Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

1 сентября позади осталась бухта Тикси. Но опасность подстерегала моряков на каждом шагу. В очередной стычке со льдом была сломана вторая лопасть. Положение осложнилось: ледокол потерял маневренность, впереди еще сотни миль трудного пути. 10 сентября вблизи острова Колючий корабль столкнулся с огромной льдиной. Страшный удар потряс ледокол, а затем наступила томительная тишина. Все бросились на корму. У всех одна мысль – что с винтом? Внизу под кормой на шторм-трапе повис старший штурман Ю. К. Хлебников. Вспыхнула "люстра", осветив черную, покрытую ледяным крошевом воду. Длинным багром Хлебников тщательно ощупывал винт. Одна, другая, третья – все лопасти искорежены, сломаны больше чем наполовину. Четвертая – исчезла. Неподвижной громадой застыл корабль, окруженный мраком ночи. Единственный выход – заменить сломанные лопасти запасными, к счастью имевшимися на борту. Но для этого надо настолько изменить дифферент судна, чтобы корма поднялась над водой.

Двое суток подряд непрестанно грохотали паровые лебедки. Двое суток подряд, сгибаясь под тяжестью груза, переносили люди уголь, оборудование, продовольствие из кормовых трюмов на нос. Наконец корма пбднялась настолько, что можно приступить к работе. Правда, муфта винта все еще оставалась фута на полтора под водой. Не раздумывая спрыгнули механики в ледяную воду. Это была адская работа: по пояс в воде на пронизывающем ветру устанавливать полуторатонные лопасти.

Наконец винт отремонтирован. Загудели машины, и корабль, раздвигая форштевнем льдины, двинулся вперед.

Но 18 сентября произошло непоправимое. Один за другим послышались тяжелые удары. Все заскрипело, заскрежетало, словно на корабль обрушились тысячи тонн льда. Стальной вал гребного винта сломался, как спичка, и муфта винта вместе с лопастями ушла на дно.

С этой минуты ледокол превратился в беспомощную игрушку ветров и морских течений. Зимовка, казалось, стала неизбежной. Скоро наступит долгая полярная ночь, и тогда ничто уже не сможет вырвать корабль из ледяного плена. Отступать? Нет, об этом никто не помышляет. Если бы только удалось преодолеть тридцать миль, отделявшие их от мыса Сердце-Камень, ведь там начинаются сильные течения в сторону Берингова пролива. Медленно дрейфует поврежденный ледокол к востоку. Только бы не наскочить на подводную скалу, не сесть случайно на мель, тогда – все пропало. Вдруг ветер переменился, и корабль с ужасающей быстротой потянуло в обратном направлении, на северо-запад. Брошены ледовые якоря. Но миллионы тонн льда напирали с непреодолимой силой. Якоря оказываются бесполезными. Положение с каждой минутой становится все более безвыходным. Корабль неуклонно дрейфовал к северу. Но, к счастью, к утру 27 сентября ветер переменился. Не теряя времени, Воронин приказал ставить паруса. На палубу вытащили все запасы парусины, вплоть до черных от угольной пыли трюмных брезентов. Скоро на мачтах, надуваемые попутным ветром, распустились импровизированные паруса. Перед носом корабля загрохотали взрывы, взламывая лед. Конец длинного стального троса закрепили на баке впереди корабля, и лебедка, накручивая трос, помогает ледоколу продвигаться вперед. 1 октября показался мыс Дежнёва. Урраа-урраа – несется над волнами моря. Вокруг – чистая вода. В 14 часов 30 минут "Сибиряков" вошел в Берингов пролив.

Полярники с честью вышли из тяжелого испытания, преодолев Северо-восточный проход за два месяца три дня. Многовековая мечта человечества стала явью.

Через год по пути "Сибирякова" прошел ледокол "Челюскин", в 1954 году "Федор Литке", а затем пароходы "Анадырь", "Сталинград", "Ванцетти" и "Исира" совершили сквозное плаванье из Белого в Берингово море. Северный морской путь стал быстро превращаться в действующую транспортную магистраль. На отдаленных островках на мысах и в заливах появились домики полярных станций. Но плаванье в полярных морях требовало точных знаний о погоде, течениях, дрейфе льдов. Чтобы глубже проникнуть в тайны арктической природы, Советское правительство решило организовать в самом сердце Ледовитого океана, у Северного полюса, научно-исследовательскую дрейфующую станцию. В мае 1937 года из Москвы в Арктику вылетели четырехмоторные воздушные корабли.

Блестяще совершив посадку на ледяное поле у вершины земного шара, на Северном полюсе, доставив все необходимое, самолеты взяли курс на родные берега. В центре Арктики на дрейфующей льдине осталась четверка советских полярников: Иван Дмитриевич Папанин, Евгений Константинович Федоров, Эрнст Теодорович Кренкель и Петр Петрович Ширшов. Так начала свою работу первая в мире научно-исследовательская дрейфующая станция "Северный полюс-1" (СП-1).

Теперь мы как бы приняли эстафету у папанинцев, став дрейфующей станцией под номером 2.

Сомов помолчал немного и, закурив, сказал:

– Однако, друзья, если быть честными, пальма первенства в организации станции на дрейфующем льду принадлежала не нам. В 1913 году Стефанссон начал свою знаменитую Канадскую арктическую экспедицию продолжительностью в пять с половиной лет. Его соратник Стуркер Стукерсон 16 апреля 1918 года, облюбовав подходящую льдину в море Бофора, разбил на ней лагерь. Вместе с четырьмя товарищами, Мэйсиком, Гомером, Найтом и Мартином Килианом, он провел почти шесть месяцев на дрейфующей льдине и только болезнь (Стукерсон заболел астмой) заставила его прекратить работу и вернуться на материк. Научными результатами группы Стукерсона было открытие, что в море Бофора, между 72,5 и 74° с. ш., вопреки общепринятому мнению, нет постоянных течений и весь дрейф льдов обусловлен исключительно ветрами. Кроме того, экспедиция доказала, что так называемая Земля Кинана, нанесенная на карту Американского географического общества в 1912 году, не существует. Льдина, на которой они дрейфовали, прошла через точку, на которой должен был находиться этот остров. Оказалось, что глубина океана в этом месте превышает 3200 м.

Глава XVII ДНЕВНИК (продолжение)

3 января.

Выбравшись поутру из палатки, я увидел на востоке робкую лиловеющую полоску, которую сначала принял за отблеск луны. И вдруг меня осенило. Это же зорька! Первая зорька – предвестник окончания полярной ночи. Значит, не долго ждать и появления солнца. И сразу же в голову пришли слова Харальда Свердрупа: надо прожить некоторое время без дневного света и солнца, чтобы оценить их по достоинству. Святые слова.

Но радость была кратковременной. Небо вновь потемнело. То ли солнце, оповестив нас о своем приближении, снова провалилось за горизонт, то ли тучи, прижавшись к торосам, скрыли зорьку за своим пологом... Как я ни всматривался в даль, напрягая зрение, – ничего. Только надо мною в разрыве облаков сверкнули искорки звезд. Я вернулся в кают-компанию, где меня уже ждали несколько едоков. Все сидели за столом, не снимая теплых курток. Изо рта при дыхании вылетали клубы холодного пара.

5  января.

Занемог Никитин. Его познабливает. Появился сухой лающий кашель. Померил Макару температуру – 37,5^е. Я долго, внимательно прослушивал его легкие. К счастью – там все спокойно. Правда, дыхание, как говорят медики, немного жесткое, но ни единого хрипа. В порядке профилактики уложил его в постель, поставил круговые банки и напоил его крепким чаем с малиновым вареньем. Макар переживает, нервничает: как там Сомов справится с вахтами у лебедки. Дмитриев немедленно вызвался помогать Михал Михайловичу. Как-никак он все же числится на станции гидрологом и при каждом удобном случае старается оправдать свою причастность к науке.

6  января.

Саша Дмитриев, заступив на очередную вахту по лагерю, бросил на меня сочувствующий взгляд и, раскрыв вахтенный журнал, записал в него своим витиеватым почерком:

"Распоряжение. По указанию начальника дрейфующей станции камелек в кают-компании топится:

18.30-20.30

23.30-04.30

6.00-10.00".

Я было приуныл, но Михаил, заглянув в кают-компанию и поглядев на мою кислую физиономию, сжалился и разрешил, если мне уж будет совсем невмоготу, включать камелек на полчаса вне расписания.

8 января.

Почему-то высокое начальство убеждено, что в Арктике редко болеют, а посему врач не шибко загружен работой и его можно назначать по совместительству поваром, кладовщиком, метеорологом и еще бог знает кем.

Однако, вопреки этому утверждению, пациенты у меня не переводятся. На днях Костю Курко прихватил радикулит, и он с трудом может сидеть на стуле, принимая невообразимые позы, чтобы уменьшить боль. Вчера Миляев пожаловался на "ужасную" ломоту в суставах кистей рук. Дала себя знать работа в астрономическом павильоне, которую он вынужден выполнять без перчаток. А сегодня заболел Макар Никитин. Температура поднялась до 38 градусов. Послушал – бронхи поют на все лады. К счастью, в легких все спокойно. Никаких хрипов. Видимо, бронхит. Назначаю ему полный курс лечения с банками и антибиотиками.

9  января.

Человечество напридумывало множество различных праздников: традиционных, государственных, религиозных, профессиональных, личных и неплохо использовало их, чтобы повеселиться и отдохнуть. Поскольку мы не отделяли себя от всего человечества, то каждый праздник (кроме религиозных) отмечался веселым застольем. Нет, не потому, что на льдине собралась компания выпивох, просто для всех нас стала жизненной необходимостью возможность хоть на короткое время расслабиться, снять копившееся день за днем нервное напряжение.

Сегодня поводом для торжества стал день рождения Вани Петрова. Ему исполнилось двадцать девять.

В соответствии с традицией мы отмечаем это событие маленьким банкетом. Именинник заявился ровно в 20.00, в белой рубашке, при галстуке, благоухающий "Шипром". Его усадили на почетное место во главе стола, где он и принимал поздравления и маленькие презенты.

Но главным подарком для него явилась поздравительная телеграмма из Ленинграда от жены. Жора Щетинин вручил это послание в большом голубом конверте.

Но вечер принес еще одно приятное сообщение. Пришла радиограмма от директора Арктического института, гласившая, что Ученый совет АНИИ обсудил итоги работы станции за первое полугодие и признал результаты исследований отличными.

Чем же не повод опрокинуть лишнюю рюмочку?

10  января.

Наше полярное обмундирование далеко от совершенства. Правда, куртка спецпошива из плащпалаточной ткани с подстежкой из пуха (якобы гагачьего) и шерстяной ваты хорошо защищает от холода и ветра. Но она коротковата и имеет всего четыре кармана, в которые вечно набивается снег из-за коротких клапанов. Но зато свитер – ниже всякой критики. Вместо чистой шерсти их изготовили из вигони, и притом без высокого воротника. Унтов – этой классической обуви полярников нам выдали всего по одной паре. Их войлочная подошва быстро сыреет, замерзает, и мы ходим постукивая, словно в деревянных сабо.

По мнению наших арктических авторитетов Курко и Щетинина, нам бы лучше подошли чукотские торбаза.

Пушистые, теплые пыжиковые шапки-ушанки – которые могли стать предметом столичных модников – не выдержали столь длительной и варварской эксплуатации и давно уже утратили свой первоначальный шикарный вид. Мех свалялся, вытерся местами. Суконные костюмы тоже основательно поизносились, а обещанных кожаных мы так и не видели в глаза. То ли севморпутские хозяйственники забыли их выдать, то ли они разошлись по начальству.

Судя по всему, конструктора-швейники, сочинявшие нашу одежду, либо отнеслись к порученному делу с прохладцей, либо просто не имели представления (а это весьма возможно, учитывая особую секретность экспедиции), кто и где ее будет носить. Во всяком случае, вряд ли она имела достаточно КЛО{33}, чтобы обеспечить наш тепловой комфорт.

Но зато спальные мешки из волчьего меха были великолепны. Только в них мы находили спасение от проклятого холода.

11 января.

Сегодня день явно не лекционный: сорок пять градусов мороза да еще с ветерком. Вскоре мы оба превратились в елочных дедов-морозов. Борода, усы, брови поседели от инея. Ресницы смерзаются и их приходится то и дело оттирать рукавицей. Пальцы отказываются держать карандаш, а пар от дыхания, ложась на страницу, превращается мгновенно в пленку изморози.

Я сжался в комок на своей подстилке. Но Миляеву, обдуваемому ветерком, еще муторнее.

–  Ну все, финиш, – просипел он, натягивая чехол на теодолит. – Бежим греться, не то я в сосульку превращусь.

Мы помчались в кают-компанию. Какое же это блаженство оказаться снова под защитой дюралевых стен фюзеляжа. Я мигом убрал с плитки бак, закрывавший газовые горелки. Сразу потянуло теплом.

–  Давай, доктор, неси лекарство от холода, – сказал Миляев, отбивая зубами морзянку. Я наполнил кружку спиртом, и он, не долго думая, опорожнил ее одним махом и, громко выдохнув, захрустел луковицей. Я последовал его примеру. Спирт словно огнем опалил рот, пищевод и пошел растекаться по жилам, разнося тепло в застывшие клеточки организма.

–  Ну вот теперь порядок, – сказал Миляев повеселевшим голосом. – Спасибо за лекарство. Теперь можно идти считать координаты.

Поставив на газ кастрюлю со щами, я принес оленью тушу со склада и отправился в гости к радистам. Их палатка, словно Мекка, была местом постоянного паломничества жителей лагеря. Здесь всегда было тепло. Движок для зарядки аккумуляторов, нагреваясь во время работы, служил отличной печкой. Только в ветреные дни радисты, экономя бензин, давали ему отдохнуть, передавая "зарядные функции" ветродвигателю ВД-3,5. Еще весной его установили на верхушке десятиметрового деревянного столба, вмороженного в лед и закрепленного шестью стальными растяжками. Он чем-то напоминал бескрылый самолет с пропеллером и хвостом. Хвост-флюгер позволял держать "нос по ветру", а набегавший ветерок добросовестно вращал лопасти пропеллера, приводя в действие динамо-машину, питавшую энергией аккумуляторы.

Миновав просторный снежный тамбур, я приподнял дверцу и бочком, по-крабьи, влез внутрь палатки. Курко, склонившись над столиком, сосредоточенно крутил кремальеру, настраиваясь на рабочую волну. Из репродуктора сквозь шорохи и трески эфира пробивались то звуки незнакомой речи, то обрывки джазовых мелодий. По одну сторону от столика на койке, уронив на грудь книгу, дремал Щетинин. На Костиной койке привалился к стенке с блаженной улыбкой Дмитриев.

Чтобы не мешать Косте, я тихонько присел в ногах у Щетинина и осмотрелся.

Почти треть палатки занимал рабочий столик, заставленный матово-черными коробками приемника и передатчика мощной восьмидесятиваттной радиостанции "ПАРКС-0,08". Под ним теснились деревянные, выкрашенные зеленой краской ящики с аккумуляторными батареями. Справа от входа дышал жаром бензиновый движок Л-3, соединенный с генератором ГС-1000. Слева на ящике с запасным рейдовым передатчиком виднелась газовая плитка. Между койками возвышался фанерный ящик из-под папирос – обеденный стол.

На тросике, протянутом под куполом, покачивались повешенные для просушки куртки, унты, меховые носки.

Тем временем Курко настроился на нужную волну, отбил телеграфным ключом свои позывные, прислушался и, получив "квитанцию", лихо застучал ключом. Передав зашифрованные данные наших координат, метеосводку, Костя завершил передачу традиционным "ОК", что на языке радистов обозначало "все в порядке", и, щелкнув тумблером, выключил станцию и повернулся на стуле.

–  Здорово, док. Как насчет чайку?

–  С превеликим удовольствием.

–  Эй, Жора, просыпайся. Надо попотчевать чаем дорогих гостей.

Через несколько минут на ящике-столе появились кружки, блюдечко с наколотым рафинадом, похожим на льдинки, и пачка печенья.

Но распивать чай долго не пришлось, на камбузе меня ждали кипящие кастрюли и оттаивающее мясо, которое надо было еще превратить в котлеты. Они-то меня сегодня и подвели. В соответствии с указаниями кулинарного талмуда я, оттаяв оленью ляжку и кусок свинины, нарезал их ломтями и принялся запихивать в жерло мясорубки, обнаруженной на складе.

Когда в тазике выросла гора бледно-розового фарша, я, добавив в него размоченного хлеба, сухого лука и перца, оставил "котлетный полуфабрикат" лежать до обеда, чтобы подать блюдо "с пылу с жару".

Когда до прихода едоков осталось минут двадцать, я, засучив рукава, принялся яростно месить фарш. И вдруг обнаружил, что пальцы словно онемели, потеряли чувствительность. Выдернув руки из фарша, я увидел, что они совершенно побелели. Вот тебе и раз. Это надо же – отморозить пальцы в котлетном фарше. Узнают – позора не оберешься. Я с перепугу сунул пальцы прямо в кастрюлю с горячей водой. Средство помогло. Пальцы покраснели, и я почувствовал, как в них впиваются тысячи острых иголок. Превозмогая боль, я то сгибал, то разгибал пальцы, пока не понял, что опасность миновала. Но котлеты я все же приготовил.

13 января.

–  Ну, братцы, и морозище сегодня, – сказал Яковлев, подсев к камельку так близко, что запахло паленым мехом унтов. – Это же надо: всего трех десятых не хватало до минус 50 градусов.

–  Бедняга Николай Алексеевич. Вот уж сегодня на астрономической площадке ему достается, – сказал Никитин, зябко поеживаясь, грея руки о кружку с чаем. – Брр!

–  Достается, точно достается, – сказал Миляев, появляясь на пороге кают-компании.

–  Сегодня еще ветерок поднялся, так прямо кровь застыла в жилах, пока звезды ловил. Может, Ропака научить координаты брать? У него одежда потеплее, чем моя куртка.

–  Алексеич, – удивленно спросил Комаров, – а это что за одеяние на тебе какое-то непонятное?

–  Это защитная одежда новой конструкции, – сказал Миляев, хитро прищурившись и стягивая с головы странной формы покрывало, которое при ближайшем рассмотрении оказалось брюками. – Кстати, Михал Михалыч, у вас с Макаром вроде бы пятнадцатисуточная станция начинается. Придется координаты каждые четыре часа брать. Боюсь, что вдвоем с доктором мне не управиться. Надо бы еще помощничков подбросить.

–  Может, есть добровольцы? – спросил Сомов, оглядывая сидящих за столом.

–  Конечно, поможем, – раздался в ответ хор голосов.

–  Тогда, Николай Алексеич, в ваше распоряжение переходят Щетинин с Гудковичем. А уж очередность сами установите.

–  Только ты, Алексеич, доктора нам не заморозь, – сказал Курко. – Не то мы сразу и медицинской и кулинарной помощи лишимся.

–  Меня, Михал Михалыч, вот что еще тревожит, – сказал Яковлев. – Ассманы{34} наши на такие низкие температуры не рассчитаны. Ведь никто в АНИИ и представить себе не мог, что в Центральном полярном бассейне могут быть такие морозы. Как-никак океан – большая грелка. Наверное, следовало заменить ртутные термометры на спиртовые. Я сегодня ухватил ненароком резервуар, а он возьми и тресни. Гляжу, в руках замерзший шарик ртути, как пуля.

–  Вот жалость, что у нас охотничьего ружья нет, – усмехнулся Миляев, – а то бы эта пуля для охоты на медведя сгодилась бы.

–  Ну и мастер ты пули отливать, – хохотнул Дмитриев.

–  Это ты зря, Саня, – сказал Гудкович. – Николай Алексеич ничего не выдумал. Например, Кейт Кэн использовал замерзшую ртуть вместо пуль при охоте на медведей.

–  А Джеймс Росс писал, что такая пуля легко пробивает доску толщиной в дюйм, – добавил я.

–  Вот это здорово! – удивился Дмитриев. – Вот бы нам охотничье ружье – и мы бы поохотились.

–  Да и медведей не видать, – заметил Петров.

–  Да, друзья, если дело так дальше пойдет, мы, глядишь, новый Полюс холода откроем.

–  Лично мне вполне достаточно Полюса недоступности, – проворчал Курко.

Да, морозы стоят такие, что даже Костя, отнюдь не отличающийся сентиментальностью, записал в вахтенном журнале: "Хуже всех приходится магнитологической группе, в которую входят Миляев, Гудкович, Волович, Щетинин, созданной на период 15-суточной гидрологической станции.

Участникам этой группы приходится работать на 49-градусном морозе почти голыми, а иногда совсем голыми руками".

Что за удовольствие мне пришлось испытать во время очередных астрономических наблюдений! Минус 49 да еще с ветерком метров шесть в секунду. Если судить по таблице ветро-холодового индекса, придуманного американским метеорологом Сэйплом, то такая комбинация равна морозу 85°. Пока Миляев "брал звезды", мы успели оба превратиться в живые сосульки. Добежав до кают-компании, я, к счастью, обнаружил, что забыл на плите чайник, который весело звонил крышкой. Выпив по кружке обжигающего чая с стопкой коньяку (из моего секретного запаса), мы постепенно пришли в себя. С теплом ко мне вернулась любознательность.

–  Скажи, Алексеич, правду говорят, что в Арктике компасом можно только гвозди забивать да спирт из него выпить? Мол, для другой цели он не пригоден?

–  Это дураки говорят, а умный, коли отправится в Арктику, обязательно захватит с собой карту магнитных склонений, и все будет тип-топ.

Заметив мое недоуменное выражение, он сказал со своей обычной усмешечкой:

–  Ну коли ты у нас такой необразованный, я тебе счас все разобъясню.

Он взял лист бумаги, валявшийся на столе, достал карандаш и нарисовал круг. Потом поставил на окружности точку и написал рядом: СП.

–  Представь, что это земной шар, а СП – северный географический полюс. Уразумел?

Я кивнул головой.

–  Вот теперь проведем меридианы. – И он начертил несколько дуг, сходившихся почему-то много правее точки, обозначавшей полюс.

–  Так вот это – магнитные силовые линии, и сходятся они на северном магнитном полюсе. Как известно, на стрелку компаса воздействует сила земного магнетизма, которая складывается из горизонтальной и вертикальной составляющих. С увеличением широты сила горизонтальной составляющей постепенно ослабевает и не может удержать стрелку в направлении север-юг. А следовательно, показания компаса искажаются и могут отличаться на 4-5 и даже 10°. Вот угол между географическим и магнитным меридианами и есть магнитное склонение. Усек?

–  Усек, – понимающе сказал я.

–  Тогда заруби себе на носу: отправишься в путешествие по Арктике – не забудь карту магнитных склонений, иначе уподобишься матросу Железняку.

–  А при чем тут Железняк? – удивился я, не поняв подвоха.

–  А при том, что, как поется в песне, "он шел на Одессу, а вышел к Херсону". Только в Арктике эта ошибка дорого обойдется. Промахнешься, и не будет тебе ни хера, ни сона, – ухмыльнулся ехидно Миляев. – Говорят, что один такой умник-штурман Ту-4, забыв о шутках магнитного компаса, умудрился проложить курс в обратную сторону и шибко удивился, когда вместо палаток лагеря на полюсе узрел горы Северной Земли. Вот шума было.

–  М-да, – хмыкнул я, припомнив эту историю. – Ну бог с ним с этим штурманом. Ты лучше просвети меня насчет магнитного полюса. Насколько я припоминаю, его открыли даже раньше, чем географический.

–  Точно, намного раньше. Почти на восемьдесят лет. И история эта весьма примечательна. А дело было так.

В 1818 году английское Адмиралтейство, не оставлявшее надежды открыть Северный путь в страны Востока, выделило для этой цели два корабля: "Изабеллу" и "Александр", командовать которыми поручило капитану Джону Россу. Однако экспедиция потерпела фиаско. Достигнув Баффинова пролива, Росс увидел в тумане горную цепь, которая казалась непреодолимым препятствием для дальнейшего плаванья. Это был лишь оптический обман, игра рефракции, ошибка, омрачившая славу исследователя. Несмотря на уговоры своих помощников, Росс приказал повернуть назад. Разочарование лордов Адмиралтейства было столь велико, что Росса уволили с флота и напрочь отказались от его дальнейших услуг.

Лишь 11 лет спустя Росс, уговорив богатого винозаводчика Бута, на его средства снарядил новую экспедицию. На колесном пароходе  "Виктория"  путешественники  вышли  из  Лондона.

10  августа 1829 года они вошли в залив Принца-регента, а затем, повернув на юг, открыли большой полуостров, названный в честь своего покровителя его именем – полуостровом Бутия Феликс. Здесь экспедиция расположилась на зимовку. Только через 11  месяцев – 17 сентября 1830 года корабль поднял паруса (паровая машина давно вышла из строя), но вскоре снова был затерт льдами. На этот раз зимовка оказалась намного продолжительней. Однако полярные путешественники не теряли времени даром. Племянник командира Джон Росс предпринял несколько санных экспедиций для изучения неведомой земли, установив, что полуостров связан с континентом нешироким перешейком. Ему удалось открыть еще один полуостров, названный впоследствии Землей Короля Виллиама. Но главным подвигом молодого исследователя было открытие точки, на которой стрелка компаса стала отвесно. Это был Северный магнитный полюс. Здесь на 70°05' северной широты и 96° западной долготы Джон водрузил английский флаг. Только летом 1833 года отважные путешественники, после четырех с половиной лет отсутствия, с триумфом вернулись на родину.

–  Вот, брат, какая приключилась история, – завершил рассказ Миляев. – Но, что самое интересное, магнитный полюс в отличие от географического, как оказалось, не стоит на месте, а перемещается. Много лет спустя его обнаружили на острове Принца Уэльского в Канадском Арктическом архипелаге на 75° северной широты и 100° западной долготы. Но чтобы тебя уже полностью просветить, в Ледовитом океане пару лет назад обнаружили еще одно место к северо-востоку от Новосибирских островов, на 86° северной широты, принятое за второй магнитный полюс. Впрочем наши геофизики доказали, что это ошибка. Сгущение магнитных меридианов в этой точке было вызвано гигантской магнитной аномалией, почище, чем известная тебе Курская, протянувшейся узкой полосой от Таймырского полуострова к полуострову Бутия, открытому Россом.

15 января.

–  Ну что там, доктор, у тебя на ужин? – спросил Костя Курко, заглянув через мое плечо на плитку. – Никак антрекоты? Ты их, наверное, в экспедициях намастырился так вкусно готовить?

–  Точно, в экспедициях, – отозвался я, польщенный лестным отзывом. – Мы там, главным образом, если не считать пельменей, мясными полуфабрикатами питались. До чего же удобная штука эти полуфабрикаты. Нам для экспедиции Микояновский комбинат наготовил. Ящик – бифштексы, ящик – свиные отбивные, ящик – антрекоты. И каждый аккуратненько в пергаментную бумагу завернут. Штучка к штучке. Любая хозяйка, глядя на них, от зависти бы померла.

–  А ты, Виталий, во всех трех высокоширотных участвовал? – спросил Дмитриев, смачно пережевывая сочное мясо.

–  Нет, только в двух. В сорок девятом и в пятидесятом. В первой, в сорок восьмом, врачом был Паша Буренин. Он, кстати говоря, и рекомендовал меня главсевморпутскому начальству после своего поступления в адъюнктуру.

–  И что тоже по совместительству поваром работал? – поинтересовался Миляев со своей неизменной усмешечкой.

–  Нет, функцию повара я выполнял совершенно добровольно. Когда ребята возвращались из очередного полета, мне всегда хотелось хоть как-то проявить свое внимание. Да и работы чисто врачебной было совсем немного. Так, одни пустяки: ушибы, ссадины. Кому горло подлечить. В общем, к счастью, никаких серьезных травм.

–  Все же удивительно, – сказал Никитин, – такая чертовски трудная работа. Полеты в адских условиях, посадки на неизвестные льдины. И ни одной аварии?

–  Ни одной, – подтвердил я. – Я даже в душе удивлялся фантастическому мастерству наших полярных летунов. Впрочем, одно серьезное происшествие все-таки было. Помните, Михал Михалыч?

–  Это вы про историю с самолетом Черевичного? – отозвался Сомов.

–  А что это за история? – встрепенулся Дмитриев. – Что же ты помалкивал до сих пор?

–  Ну если хотите, могу рассказать, – сказал я, присаживаясь за стол. – История произошла примерно через месяц после нашей высадки на льдину. Начались интенсивные подвижки полей. По краям аэродрома наворотило горы торосов, а на взлетной полосе стали появляться все новые трещины. Вот Кузнецов и принял решение подыскать более безопасное место для лагеря.

Поутру начальство погрузилось на самолет Черевичного и отбыло в сторону полюса. Штабная палатка опустела, и я остался в одиночестве.

Дожидаясь их возвращения, я забрался в мешок и раскрыл книгу. Почитал, почитал и задремал. Вдруг слышу громкие голоса, и один за другим в палатку ввалились человек пять летчиков и штурманов. Я присел на койке, не вылезая из мешка, как вдруг Осипов и говорит мне:

–  Поднимайся, доктор, Черевичный исчез. Уже пять часов, как с ним нет связи. Мы сейчас вылетаем на поиск, а ты на всякий случай приготовь свою медицинскую сумку и проверь парашюты. Боюсь, придется тебе прыгать. В общем, будь на стреме.

Меня словно ветром выдуло из мешка. У меня прямо ноги похолодели: неужели произошла катастрофа?

Почти сутки я провел в томительном ожидании. Только к вечеру второго дня в палатку буквально ворвался Евгений Матвеевич Сузюмов – начальник штаба. Радостно улыбаясь, он буквально выкрикнул:

–  Доктор, дорогой, все в порядке. Все живы, здоровы и скоро будут дома. С борта Осипова пришла радиограмма.

Вечером, когда все "пропавшие" отдохнули и успокоились после перенесенных волнений, я подсел на койку рядом с Аккуратовым.

–  Валентин Иванович, голубчик, расскажи, что же там с вами произошло?

Аккуратов запалил свою неизменную трубочку и, пустив в потолок густую струйку дыма, сказал:

–  Да доктор, натерпелись мы из-за разгильдяйства нашего бортмеханика.

–  Вот уже прошло сколько временит, а я до мельчайших подробностей помню рассказ Аккуратова. А произошло следующее. Они долго искали подходящую льдину, и, наконец, подвернулась большая старая льдина, рядом с молодым полем. Сели благополучно. Поставили палатку и завалились спать. Все нуждались в отдыхе после многочасового напряженного полета. Кузнецов, осмотрев льдину, распорядился на завтра поутру вызвать экспедиционные самолеты и перебазировать лагерь на новое место. Бодрствовать у самолета остались лишь бортмеханик Вася Мякинкин, радист Герман Патарушин, чтобы первые десять минут каждого часа связываться с базовым лагерем. К ним присоединился и Аккуратов. Необходимо было определить точные координаты льдины. Но, как назло, небо заволокло тучами и солнце не появлялось. Аккуратов решил пойти в палатку поспать, наказав Герману, чтобы он, в случае появления солнца, немедленно его разбудил.

Что произошло дальше, я попытался рассказать словами Валентина Ивановича.

–  Я было задремал, как вдруг в голову пришла тревожная мысль: аварийная радиостанция осталась в самолете. А надо было захватить с собой. Но сработало наше русское "авось". Ну что там может случиться, успокоил я сам себя. Льдина крепкая. Погода нормальная, самолет надежно закреплен ледовыми якорями. Никаких подвижек не ожидается. С тем и задремал. Проснулся я от чьего-то отчаянного крика. Не раздумывая, я выскочил из мешка, сунул ноги в унты, набросил на плечи реглан. Выбравшись из палатки, я буквально застыл на месте, ослепленный ярким светом. Но это было не солнце. Метрах в ста от палатки бушевало пламя. К небу поднимался огромный столб черного дыма. Я помчался к самолету. Огонь охватил большую часть фюзеляжа, подбираясь к пилотской кабине. В голове молнией сверкнула мысль: под штурманским столиком лежит ящик с аварийной рацией. Ее надо немедленно спасать. Ведь если останемся без рации – отыскать нас не смогут, как Леваневского.