Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Волович В.Г.
Засекреченный полюс

Моим дорогим друзьям – участникам трудного дрейфа на станции «Северный полюс-2» посвящается эта повесть.

«Между исследователем, который производит опыты в лаборатории, и тем, который изучает явления в природе, существует большая разница. Первый имеет возможность регулировать условия опыта, последовательно изучать отдельное явление и из ряда наблюдений вывести свои заключения. Второй непосредственно наблюдает сложные опыты, которые производит сама природа, и пытается постигнуть их при помощи первоначальных законов, установленных лабораторными опытами. Оба движимы одним и тем же стремлением постигнуть природу, но в то время, как один имеет возможность получать ответы на интересующие вопросы посредством лабораторного труда, другому приходится иногда целыми годами накоплять наблюдения, пребывая в самых труднодоступных местах Земли, чтобы подвинуться на какой-нибудь шаг к постижению сущности явлений и связи между ними».

X. Свердруп. Плавание на судне "Мод" в водах морей Лаптевых и Восточно-Сибирского

«Главное то, что станция СП-2 работала, по существу, в военной обстановке, коль скоро иметь в виду трудности, прямой риск для жизни и условия секретности. Ведь если справедлива поговорка: „На миру и смерть красна!“, к участникам дрейфа она не имела никакого отношения – мир ничего не знал о них и они работали как бы в тылу врага, без регулярной переписки, без всякой информации об их дрейфе».

3. Каневский. Льды и судьбы

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

К северу от невидимой границы – десятиградусной июльской изотермы{1} простирается огромное пространство – царство льдов, снегов и метелей, называемое Арктикой. Название это произошло от греческого слова «арктос» – так именовали древние греки созвездие Большой Медведицы.

Арктика – это 13 миллионов квадратных километров Северного Ледовитого океана и почти 10 миллионов квадратных километров островов, архипелагов и прибрежной тундры.

Арктика издавна привлекала внимание России. На запад через нее пролегали торговые дороги, связывающие Российское государство с европейскими странами. На восток вдоль арктических берегов Евро-Азиатского материка протянулся кратчайший путь из Белого моря в Тихий океан. Арктические просторы хранили богатейшие запасы рыбы, пушнины и морского зверя.

Но практически настоящее освоение Арктики началось лишь после 1932 года, когда впервые в истории мореплавания Северным морским путем в одну навигацию прошел из Белого моря в Берингово ледокольный пароход "Сибиряков". Одна за другой отправлялись в арктические моря советские экспедиции. На берегах Ледовитого океана вырастали города и поселки. Конец тридцатых годов ознаменовался высадкой дрейфующей станции на Северном полюсе, блестящими перелетами через полюс самолетов, пилотируемых В. Чкаловым и М. Громовым, героическим трехлетним дрейфом седовцев, отважным полетом И. Черевичного на Полюс относительной недоступности. В годы Великой Отечественной войны немало героических страниц вписали полярные летчики и моряки.

Но не успел затихнуть гром орудий на полях сражений, как в военных штабах за океаном началась подготовка к новой войне.

Важнейшая роль в ней отводилась Арктике.

Согласно новой "Арктической доктрине", главным театром военных действий (ТВД. – В.В.) должен был стать Центральный полярный бассейн. Через него пролегали кратчайшие пути для нанесения бомбовых и ракетных ударов по важнейшим центрам Советского Союза. "Если возникнет новая мировая война, – писали американские стратеги, – современные виды оружия, такие, как реактивная авиация, межконтинентальные ракеты, атомные подводные лодки-ракетоносцы превратят Ледовитый океан в Средиземное море третьей мировой войны". Советский Союз не мог остаться безучастным к заокеанским угрозам. Стало необходимостью быстрейшее изучение Центрального полярного бассейна как будущего ТВД.

Весной 1948 года в Центральную Арктику отправилась Высокоширотная воздушная экспедиция "Север-2". Ей предстояло детально изучить особенности полетов в воздушных просторах над океаном, методы аэронавигации и надежность оборудования, отработать способы выбора с воздуха посадочных площадок на дрейфующем льду, постройки ледовых аэродромов. Одновременно намечалось широкомасштабное изучение состояния ледовых полей, характер их дрейфа, скорость и направления течений на различных глубинах, особенности радиосвязи и многое другое. За первой экспедицией последовали вторая, третья.

Поскольку исследования носили кратковременный характер, было решено высадить на дрейфующие льды научную станцию, которая могла бы собирать длительное время необходимую информацию. В начале апреля 1950 года на ледяное поле у Полюса относительной недоступности была высажена дрейфующая станция "Северный полюс-2".

Эта повесть не плод фантазии автора. Она рождалась в полярную ночь, в маленькой, утонувшей в снегу палатке, под завывание пурги и гул торосящегося льда. Здесь все правда: и о событиях, и о людях, об испытаниях, выпавших на их долю, об их радостях и горестях.

Отдаю ее на суд читателям.

ПРОЛОГ

И в этот час я вспомнил снова

Дела давно минувших дней,

И снова образы былого

Теснятся в памяти моей.

Они проходят вереницей

Пред взором умственным моим -

Давно исчезнувшие лица,

Костров давно угасших дым.

О Северном полюсе географическом слышали все. О Северном полюсе магнитном – многие. О Полюсе относительной недоступности знают единицы.

К северу-востоку от острова Врангеля, в 1500 километрах от берегов земли простирается огромная область Ледовитого океана, в центре которой находится точка, названная Полюсом недоступности.

Сюда никогда не ступала нога человека. Ее вековой покой не нарушали ни человеческие голоса, ни собачий лай, ни скрип снега под полозьями нарт полярных путешественников.

И вот нашлись смельчаки, отважившиеся проникнуть в тайны этого заповедного края. Это были известный полярный исследователь Губер Уилкинс и его друг полярный летчик Бен Эйлсон. Они понимали, сколь огромен риск полета в глубь Арктики на одномоторном самолете. Случись что, и помощи ждать неоткуда. Они помнили слова великого Амундсена{2}:

"Мы не видели ни одного годного для спуска места в течение всего нашего долгого пути от Свальбарда до Аляски. Ни единого!.. Наш совет таков: не летайте в глубь этих ледяных полей, пока аэропланы не станут настолько совершенными, что можно будет не бояться вынужденного спуска".

И все же они решились. В тесной кабине самолета едва уместились навигационные приборы, эхолот, две винтовки с патронами и скромный запас продовольствия. И вот, после пятичасового полета над ледяными просторами они благополучно произвели посадку на 78° с. ш. и 175° з. д. Это произошло 29 апреля 1929 года.

Прорубив во льду два отверстия, Уилкинс приступил к промеру океанских глубин. Но шум двигателя мешал исследователю, и он попросил Бэна выключить его хоть на десять минут. Уже впоследствии, вернувшись на Большую землю, Эйлсон рассказал с мрачной усмешкой: "Ладно, пусть делает промер, – подумал я. – Но если мотор остановится и мы уже никогда больше не запустим его, только Господь Бог и мы двое будем знать, какая здесь глубина". После двукратных измерений прибор показал 5400 – самую большую глубину, ранее определенную в Ледовитом океане.

Двигатель все же удалось завести. Но, охладившись, он работал с перебоями. Четыре попытки взлететь кончились неудачей. И только на пятой самолет наконец поднялся в воздух. Но полет был недолог. Им снова пришлось идти на посадку, с трудом отыскав подходящую льдину. Устранив неполадки, они двинулись в дальнейший путь. Несколько часов спустя двигатель неожиданно заглох на высоте 1100 метров. Летчик перевел самолет в планирующий полет и посадил машину между торосами. Путешественники отделались легким испугом, но машина была утеряна безвозвратно. Уилкинс определил координаты места посадки. Оказалось, что до земли еще не менее 150 километров. Но помощи ожидать было неоткуда. Дождавшись окончания неожиданно налетевшей пурги, они вышли в путь, погрузив свой немудреный скарб на самодельные сани. Однако вскоре от них пришлось отказаться. И тогда, взвалив груз на плечи, они двинулись дальше. Только через одиннадцать суток, преодолевая гряды торосов, перебираясь через трещины, путешественники наконец достигли спасительного берега Аляски.

К сожалению, результаты экспедиции, едва не кончившейся гибелью ее участников, были довольно скромными. Даже глубина океана, измеренная ими в точке посадки, оказалась (как это было установлено впоследствии) ошибочной. Полюс относительной недоступности продолжал хранить свои тайны.

Прошло 14 лет. И вот на лед бухты Роджерса (остров Врангеля. – В.В.) 20 марта 1941 года совершил посадку четырехмоторный самолет. Это был АНТ-6, одна из знаменитых машин, высадивших в мае 1937 года на Северном полюсе знаменитую папанинскую четверку. Экспедиции предстояло проникнуть в район Полюса относительной недоступности и провести разносторонние научные исследования в этом остававшемся белым пятном районе.

Поэтому на борту самолета, помимо экипажа – летчика И. И. Черевичного, второго пилота М. Н. Каминского, штурмана В. И. Аккуратова, бортрадиста А. А. Макарова, бортмехаников Д. П. Шакурова, В. П. Барукина и А. Я. Дурманенка – находилась группа ученых: астроном-магнитолог М. Е. Острекин, метеоролог Н. Т. Черниговский и гидролог Я. С. Либин. Погода не благоприятствовала исследователям. Только 2 апреля самолет, взлетев, взял курс на северо-восток. После многочасового полета Черевичному удалось подыскать подходящее ледяное поле и совершить посадку на 81° с. ш. и 178° в. д. Вокруг простирались все те же льды, покрытые снежным покровом, над ними было все то же белесое полярное небо. Но это был Полюс – тот самый Полюс относительной недоступности. После четырех суток напряженной работы на тридцатиградусном морозе экспедиция вернулась на остров Врангеля, чтобы неделю спустя вновь отправиться в дальний полет. Успешно завершив работы уже в новой точке, на 78° с. ш. и 176° в. д, исследователи вернулись на базу.

23 апреля Черевичный вновь повел машину в центр Арктики. На этот раз счастье едва не изменило смельчакам. Низкая сплошная облачность вынудила пилотов опуститься до 150-200 метров. После двух часов безуспешных поисков им все же удалось обнаружить подходящее ледяное поле на 80° с. ш. и 170° з. д. На шестые сутки исследования были успешно завершены и самолет лег на обратный курс.

За время экспедиции ученым удалось обследовать состояние льдов на огромной площади океана, произвести десятки замеров глубин океана, измерить скорость океанских течений, определить элементы земного магнетизма. Одиннадцатого мая Н-169 приземлился на подмосковном аэродроме. Но блестящий успех экспедиции не был оценен по достоинству. Этому помешала война.

Глава I НАСМОРК НАПОЛЕОНА

«Многие историки говорят, что Бородинское сражение не выиграно французами потому, что у Наполеона был насморк, что если бы у него не было бы насморка, то распоряжения его до и после сражения были бы еще гениальнее, и Россия погибла бы и облик мира изменился».

Лев Толстой. Война и мир

Все началось июньским утром 1948 года. Как обычно, заливистый голос горна поднял с коек личный состав 351-го десантного полка. Под крики самой ненавистной армейской команды «Подъем» солдаты, подгоняемые крепкими словцами сержантов, потянулись на плацу на физзарядку.

Вскоре у входа в старое трехэтажное здание из красного кирпича – полкового штаба появился полковник Буйнов, приземистый, полноватый, с молодцеватыми запорожскими усами на добродушном лице. Среди офицеров, окруживших командира полка, я заметил старшего врача капитана Дубинина. Он подозвал меня повелительным жестом:

– Капитан Волович, быстро собирайтесь. У Паши Головина сильный насморк и температура поднялась, так что вы вместо него поедете в медсанбат за медикаментами.

Через полчаса я уже трясся в старенькой "санитарке", чутко реагировавшей на каждую колдобину.

Путь от Ефремова до Тулы был неблизкий, и мы подкатили к домику медсанбата только к полудню. Командир ушел на обед, и посему я устроился на скамеечке в теньке под березой. Видимо, я задремал, убаюканный шорохом листвы.

–   Давно ждете, капитан?

Я открыл глаза. Передо мной стоял высокий подполковник медицинской службы с приветливым широкоскулым лицом.

Я встал со скамейки и, взглянув на часы, сказал, минут сорок, не больше. Начальство убыло на обед.

–  Вот незадача, – сказал подполковник, усаживаясь рядом. – Делать нечего, придется ждать. Курите? – Он достал пачку "Казбека" и протянул мне. – Ну что ж, давайте познакомимся.

–  Капитан Волович Виталий Георгиевич. Я врач батальона в Ефремове.

–  Буренин, – сказал он.

–  Часом не Павел Иванович? – спросил я, заинтересовавшись.

–  Так точно, Павел Иванович, – удивился он. – А вы откуда меня знаете?

–  Как не знать. Наверное, все военные медики вас знают. Ведь это вы прыгали с парашютом на остров Бунге.

– Было дело, – довольно улыбнулся Буренин. – Вот и в прошлом году пришлось в Арктике побывать.

– Везет же людям, – завистливо вздохнул я. – А больше в Арктику не собираетесь?

–  Нет, с севером покончено. Надо ехать в Москву на экзамены. В адъюнктуру собираюсь поступать. – Он помолчал немного, о чем-то раздумывая, и вдруг сказал: – Послушай, капитан, а ты бы часом не хотел в Арктику прокатиться?

–  Конечно, хотел бы. Еще в детстве об этом мечтал. Только бодливой корове бог рог не дает.

–  Это почему же? Может, рога тебе и достанем. У тебя много парашютных прыжков?

–  Всего семьдесят четыре.

–  Вполне достаточно. А с хирургией ты знаком?

–  Вроде бы знаком. И в академии в кружке занимался. Да и в Ефремове хожу в больницу. Там хирург – отличный мужик, дает мне ассистировать.

–  А ну-ка давай свои координаты. Может быть, у нас что-нибудь получится.

Он подробно записал в блокнот мои биографические данные и поднялся.

–  Я, пожалуй, пойду в штаб. А сюда загляну попозже.

Прошло почти полгода. Меня перевели в Тулу. Я уже и забыл о нашем разговоре под сенью березы, как в середине февраля в двери квартиры, которую я снимал у милейшей Петровны, громко постучались.

На пороге стоял молодцеватый майор с повязкой помощника дежурного по штабу корпуса.

–  Капитан Волович? – спросил он. – Вас к командующему вызывают.

Через десяток минут я уже поднимался по лестнице штаба и следом за дежурным прошел в кабинет. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, возвышалась могучая фигура в кителе с генерал-лейтенантскими погонами. Рядом сидели начальник штаба и замполит.

Я доложил, как положено, и замер по стойке "смирно".

–  Ты на Северном полюсе бывал? – неожиданно спросил Добровольский, посмотрев на меня в упор.

–  Никак нет, товарищ командующий.

–  Значит, будешь. Даю тебе на сборы два часа. Получишь документы и отправишься первым же поездом в Москву. Завтра утром явишься в Главное управление Северного морского пути. И смотри не подведи. Помни, что ты десантник. Понимаешь: десантник, – повторил он.

Утром прямо с Курского вокзала я поехал на улицу Разина, 9. В этом старинном особняке размещался знаменитый "Главсевморпуть".

Получив пропуск, я поднялся в приемную и, открыв тяжелую, до потолка дверь, вошел в кабинет. Он был заставлен громоздкой, обитой коричневой кожей мебелью. С потолка свисала огромная люстра, переливаясь искрами хрустальных подвесок. Окна, выходившие в переулок, были наглухо зашторены коричневыми бархатными портьерами. Комната была полна людей. Они сидели в глубоких креслах, на ручках дивана, на стульях с высокими резными спинками. Все были увлечены беседой, от чего в кабинете стоял легкий гул. Справа от двери за столом, не уступавшим по размеру бильярдному, сидел, склонившись над бумагой, грузноватый мужчина с ежиком седых волос, с мохнатыми, словно тронутыми инеем бровями. На нем была потертая кожаная летная куртка на "молнии" с золотой звездочкой Героя Советского Союза. Это же Водопьянов, тот самый знаменитый Водопьянов, чьи портреты не сходили со страниц газет со времени челюскинской эпопеи и высадки папанинцев на Северный полюс. Я подошел к столу и закашлялся, чтобы обратить на себя внимание. Водопьянов оторвался от бумаг и вопросительно посмотрел на меня.

Я отрапортовал как положено.

–  Никак доктор прибыл? – сказал он, улыбнувшись одними глазами. – Парашютист?

–  Так точно.

–  Знаешь, зачем вызвали?

Я пожал плечами.

–  Ладно, сейчас тебе все объясню. Ты назначен флагманским врачом Высокоширотной воздушной экспедиции. Полетим в Арктику. Твоя задача – лечить от всяких хворей, но, главное, если что приключится с самолетом, спрыгнуть к нему на парашюте и оказать помощь экипажу. Усек?

–  Усек, товарищ генерал.

–  Ты это брось – генерал, генерал. У нас так не принято. Называй Михаил Васильевичем. Ну это так, к слову пришлось. Сейчас иди к начальнику полярных медиков Шворину. Он тебя подробно просветит.

Борис Исаевич Шворин был человеком неординарным. Высокий, чуть полноватый, с большим лбом мыслителя, он сразу покорил меня своей интеллигентностью и душевностью. Усадив в кресло, он долго расспрашивал меня о житье-бытье. Старый, опытный полярник, он отлично разбирался во всех вопросах арктической медицины. Позже, во время экспедиции я не раз с благодарностью вспоминал его мудрые советы. Я слушал его внимательно, стараясь не упустить ни одного слова, и лишь по временам искоса бросал уважительный взгляд на орден Ленина, поблескивавший на лацкане его модного пиджака, – награды по тем временам крайне редкой.

В отделе кадров, куда я отправился из шворинского кабинета, мне вручили мандат с синим штампом "Главное управление Северного морского пути", свидетельствовавшим, что "гвардии капитан медицинской службы Волович В. Г. находится в распоряжении Главсевморпути при Совете Министров СССР с 15 февраля 1949 г. для выполнения особого задания".

Глава II НА ШТУРМ АРКТИЧЕСКИХ ТАЙН

В конце марта 1949 года с подмосковного аэродрома с загадочным названием МАГОН (Московская авиагруппа особого назначения) ушла на север группа самолетов высокоширотной воздушной экспедиции «Север-3». Их пилотировали прославленные полярные асы М. В. Водопьянов, И. П. Мазурук, И. И. Черевичный, М. И. Козлов, В. И. Масленников, М. Н. Каминский, И. С. Котов, В. М. Перов, М. А. Титлов, В. Н. Задков, Ф. А. Шатров, И. Г. Бахтинов, Г. К. Орлов, И. Г. Бахтинов. Маршруты в арктическом небе прокладывали опытнейшие полярные штурманы В. И. Аккуратов, Д. Н. Морозов, В. П. Падалко, Н. В. Зубов, И. М. Жуков, Б. И. Иванов. Им предстояло обследовать огромные пространства Центрального полярного бассейна, высадить на льдины, выбранные с воздуха, научные группы, называемые «прыгающими». Ученые были оснащены механическими бурами для сверления льда, моторными лебедками, с помощью которых можно было опускать в океанские глубины гидрологические приборы для изучения скорости и направления течений, взятия проб воды на различных горизонтах. Портативные самописцы позволяли вести непрерывную регистрацию элементов магнитного поля Земли. Аэрометеорологи были вооружены аппаратурой для изучения процессов, протекающих в атмосфере. Комплексные исследования, проводившиеся одновременно в разных точках Ледовитого океана, позволяли выявить общую картину развития гидрологических, геофизических, гляциологических, метеорологических явлений в Центральном полярном бассейне.

Исследованиями руководили виднейшие полярные ученые геофизики Е. К. Федоров, М. Е. Острекин, океанологи Я. Я. Гаккель, В. X. Буйницкий, М. М. Сомов, А. Ф. Трешников, А. Г. Дралкин, П. А. Гордиенко, В. Т. Тимофеев, Л. А. Балакшин, метеорологи-аэрологи Е. И. Толстиков, К. И. Чуканин, В. Г. Канаки.

Оказавшись в компании этих замечательных людей, я поначалу чувствовал себя не в своей тарелке. Я был не только самым незнаменитым, но и самым молодым. Однако полярники народ особый, и я вскоре "прижился", приобрел уверенность, а после нескольких удачных операций по выправлению вывихов, лечению простуды и удалению зубов был признан "своим".

Но моя главная задача заключалась в другом. Посадка на льдину, выбранную с воздуха, всегда связана с немалым риском. Даже самый опытный глаз не всегда может обнаружить препятствие, скрытое под снежным покровом, жесткие, как бетон, заструги, запорошенную снегом трещину, притаившийся ропак. Могла случиться и вынужденная посадка. Вот тогда мне предстояло спуститься на парашюте к месту происшествия для оказания помощи пострадавшим.

Правда, до сего времени лишь один человек прыгал с парашютом в северных краях – Павел Буренин. Но сама идея использования парашютов в Арктике родилась в конце тридцатых годов, после появления в газете "Известия" фантастического рассказа "Десант на полюс", автором которого был Маврикий Слепнев, летчик герой челюскинской эпопеи.

Рассказ М. Слепнева вызвал оживленную дискуссию специалистов-полярников: какому методу отдать предпочтение – посадке самолета или парашютному десанту? Полярные летчики и ученые давно вынашивали мысль об организации на полюсе длительно действующей научной дрейфующей станции.

За посадку самолета на льдину ратовали известные полярные асы М. Водопьянов, В. Молоков и сам М. Слепнев – первые Герои Советского Союза – спасители челюскинцев, оказавшихся на льдах Чукотского моря после гибели судна.

Идею парашютного десанта отстаивал известный летчик-парашютист Я. Мошковский. "Качество наших людей и наших парашютов, обычных и грузовых, – писал он, – позволяет утверждать, что высадка десанта на полюс будет произведена блестяще". Доказывая преимущество своего предложения, он ссылался на опыт Р. Амундсена. Знаменитый полярный путешественник, после своего полета на 88° северной широты, писал: "Вполне естественно, что мысль о месте спуска всегда занимает авиатора. Моторы могут закапризничать в любое время и, естественно, в любой этот момент нет места для спуска, ему придется плохо. Но все равно: куда ни кинь взгляд, нигде не было ни малейшего признака удобного для спуска места. Повсюду лед больше походил на огромное количество отдельных небольших участков, рассеянных по всей поверхности без конца, без края. А между всеми этими участками воздвигнуты высокие каменные заборы...

Несмотря на блестящий полет Бэрда, наш совет таков: не летайте в глубь этих ледяных полей, пока аэропланы не станут настолько совершенными, что можно будет не бояться вынужденного спуска".

А известный полярный летчик А. Д. Алексеев считал, что "рассчитывать на хороший естественный аэродром на полюсе не приходится. Там могут оказаться ровные площадки молодого тонкого льда между торосистыми полями. Но они не выдержат веса тяжелой машины. Старые же ледяные поля, толщиной по пять-шесть метров, всегда покрыты торосами от одного до шести метров".

Возражая ему, М. В. Водопьянов писал: "Практики парашютных прыжков в условиях Арктики у нас нет. Вряд ли можно сбросить на грузовом парашюте ряд хрупких, необходимых для научной работы на полюсе аппаратов и приборов".

Но не прошло и полугода, как фантастическая идея посадки самолетов на Северном полюсе блестяще была осуществлена советскими полярными авиаторами. 21 мая 1937 года четыре тяжелых самолета АНТ-6 сели на льдину у полюса, высадив четверку ученых во главе с И. Папаниным, положив начало планомерным исследованиям природы Центрального полярного бассейна. Их бесценный опыт не прошел даром.

Но, к счастью, мои хирургические знания так и оказались невостребованными. За два месяца полетов в Центральной Арктике летчики совершили сотни посадок на льдины, выбранные с воздуха. И ни одной аварии, ни одной мало-мальски серьезной поломки. Вот оно, высочайшее летное мастерство. Так и пролежали бы мои парашюты, укутанные в брезент, если бы...

Экспедиция уже подходила к концу. Наступило 9 мая.

Я лежал в спальном мешке. Было тепло и уютно. Тихо постанывал ветер в трубке вентилятора. Поземка по-мышиному осторожно скреблась в стенку палатки. Где-то тревожно потрескивал лед. Время от времени с тяжелым "у-ух" скатывалась ледяная глыба с гряды торосов.

Я прислушивался к этим звукам, таким привычным за два месяца палаточной жизни на дрейфующем льду в центре Арктики.

Лучи незаходящего полярного солнца с трудом проникали сквозь толстую пленку наледи, покрывшей круглый глаз иллюминатора, отчего в палатке царил легкий полумрак. Меблировку палатки составляли две походные раскладные койки, складной столик под иллюминатором с шеренгой баночек и коробочек с медикаментами и двумя металлическими стерилизаторами, фанерный ящик, служивший обеденным столом, о чем свидетельствовали многочисленные жирные пятна, двумя жестяными банками с пельменями, заменявшими стулья, и легкая двухконфорочная портативная газовая плитка, соединенная шлангом с газовым баллоном.

Я поднес к лицу руку с часами. Стрелки показывали восемь утра. Я с завистью посмотрел на соседнюю койку, где сладко посапывал, забившись с головой в спальный мешок, радист Борис Рожков. Крохотное отверстие, оставленное им для дыхания, обросло пушистым венчиком инея. Оттуда то и дело, словно игрушечный гейзер, выскакивала струйка холодного пара.

Я взглянул на термометр над кроватью: красный столбик спирта застыл на отметке 18. Восемнадцать градусов мороза в палатке! От одной мысли, что сейчас придется вылезать из мешка, по спине побежали мурашки. Кажется, ко всему можно привыкнуть в полярной экспедиции: постоянному чувству опасности, неудобствам палаточной жизни, к холоду. Но к вставанию по утру в промерзшей палатке – никогда!

Прежде чем окончательно покинуть пухово-меховое гнездышко, надо хоть немного обогреть палатку. Я действую отработанным приемом: не вылезая из мешка, приседаю на койке и, согнувшись пополам, дотягиваюсь до плитки. Теперь остается только зажечь спичку (коробок лежит под рукой) и, открыв краник, поднести ее к шипящей газовой струе.

Все в порядке. Я вновь принял горизонтальное положение и стал дожидаться, когда потеплеет. Подхваченные током теплого воздуха, зашевелились куртки, унты, меховые носки, подвешенные под потолком палатки для просушки.

–  Доктора к начальнику экспедиции, – раздался за стенкой палатки чей-то громкий голос. Я мигом выскочил из мешка и через несколько минут предстал перед светлыми очами начальства.

–  Вы готовы прыгнуть с парашютом на Северный полюс? – спросил Кузнецов, пристально глядя мне в глаза.

–  Так точно. Готов! – выпалил я, с трудом сдержав волнение.

–  Вот и прекрасно. Задание, сами понимаете, чрезвычайно важное и... – он сделал многозначительную паузу, – ответственное. Ведь вам доверяется совершить первый в мире парашютный прыжок на Северный полюс. Прыгать будете вместе с Медведьевым. Андрей Петрович уже вылетел к нам с базы на Северной Земле.

В 13 часов 05 минут наши парашюты раскрылись над заветной точкой. Видимо, руководство Главсевморпути осталось довольно моей персоной. Осенью я с бьющимся сердцем обнаружил свою фамилию в списке награжденных орденом Красного Знамени, а месяц спустя получил предложение участвовать в очередной высокоширотной экспедиции "Север-5".

И вот я снова на льдине. Но теперь я чувствовал себя настоящим полярником. Работа шла своим чередом. Однако на этот раз перед экспедицией была поставлена новая важная задача. Опыт предыдущих экспедиций показал, что кратковременных исследований оказалось недостаточно для разработки оперативных и долгосрочных метеорологических и ледовых прогнозов, крайне необходимых для обеспечения деятельности авиации и флота на трассе Северного морского пути. Требовалось длительное, непрерывное изучение многообразных физических процессов, протекающих в системе "Атмосфера-лед-океан". Для осуществления этой задачи предполагалось организовать две дрейфующие станции наподобие папанинской. Одну у Северного полюса, другую на льдах Полюса относительной недоступности.

Едва штаб экспедиции высадился в ЦБП, немедленно начались поиски подходящих ледяных полей для будущих станций.

К сожалению, в районе Северного полюса не нашлось ни одной подходящей для этой цели льдины. Но зато летчику Перову удалось разыскать надежное пристанище для станции у самого Полюса относительной недоступности. Начальником ее был назначен М. М. Сомов.

До самого конца экспедиции я тайно надеялся, что меня вызовут к начальству и предложат принять участие в этой эпопее.

Но мои мечты оказались тщетными. И тогда я решился: если гора не идет к Магомету, то Магомет сам должен отправиться к горе. Приподняв откидную дверцу штабной палатки, я смущенно остановился на пороге, не зная, с чего начать.

–  Вы ко мне, доктор? – спросил Кузнецов, заметив мою переминающуюся с ноги на ногу фигуру. – Что-нибудь срочное? Не заболел кто?

–  Нет, с народом все в порядке. Все здоровы. Я, Александр Алексеевич, скорей, по личному вопросу.

–  По личному? – удивился Кузнецов.

–  Я подумал, что на дрейфующей станции может понадобиться моя помощь.

–  Ишь ты какой прыткий, – усмехнулся Водопьянов.

–  А что, Александр Алексеевич, – поддержал меня главный штурман экспедиции В. И. Аккуратов. – В предложении доктора есть резон.

Кузнецов смерил меня испытующим взглядом и, постукивая карандашом по столу, сказал:

–  К сожалению, штат станции утвержден правительством. 16 человек, и ни одного больше. Так что уважить вашу просьбу никак не могу. Да и станция будет дрейфовать только до осени. Если что и случиться – сбросим вас туда на парашюте. Вам ведь не привыкать прыгать в Арктике, – улыбнулся он и, смягчая отказ добавил: – А за стремление участвовать в этой трудной работе спасибо. Мы это учтем на будущее.

Итак, мы возвращались домой в Москву, к весне, к теплу, а там, за тысячи километров от нас, уже разворачивалась работа.

Льдина, обнаруженная летчиком В. П. Перовым, и впрямь оказалась отличной. Настоящий остров, длиной семь, шириной пять километров, она, словно бастион, возвышалась среди окружавших ее ледяных полей. Перов, покружившись над ней, посадил самолет на прилегавшее поле ровного молодого льда. Экипаж быстро установил палатку и послал в эфир сообщение, что льдина для станции найдена, и, передав ее координаты, расположился на отдых после многочасового полета.

Несколько часов спустя над ними появился Пе-8 летчика Задкова. Первым по трапу спустился Сомов – начальник будущей станции. Еще с воздуха он опытным глазом океанолога оценил удачный выбор льдины и, не теряя времени, отправился в сопровождении метеоролога Константина Ивановича Чуканина обозревать свои владения. Вернулись они через пару часов усталые, промерзшие, но страшно довольные виденным.