись конструировать камелек из листов дюраля и трубок гидросистемы, пообещав, что к утру печка будет готова. Предложение Падалко, к счастью, оправдалось. Бортмеханик Мохов извлек из отвалившегося мотора целехонькое магнето, а Патарушин уже начертил схему искровой радиостанции.

Мы так увлеклись работой, – продолжал Аккуратов, – что позабыли, что ели последний раз часов восемнадцать назад.

Все получили по сто граммов подгорелого хлеба, по 25 граммов шоколада и по банке консервов на двоих.

Едва мы принялись за еду, Черевичный насторожился:

– Слышите – гудит? Никак самолет?

–  Самолет, самолет, – раздался крик Патарушина, копавшегося у машины.

Всех словно ветром выдуло из палатки. Мигом собрали в кучу промасленные тряпки, остатки самолетных чехлов и подожгли. Столб черного дыма поднялся к небу, завиваясь кольцами. А вскоре на фоне поголубевшего неба показалась черная точка. Она быстро увеличивалась. Самолет шел прямо на нас, но вдруг изменил курс и ушел на северо-восток. Неужели он не заметил наших сигналов? Хотя на фоне бесчисленных темных трещин и разводий это вполне могло случиться. Я ведь сам не раз искал в Арктике пропавшие самолеты и на льду, и в тундре. Проходишь прямо над ними и ничего не видишь. Только радио и помогало. Сообщат: вы идете на нас, подверните правее... а мы тут как тут.

–  Ладно, ничего тут не поделаешь, – сказал Иван Иванович, никогда не терявший оптимизма. – Пойдем сначала попитаемся, а потом и подумаем, что делать дальше.

–  Валентин Иванович, – позвал меня Кузнецов, – вы, кажется, участвовали в поисках Леваневского?

–  Да, Александр Алексеевич, – ответил я. – Но тогда была полярная ночь и у нас не было ни опыта, ни соответствующей техники. Не то, что сейчас.

–  А какова вероятность нашего обнаружения?

–  Если радио будет – то стопроцентная, – уверенно сказал я, – а если нет, то по закону случайности.

–  Почему случайности, – не согласился Кузнецов. – В инструкции экспедиции есть схемы поисков. Прочесывание галсами каждые пять километров.

–  Это весьма сомнительно. Ведь на галсы может не хватить горючего. От земли мы далеко забрались, километров тысячи на полторы.  В базовом лагере запасов горючего – не разлетаешься.

–  Будет вам радиостанция, – сказал Патарушин, высовываясь из спального мешка. – Осталось только разрядники доделать. Завтра утром выйду в эфир со своими позывными.

–  Спасибо, Герман, – сказал Кузнецов, – а теперь всем отдыхать, набираться сил. Работы завтра предстоит много.

Но мне не спалось. Поворочавшись в спальном мешке, я выбрался, надел реглан и отправился посмотреть аэродром. По дороге меня догнал Черевичный. Мы долго бродили по взлетной полосе, придирчиво рассматривая каждую трещинку.

–  Полоса нормальная, – сказал Черевичный, – но мне что-то небо не нравится. Смотри, какие перистые облака пошли. Боюсь, циклон нагрянет. Начнет пуржить – всю полосу переметет. Да и подвижки могут начаться.

И вдруг мы оба отчетливо услышали гул моторов. Самолет. Прямо на нас на малой высоте шел самолет. Но, не дойдя километров двух, он отвернул вправо. Затем сделал коробочку. Одну, другую. Мы уже разглядели номер машины.

–  Это же Осипов! – воскликнул Черевичный, размахивая шапкой. – Но почему он не садится?

Этого никто из нас понять не мог. Ну не боится же он? Вроде бы полоса нормальная. Да и Борис Семенович один из опытнейших полярных летчиков. Пока мы мучались сомнениями, самолет неожиданно, качнув крыльями, пошел на посадку и, проскользив на лыжах до конца полосы, остановился. Из кабины высыпали люди и медленно направились к нам. Мы с Черевичным двинулись им навстречу. И вдруг кто-то из прилетевших крикнул: "Иван Иванович, Валентин! Живы, живы!" – и все бегом бросились к нам. Сколько радостных возгласов, похлопываний, объятий. Мы словно опьянели от радости.

–  Что же ты, Борис, так долго не садился? Полосы, что ли, не разглядел?

–  Послушай, Иван, – удивленно спросил Осипов. – А где же твой самолет?

–  Мы еще в первый полет разглядели и палатку и людей, а самолета-то не видно. Вот и решили, что это американская научная база, вроде нашей дрейфующей станции. Сначала боялись нарушить нейтралитет, а потом подумали: может, американцы терпят бедствие. Вроде бы рядом полюс, стоит палатка, бегают люди, а никакой техники не видать. Вот и решили: была не была – сядем, а там уж и поглядим, что к чему. Только все же где твой самолет?

–  Вон там его остатки под снегом, – показал Черевичный рукой. – Нету его, сгорел.

Вскоре мы уже распивали кофе на пути домой.

–  Вот так это было, – сказал я, заключив свой рассказ.

–  Веселенькая история, – сказал Никитин, покачав головой. – А ведь никто об этом и слыхом не слыхал. Вот она, наша пресловутая секретность.

–  Вот и вся история, – заключил я свой рассказ. – Так что без ЧП все же не обошлось. Но, к счастью, все окончилось благополучно. Главное, люди целы. А самолет – его списали. Как-никак Арктика.

–  Пожалуй при наших порядках самолет легче списать, чем обыкновенный спирт, – сказал Зяма, вспомнив случай, рассказанный кем-то в Арктическом институте. Самолеты улетают из Москвы на ледовую разведку. Как и положено, каждый экипаж перед вылетом получил изрядный запас спирта для борьбы с обледенением. Ничего другого пока не придумали. Так вот, спирт почти весь выпили в Москве, уверенные, что в Архангельске наверняка получат новый. И надо же под Череповцом экипаж сел на вынужденную. Самолет сактировали, а спирт никак не могли. Погода до Череповца была отличная и никакого обледенения быть не могло.

16 января.

Весело булькает уха в кастрюле, ей вторит бак с компотом. Покачиваются от ударов пурги буханки, висящие под потолком. В такие короткие минуты перерыва в кухонных хлопотах хочется сидеть не шевелясь, предаваясь воспоминаниям о такой далекой, кажущейся сейчас нереальной, прошлой жизни. И вдруг в голове непроизвольно зазвучала мелодия, и сами по себе возникли слова: "спустилась на льдину полярная ночь". Я схватил карандаш и на обложке тетради стал набрасывать слова песни. "И ветер, настойчиво в мачтах звеня, у двери стучится, как будто не прочь погреться у огня". Строфы рождались одна за другой, словно в душе открылся поэтический шлюз. К началу обеда я написал шесть куплетов, а затем, вспомнив начатки музыкального образования, полученного в детские годы, попытался музыку положить на ноты.

ПОЛЯРНЫЙ ВАЛЬС

Спустилась на льдину полярная ночь,

И ветер, настойчиво в мачтах звеня,

У двери стучится, как будто не прочь

Погреться у огня.

В палатке тепло нелегко удержать.

Брезентовый пол покрывается льдом,

Но кто в ней не пожил – тому не понять,

Как дорог этот дом.

Пускай нелегко приходилось подчас,

И в трудности много мы пожили дней,

Но дружба нас сделала в тысячу раз

Отважней и сильней.

И с кем не бывало, взгрустнется кому

О ласке далекой, о доме родном,

Грустить не позволим ему одному,

Мы вместе с ним взгрустнем!

Пусть тысячи верст до земли пролегли,

За месяцы, право, домой не дойдешь,

Но мы друг для друга тепло берегли,

А с ним не пропадешь.

У нас под ногами дрейфующий лед,

Пурга наметает сугробы вокруг.

Мы вместе с тобою всю ночь напролет

Не спим, мой друг.

Спустилась на льдину полярная ночь,

И ветер, настойчиво в мачтах звеня,

У двери стучится, как будто не прочь

Погреться у огня.

Но лишь через несколько дней я решился исполнить свое творение перед критически настроенной аудиторией. К моей радости, песня всем понравилась, а неугомонный Миляев заявил, что «песня – даже очень вполне соответствует нашей жизни», и даже предложил выпить за здоровье новорожденного поэта.

17 января.

Происшедшее сегодня событие вызвало в лагере настоящий переполох. Уже готовясь забраться в спальный мешок, я вспомнил, что забыл погасить свет в кают-компании. Вот незадача. Как мне ни тошно было, пришлось снова одеваться. Я воткнул ноги в унты, набросил на плечи "француженку" и отправился исправлять допущенную ошибку, памятуя: Курко обнаружит – житья не даст. По дороге в кают-компанию мне пришла мысль заглянуть на склад за консервами, а заодно захватить пару тушек нельмы для ухи. Небо вызвездилось. От мороза захватывало дыхание. Отыскав все необходимое, я собрался было уходить, как вдруг услышал у самой палатки-склада странные звуки – не то урчание, не то попискивание. И вдруг меня осенило: Майна ощенилась. Вот это неожиданность. Я направил луч фонаря и увидел между палаткой и ящиками Майну, прижавшуюся к Ропаку, и черные шевелящиеся комочки. И тут же меня пронзила мысль: мороз 49°. Они же мокрые и мгновенно замерзнут. Я бросил на снег свой груз и помчался в палатку. "Ребята, вставайте. Майна ощенилась".

К счастью, Саша еще трудился, и мы, схватив куртки, бросились к складу. Щенят оказалось целых шесть штук. Мы завернули их в куртки и бегом вернулись в палатку. Зяма тоже уже поднялся, зажег газ и паяльную лампу и постелил возле плитки оленью шкуру.

Мы разместили на ней новорожденных, заботливо прикрыв куртками. Майна свернулась в клубок рядом с ними.

Наутро от посетителей не было отбоя. Все охали, ахали, удивляясь собачьей выносливости и моей рассеянности. Ведь не забудь я погасить свет и не решись я вернуться в кают-компанию, малыши бы не уцелели.

18 января.

–  Чего это ты, Митрофаныч, такой хмурый сегодня? – спросил я, глядя на поскучневшего Курко. – Не захворал часом?

–  Тьфу-тьфу, типун тебе на язык, – отозвался Курко, поглаживая поясницу. – Разве что радикулит. Так куда от него денешься. Как в амбарчике спину застудил, так с тех пор и мучаюсь.

–  Ну так в чем причина твоего необычного настроения?

–  Если сказать честно, так мне просто остое... эта секретность. Не с кем слова перемолвиться. Ведь как в Арктике. То с одним погуторишь радистом, то с другим. А здесь одни проклятые цифры. Ни одного живого слова. Вот вчера попалась мне на глаза книга Кренкеля "Четыре товарища" и такая меня зависть взяла. Он ведь как даст в эфир свой позывной "УПОЛ", так коротковолновики во всех концах света на уши вставали.

–  Они, черти, весь Радиоцентр своими куасельками завалили, – подал голос Щетинин.

–  А что за зверь "куаселька"? – спросил я удивленно.

–  Карточки такие, – пояснил Жора. – Их посылают коротковолновики для подтверждения установления радиосвязи. Как свяжутся с кем-нибудь, так и шлют такую квитанцию. В ней указаны позывные, время связи, тип приемника и антенны.

–  А почему такое смешное название – "куаселька"?

–  По радиошифру Ку-Эс-Эль, что значит на нашем языке: "прием подтверждаю".

–  Не ценят у нас коротковолновиков, – вмешался в разговор Костя. – Считают, что они только ля-ля между собой. А ведь сколько раз они первыми принимали сигнал "SOS". Помнишь экспедицию Нобиле?

–  Конечно.

–  А ты знаешь, кто первым принял ее сигнал бедствия? Думаешь, какая-нибудь мощная радиостанция? Шмидт ее принял!

–  Это какой Шмидт? Неужели академик? – сказал Дмитриев, пытаясь продемонстрировать свою эрудицию.

–  Ну ты даешь, Саня, – хохотнул Курко. – Тоже мне сказал – академик. Радиолюбитель Николай Шмидт. Толковый был парень. Он с детства увлекался радиоделом, всякие там детекторные приемнички мастерил. А в тот год соорудил регенеративный приемник для дальней радиосвязи О-V-I, что по-нашенски значит: детектор с обратной связью и один каскад усилителя низкой частоты. Ну это для тебя – китайская грамота. Так вот этим "чудом техники" он умудрился обскакать все мощные радиоцентры, первым поймав сигнал бедствия итальянцев.

Слушая Костю, я как бы прокрутил в памяти ленту трагической истории экспедиции Умберто Нобиле, волновавшую много недель все человечество. В конце двадцатых годов по проекту Нобиле был построен огромный дирижабль. Р. Амундсен предложил использовать его для покорения Северного полюса. Весной 1926 года дирижабль, названный "Норге", вылетел из Конгс-Фьорда (Шпицберген) и через семьдесят часов приземлился на Аляске, у города Ном. Два года спустя Нобиле решил повторить арктическое путешествие.

Утром 23 мая 1928 года дирижабль "Италия" покинул гостеприимный Шпицберген и взял курс на полюс. И вдруг связь с дирижаблем прервалась. Как потом стало известно, на пятьдесят шестом часу полета дирижабль стал быстро терять высоту. Перестав слушаться рулей, воздушный корабль ударился о груду торосов. Моторную гондолу оторвало, облегченная корма задралась, и командирскую гондолу, зацепившуюся за ледяную глыбу, оторвало от корпуса дирижабля. На лед выбросило 10 человек. Облегченный дирижабль носом вверх стал тяжело подниматься в хмурое небо, унося остальных 6 членов экипажа. Десять дней об участи экспедиции ничего не было известно. Шесть стран организовали спасательную экспедицию из 21 самолета и 18 кораблей, в том числе советского ледокола "Красин", ледокольных пароходов "Малыгин" и "Г. Седов". Сотни коротковолновиков шарили в эфире, надеясь услышать позывные итальянцев. Но эфир молчал. И вдруг на десятые сутки мир облетела ошеломляющая новость: 3 июня в 19 ч 35 мин советский радиолюбитель Николай Шмидт из забытой богом и людьми деревеньки Вохма Нижегородской губернии уловил едва слышимые сигналы: "Italia... Nobile... Fran Uosef, SOS, SOS, SOS, terri tengo EhH".

На следующее утро срочная телеграмма ушла в Москву. 20 июня летчик Маддалена обнаружил лагерь экспедиции, а несколько дней спустя на льдину совершил посадку летчик Лундборг.

11 июля советский пилот Борис Чухновский заметил людей, которые отправились в начале июня к берегам острова, очертания которого удалось разглядеть на горизонте.

На следующее утро "Красин" подошел к льдине и взял бедолаг на борт. Но из трех, отправившихся в путь, на льдине оказались только Цапли и Марьяно. Третий – Финн Мальмгрен, как следовало из путаных объяснений итальянцев, отморозил обе ноги, и они бросили шведа на произвол судьбы, умирать в одиночестве в ледяной пустыне. К вечеру того же дня на борт "Красина" поднялись остальные шесть путешественников.

После спасения Нобиле многих занимал вопрос, почему Шмидт своим самодельным приемником сделал то, что не удалось ни одному радисту мощных радиостанций. Ответ оказался прост. Биаджи посылал в эфир сигналы бедствия в 19 часов 30 минут на волне 32 метра.

И именно в это время почти на той же волне радиостанции мира слушают радио Эйфелевой башни.

–  Эй, Виталий, ты чего задумался? – окликнул меня Саша. – Ты вот скажи, чем они там на льдине питались столько дней?

–  С продуктами было у них плоховато, – ответил я, припоминая записки Бегоунека – чешского ученого, участвовавшего в экспедиции, – всего две банки с пеммиканом, килограмм по семнадцать, бочонок масла 5 кг, банка с шоколадом. Вот, пожалуй, и все. Не густо на 10 человек. Правда, им удалось подстрелить белого медведя. Но, думаю, если бы не Шмидт, кто знает, чем бы закончилась эта история.

–  Спасибо, хлопцы, за рассказ и за чай, – сказал Дмитриев, поднимаясь. – Пошел шифровать. Там мне Мих работки подвалил.

Я тоже отправился восвояси. После тепла, уюта радиостанции мой закуток показался особенно неприглядным.

19 января.

Даже с завязанными глазами можно без труда определить, в чьей палатке ты оказался. Каждая из них имеет свой специфический запах. Воздух палатки-радиостанции насквозь пропитан парами бензина, в обиталище гидрологов постоянно чувствуется запах химических реактивов, с помощью которых они исследуют состав проб воды. Жилище Комарова можно узнать по "ароматам" машинного масла и металлических стружек. В домике гидрологов приятно благоухает одеколоном. Палатка кают-компании – пережаренным луком, испарениями щей-борщей. Только наше подснежное убежище пахнет лишь сыростью и газом. А теперь, после поселения к нам собачьего семейства, к ним добавился запах псины, пропитавший полог и спальные мешки.

20 января.

Как счастье быстротечно. Камелек, сооруженный Комаровым пожирает бензин, как Молох. Одной бочки едва хватило на неделю. А их всего-то пять. Да одну удалось наскрести, слив остатки из старых бочек. Пришлось умерить свои аппетиты.

Но Дмитриев вспомнил, что на аэродромном складе горючего есть две полные бочки бензина.

Обрадованный этим сообщением, я сходил к Сомову и, получив разрешение, отправился с Дмитриевым на аэродром. Вернувшись, мы взгромоздили одну из бочек на подставку, всунули в нее трубку бензопровода и уселись рядом с камельком на корточки. Керосин разгорелся, и дымное пламя потянулось в трубу. Эх, если бы мы знали, к каким пагубным последствиям приведет наша предприимчивость.

Не прошло и получаса, как в кают-компанию буквально ворвался Яковлев.

–  Доктор, злодей, ты что же это делаешь?! Всю нашу рабочую площадку засрал. Теперь показаниям электротермометров – грош цена.

Я выскочил наружу вслед за Гурием из кают-компании и ужаснулся. Из трубы клубами валил густой черный дым. Ветер подхватывал сажу и расстилал ее по окрестным сугробам.

–  Это же катастрофа, – продолжал бушевать Яковлев, – гаси свой проклятый камелек. Мало того, что актинометрическая площадка пропала, так весной здесь целое озеро образуется.

Чтобы умаслить Яковлева, я налил ему кружку крепкозаваренного чая и поставил на стол банку с его любимым клубничным вареньем.

–  Ты уж извини, Гурий, что так нескладно получилось. Но пойми, без камелька я совсем пропаду. Керосина-то всего две бочки осталось, а сажу до весны сто раз заметет.

–  Заметет-то оно конечно, – сказал миролюбиво Яковлев. – А если не заметет, здесь такой потоп будет, что и Комар не поможет со своими бурами.

Впрочем, потоп весной мало меня беспокоил. До весны еще надо было дожить, а вот камелек не желал работать на керосине. Густая, жирная сажа напрочь забивала широкий просвет вытяжной трубы, и я то и дело, вооружившись половником на длинной ручке, превращался в трубочиста.

Во время очередного сеанса чистки в кают-компанию забрел Костя Курко.

–  Ты чего это там маракуешь? – спросил он удивленно.

–  Да все керосин проклятый. От него столько копоти, что я чистить трубу не успеваю.

–  Ну это дело поправимое, – уверенно сказал Костя. – Счас я тебе покажу классный способ для удаления сажи. Потом спасибо скажешь.

Я не успел спросить его, что это за способ, как он схватил кастрюлю, стоявшую на плите, вынес наружу и выплеснул ее в жерло трубы. Эффект был грандиозный. Раздался громкий взрыв. Труба отлетела в одну сторону, камелек в другую. Из топки вырвались языки пламени и, лизнув просохший полог, поползли вверх по брезенту.

Я кинулся в тамбур за огнетушителем, но он, видимо, не был рассчитан на борьбу с пожарами в Арктике и, по змеиному зашипев, выпустил струйку пены и затих.

Отшвырнув огнетушитель в сторону, оставив на скобе примерзшие клочки кожи с пальцев, я ухватил ведро с водой и выплеснул ее на огонь. Пожар удалось быстро ликвидировать, но кают-компания приобрела страшный вид. Все было в дыму, в копоти, пол залит водой, обгоревший полог свисал черными лоскутами. Сам я, с головы до ног перепачканный сажей, стоял растерянный посреди учиненного разгрома.

–  Это что здесь приключилось? – удивленно вопросил Ми-ляев, пришедший перекусить.

–  Да вот трубу Костя помог чистить. А она и жахнула, – смущенно сказал я. – Боюсь, теперь с обедом придется погодить.

–  Тогда тебя с первым пожаром, – схохмил Николай Алексеевич.

–  Это почему же с первым? – ехидно заметил Яковлев. – Лично для Курко – это второй.

Костя аж побелел от ярости, но сдержался. И, процедив сквозь зубы:

–  Ну, Гурий, погоди. Попомню я тебе эту шутку, – вышел из кают-компании, громко хлопнув дверью.

Злополучное событие, напоминание о котором вызвало гневную реакцию Курко, произошло летом. 12 июля по неизвестной причине в палатке радистов вспыхнул пожар. Пламя мгновенно охватило высохший под солнечными лучами брезент, и, когда прибежали хозяева, она успела превратиться в огромный костер.

–  Документы, документы спасайте! – не своим голосом закричал Петров и кинулся в огонь. К счастью, чемодан с записями наблюдений оказался неподалеку от входа. Едва успели его вытащить, как взорвался бачок с бензином и четырехметровый столб пламени поднялся над палаткой. За бачком стали рваться патроны. Пришлось оставить дальнейшие попытки спасти что-либо из имущества. Но главная беда заключалась в том, что лагерь остался без радиосвязи. Выручили станционные умельцы. Из остатков радиоаппаратуры и запаса деталей они собрали новый радиопередатчик.

Связь с Большой землей была восстановлена. Правда, пожар в кают-компании не принес особых бед, и после объявленного аврала она стала даже чище, чем раньше. К тому же Сомов разрешил разжечь камелек бензином, чтобы просушить помещение.

Но история с пожаром на радиостанции получила свое неожиданное продолжение – литературно-музыкальное. После моих настоятельных просьб радисты наконец установили в кают-компании репродуктор. Превратившись в очередной раз из доктора в повара, я принялся разделывать рыбу, лихо приплясывая, чтобы не замерзли ноги, под бравурную джазовую музыку. Когда она смолкла, диктор объявил: "Передаем французскую песенку "Все хорошо, прекрасная маркиза" в исполнении Эдит и Леонида Утесовых". Не успели замолкнуть слова последнего куплета, как я схватил карандаш и принялся набрасывать полярный вариант "Маркизы". Песня писалась легко, и вскоре я, аккомпанируя ударами ножа по разделочной доске, во весь голос принялся напевать: "Все хорошо, тепло и безопасно, работа в меру нелегка. Дела у нас идут почти прекрасно, за исключеньем пустяка".

Вечером, когда, насытившись, все разомлели, попивая чаек, я вдруг объявил:

– Сейчас я исполню новую песню под названием "Полярная маркиза". Предварительно объясняю: идет радиоразговор между Сомовым и Кузнецовым. Итак, "Полярная маркиза" в исполнении заслуженного кока Центрального полярного бассейна Виталия Воловича. Слова его – музыка народная.

"Алло, алло, Мих, какие вести,

Как на дрейфующей дела?

Надеюсь, дрейф идет без происшествий,

И льдина крепкая цела?"

"Все хорошо, тепло и безопасно.

Работа в меру нелегка.

Дела у нас идут почти прекрасно,

За исключеньем пустяка.

Случилось маленькое горе:

Чехол спалили на моторе,

А в остальном на льдине в океане

Все хорошо, все хорошо".

"Алло, алло, но как движок зимою

Работать будет без чехла?

Сообщите мне шифровкой деловою,

Потеря как произошла".

"Все хорошо, тепло и безопасно,

Работа в меру нелегка.

Дела у нас идут почти прекрасно,

За исключеньем пустяка.

И что чехол – не в нем терзанья:

Сгорел движок до основанья,

А в остальном на льдине в океане

Все хорошо, все хорошо".

"Алло, алло, мы все теперь в волненьи,

Удар полученный жесток.

Без промедленья шлите объясненье,

Как погорел у вас движок".

"Все хорошо, тепло и безопасно,

Работа в меру нелегка.

Дела у нас идут почти прекрасно,

За исключеньем пустяка.

И что движок – не в этом дело:

Радиостанция сгорела,

А в остальном на льдине в океане

Все хорошо, все хорошо".

"Алло, Мих, Главсевморпуть в печали.

Всему начальству тяжело,

Как вы в беду ужасную попали,

Как это все произошло?"

"Мы получили важное сообщенье,

Что скоро будет самолет,

И, как один, оставив помещенье,

Ушли с лопатами на лед.

Мы чистили аэродром,

Как вдруг раздался страшный гром,

Рвануло где-то по краям

И льдина лопнула к х...м.

Дошел до рации толчок,

На керогаз упал мешок

И запылал в один момент

За ним палаточный брезент.

Мы видим, рация в огне.

Мы прибежали наконец,

Но поздно – рации п...дец.

Движок расплавиться успел,

А на движке чехол сгорел,

А в остальном на льдине в океане

Все хорошо, все хорошо".

Последние слова песни заглушил громовой хохот, от которого зазвенели бутылки. Курко было насупился и процедил сквозь зубы:

–  Ну, доктор, погоди.

Но долго дуться он не умел и в знак примирения похлопал меня по плечу.

Когда все разошлись, в кают-компании появился Щетинин, заступивший на вахту. Мы мирно беседовали, как вдруг за стенкой камбуза раздались странные звуки, словно кто-то передвигает железные бочки.

Торошение!!! Набросив шубы, мы выскочили наружу.

Шум все усиливался, превратившись в непрерывное бу-бу-бу.

–  Слышишь, как корежит? Может, пойдем поглядим? – сказал Жора, зажигая фонарь.

Неподалеку что-то грохнуло, застонало и смолкло. Льдина вздрогнула от удара. Мы прошли метров сто-сто пятьдесят, и яркий луч фонаря выхватил из темноты груду шевелящихся, словно живых, глыб. Ледяной вал двигался довольно быстро. Под его тяжестью край поля треснул, а за нашей спиной появилась темная полоса воды. Мы отбежали назад, чтобы не оказаться отрезанными от лагеря, едва не угодив в быстро расширяющуюся трещину.

Торошение усиливалось. Из лагеря навстречу нам приближались огоньки. Все население станции спешило к месту происшествия.

–  А все потому, что мы без конца твердили: наша льдина надежная, прочная, ей никакое торошение не страшно. Вот и сглазили, – пробурчал Щетинин, пытаясь закурить на ветру папиросу.

Льдину нашу основательно помяло, но взлетная полоса, к счастью, пока не пострадала. Только нашим щенятам на все это наплевать, и на торошение, и на холод. Они уже прозрели, окрепли, твердо стали на ножки и целыми днями ведут нескончаемую игру: носятся как угорелые по палатке, тявкают, дерутся и все время норовят что-нибудь утащить или разорвать. То Саша, чертыхаясь, разыскивает пропавший меховой носок, оказывающийся в ведре с водой, то исчезает унт, то портянка превращается в лоскутки. В довершение ко всему их маленькие желудки работают в непрерывном режиме, и ты то и дело рискуешь вляпаться в пахучую кучку, оказавшуюся в самом неподходящем месте.