Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

Глава VI МЕДВЕДЬ – ДРУГ ЧЕЛОВЕКА

Программа научных исследований настолько обширна, что к вечеру все выматываются до предела. Постоянный холод, ночной мрак отражаются на характерах и поведении людей. К счастью, мелкие ссоры, по пустякам, никогда не переходят в серьезные конфликты, и нарушенный мир быстро восстанавливается.

Лучшим лекарством для нервов служат вечерние посиделки. Наша палатка – самая просторная, и по временам, отработав очередной срок, в нее набиваются уставшие, промерзшие гости. Большой ящик из-под папирос накрывается чистым полотенцем, из загашника достаются остатки московских продуктов, режется твердокопченая колбаса, на столе появляется свежий лук, чеснок. Паяльная лампа дышит теплом. Большие железные кружки доверху наполняются крепкозаваренным чаем и начинаются задушевные беседы о доме, о семье, извлекаются из карманов заветные фотографии, их сменяют анекдоты (в большинстве своем "бородатые", дополняемые невероятными историями бывалых полярников. Но, пожалуй, самая модная (и весьма актуальная) тема – медведи.

–  Ну и напугался же я сегодня, – сказал Гурий, зябко передернув плечами. – Пошел я утром на дальнюю площадку к электротермометрам. Вдруг слышу, нет, вернее, не услышал, а каким-то внутренним чутьем уловил – кто-то рядом. Ну, думаю, медведь! Выхватил револьвер, но патрон загнать не успел, как из темноты выросла какая-то белая фигура и чьи-то лапы опустились мне на грудь. Сердце словно оборвалось. И тут в лицо меня лизнул своим шершавым языком... Ропак. Сел я на снег. Сердце колотится. Руки дрожат. Весь вспотел. А Ропак, как ни в чем не бывало, повертелся вокруг и исчез в темноте.

Разговор перешел на медвежью тему.

–  Вот удивительно, – сказал Петров, – летом от медведей отбоя не было. Того и гляди, слопают кого-нибудь. А сейчас хоть бы один поганенький появился. Так нет. Куда они запропастились?

–  А ты, док, хоть раз видел живого белого медведя? – тоном бывалого охотника спросил Дмитриев. – Небось только в Московском зоопарке?

–  Видел, Саша, видел. И не дай бог увидеть его еще раз, как на Северной Земле. Дело было в 1949 году. На Северной Земле, прямо на льду пролива Красной Армии была организована промежуточная база экспедиции. Навезли туда всякого добра: бензин, научное оборудование, продукты, а с мыса Челюскин приволокли большую бочку кислой капусты.

Поставили две палатки и разместились с удобствами. Благо, оленьих шкур у нас было навалом и продуктов до отказа предостаточно. Живи себе в тепле и уюте, попивай чаек (и не только чаек, кое-что из Москвы для сугреву прихватили). Метрах в пятидесяти от палаток соорудили стеллаж для продуктов, подкатили пресловутую бочку с кислой капустой и поставили на попа. Погода стояла отличная, и первая ночь на льду прошла спокойно. Шум начался поутру. Нас пробудил истошный крик вахтенного: медведи!!! Нас буквально выдуло из спальных мешков.

Глядим, у стеллажа пасется медвежья парочка. Один небольшой – видимо, медведица, второй – настоящий гигант. Ничего не скажешь – царь арктической пустыни. Пока мы обменивались восторженными выкриками: ну сила, вот это медведище, медведь стал на задние лапы и, запустив когтистую лапищу в бочку, зачерпнул приличный шмат капусты. Зрелище огромной зверюги, поедающей капусту, было настолько уморительным, что мы, забыв об опасности, решили разглядеть гостей поближе.

Но самым прытким оказался наш инженер. Он нырнул обратно в палатку и, держа в руках фотоаппарат, побежал к стеллажу, не обращая внимания на крики: стой, куда ты, назад. Метрах в десяти от медведей он припал на колено и давай щелкать камерой, увековечивая фантастическое зрелище медведя-вегетарианца.

И тут, произошло неожиданное. Медведь развернулся и, сделав два огромных прыжка, очутился рядом с фотографом. Тот уронил камеру и, словно окаменев, от страха повалился на снег, закрыв голову руками. Мы застыли в ужасе. Медведь занес когтистую лапу над жертвой. Еще мгновение... И в этот момент из палатки выскочил наш шифровальщик Саша Васильев с карабином в руке.

Почти не целясь, он выпалил в медведя. И, о чудо, зверь зарычал и замертво повалился на инженера. Пуля угодила прямо в сердце.

Медведица, напуганная выстрелом, отбежала в сторону, а мы кинулись к нашему товарищу. Оттащили тушу. К счастью, инженер не пострадал. Но еще двое суток он молча сидел в углу палатки, потеряв дар речи.

Самое удивительное в этой истории оказалось, что в карабине был единственный патрон. Да, дорого мы могли заплатить за наше легкомыслие. А ведь знали, что Северная Земля – царство медведей.

– А меня тоже чуть медведь не сожрал, – сказал Дмитриев, разглаживая свою мохнатую бороду.

Все заулыбались, ибо эту историю, приключившуюся с Сашей летом, слышали от него неоднократно в разных вариантах, каждый раз обраставшую новыми подробностями. Но в нас с Миляевым он нашел благодарных слушателей.

–  Вот как сейчас помню, – начал Саша свой рассказ, – дежурил я по камбузу. Приготовил обед и решил узнать у кого-нибудь, который час: не пора ли приглашать к столу. Вышел из палатки, гляжу, из аэрологического павильона Канаки показался. Потянулся, прищурился на солнышко. Я ему кричу: "Вася, который час? Обед уже готов". Он оттянул рукав, чтобы на часы посмотреть, да вдруг как заорет: "Сашка, берегись. Медведь!!!" Я обратно шасть в палатку. Я сначала вроде бы и не понял, где он медведя увидал. Обернулся и обомлел. На сугробе у камбуза зверюга стоит метров на восемь.

–  С гаком, – не выдержал Гурий.

Дмитриев посмотрел на него, вложив в свой взгляд бездну презрения, и невозмутимо продолжал:

–  Поднялся он на задние лапы, носом водит, вынюхивает, значит, чем поживиться.

Я туда, сюда. А карабина нет. Дернул меня черт поставить карабин у палатки радистов. Так разве туда добежишь? Вдруг он, гад, как прыгнет через сугроб. Я нырь в камбуз, дверь захлопнул, а он уже тут как тут. Толкнулся в дверь и аж зарычал от злости. Он напирает, а я держу что есть силы и думаю: "Ну, конец тебе, Саня". Вдруг рядом как бабахнет. Медведь заревел благим матом и бежать. Что тут началось... Все повыскакивали из палаток, вопят, из карабинов палят. Медведь метров пятьдесят пробежал и свалился. Охотники его окружили. Каждый кричит, клянется, что это он убил медведя. А громче всех – Комаров. Я, говорит, точно видел, как моя пуля прямо под лопатку ему попала. Он даже подпрыгнул. Пока охотники спорили, кто из них самый меткий, Вася финку вытащил и распорол медведю брюхо. Тут все кинулись пули искать. Одну в самом сердце нашли – это уж точно Васина была, – а две в заднице сидели. Вот тебе и снайперы. Смех и горе.

Пошумели, поспорили, а тут Михал Михалыч и говорит: вы бы лучше посмотрели, что там у него в желудке. Интересно, чем же он питался, забравшись так далеко от берега. Канаки разрезал медвежий желудок. И знаете, что там в желудке у него оказалось? Ни в жисть не поверите. Капустная кочерыжка и три папиросных окурка.

–  То-то он к тебе, Саша, на камбуз приплелся перекусить, – заметил с ехидцей Щетинин.

Конечно, даже в светлое время встреча с белым медведем опасна, хотя и не столь страшна. Но столкнуться с хозяином Арктики нос к носу в полной темноте... Бррр!

И хотя никто уже давно не замечал в окрестностях лагеря не только медведей, но даже медвежьих следов, все испытывают тайный страх при выходах на аэродром, на исследовательские площадки и даже при посещении туалета.

Не случайно Никитин во время своего дежурства записал в вахтенный журнал: "Темнота вносит много неудобств. Наружные работы можно проводить только с освещением. Человек привыкает ко всему. И с этим неудобством можно смириться. Но вот с постоянной угрозой встречи с медведем никак не свыкнешься. И это отравляет все существование. В темноте очень легко можно столкнуться с медведем. Поэтому всегда приходится держать оружие наготове и все время оглядываться по сторонам".

Правда, получив привезенные мной кольты, многие приободрились, но уверенности в полной безопасности и они не принесли. Этому способствовала история, приключившаяся с ледоисследователями. Отправившись в поход на старое авиационное поле, чтобы измерить прирост льда, Гурий решил проверить мощь своего оружия. Установив на торосе бочку из-под масла и отмерив шагов тридцать, Яковлев тщательно прицелился и спустил курок. Но выстрела не последовало. Он судорожным движением перезарядил пистолет и снова нажал спуск. И снова никакого эффекта. Иван Петров последовал его примеру, но кольт снова не сработал.

Все объяснилось просто. Ледоисследователи не удалили смазку, и она застыла на сорокаградусном морозе, превратив кольт в холодное оружие. Пришлось вечером всех собрать в кают-компанию и, после мудрого изречения Комарова – "Техника в руках дикаря – кусок железа", каждый под моим надзором разобрал свой пистолет, тщательно промыл бензином, удалив остатки смазки.

Чувствуя себя виноватым в том, что не позаботился объяснить раньше о коварстве "смазки", я прочел целую лекцию о правилах хранения оружия. Поскольку принесенное с холода в теплую палатку оружие отпотевает и его детали покрываются капельками влаги, стоит его вытащить снова на холод, как влага замерзнет. В результате затвор не сработает. Поэтому пистолет надо оставлять в тамбуре палатки или держать на полу, где, как вы сами знаете, достаточно прохладно. Кроме того, хотя бы раз в неделю надо проверить пистолет, удалить снег и лед из ствола, а затвор прочистить палочкой. Если затвор замерз, надо сперва отогреть его и лишь после этого приступать к чистке.

Надо сказать, что после этого занятия все неукоснительно выполняли полученные предписания и вера в надежность пистолетов была восстановлена.

Наша вчерашняя медвежья полемика получила свое неожиданное продолжение. Перед обедом Дмитриев заглянул ко мне на камбуз.

–  Скажи, доктор, а медвежатина не опасна для здоровья?

–  С чего это ты заинтересовался этим вопросом? Вроде бы в наших запасах медвежье мясо не числится?

Саша смущенно помялся:

– Мы ведь того медведя схарчили. А Канаки из медвежьей печени такое жаркое изготовил – пальчики оближешь.

–  Ну ладно, выкладывай, – сказал я, сообразив, что это пиршество имело какие-то последствия.

–  Понимаешь, у некоторых ребят на следующий день начались неполадки с желудком. Кого понос пробрал, кого весь день тошнило. У Васи даже температура поднялась. А у меня через неделю вдруг стала кожа шелушиться. Мы, правда, эти неприятности от Сомова скрыли, думали, все они от испорченных консервов.

Я еще не успел ответить, как Костя Курко, захвативший конец Сашиного рассказа, добавил:

–  Это Санька чего-то наготовил. Меня тоже два дня желудок мучил.

Время было обеденное, и я воспользовался случаем попотчевать слушателей маленькой лекцией о вредности медвежьей печенки.

–  И я тоже после этого блюда два дня чувствовал себя прескверно, – сказал Петров, – голова прямо раскалывалась от боли, в туалет пришлось бегать семь раз на день и в желудке была такая тяжесть, словно я булыжник проглотил.

–  Да вы, братцы, просто отравились медвежьей печенью, – сказал я, мигом припомнив многочисленные упоминания об этой болезни в дневниках полярных путешественников.

–  Отравились? – недоверчиво спросил Ваня. – Вот уж никак не думал, что медвежья печень ядовита.

–  Именно отравились, – подтвердил я. – Об этой полярной хвори было известно еще в XVI веке. Но, пожалуй, первым ее симптомы довольно подробно описал Кент Кэн в 1853 году во время Второй Гринельской экспедиции. "Однажды из печени медвежонка я велел приготовить себе ужин и дорого поплатился за свою неосторожность: в тот же вечер я почувствовал тошноту и другие признаки отравления. Этот случай доказал, что общее мнение о ядовитости медвежьей печени – не пустой звук". А небезызвестный вам штурман Альбанов написал в своем дневнике: "Могу сказать по моему опыту, что печень белого медведя вредна. У всех сильно болит голова, так что можно подумать, что мы угорели и даже хуже. Кроме того, у меня во всем теле была сильная ломота, и у многих расстройство желудка". Врач полярной экспедиции на Землю Франца-Иосифа в 1884-1887 годах Кетлиц наблюдал те же явления у полярников, полакомившихся медвежьей печенкой. У тех, кто съел ее в большом количестве, была рвота и тошнота. Это состояние продолжалось 7-8 часов. Об отравлении печенью белого медведя упоминали Ю. Пайер, Д. Де-Лонг, Э. Норденшельд и многие другие знаменитые полярные путешественники.

–  Это за какие такие грехи природа наградила медведя ядовитой печенью? – поинтересовался Зяма Гудкович.

–  Так ведь не только медведя, и тюленя, и морского зайца, а также кита, моржа и даже акулы, – пояснил я, – причем, что интересно, у всех людей, поевших печенку, заболевание протекало примерно одинаково. Примерно через два-три часа появлялись тошнота и головная боль, рези в желудке, сердцебиение. К ним присоединялся озноб, чувство жара во всем теле, головокружение, светобоязнь, боли при движении глазных яблок, а у некоторых многократная рвота. Температура подскакивала до 39-40°. Все острые явления обычно стихали через 24-72 часа, но у всех заболевших начинала шелушиться кожа, которая порой отходила целыми пластами, начиная с лица, затем на туловище, на руках и ногах. А затем наступало полное выздоровление. Интересно, что тяжесть всех симптомов зависела от количества съеденной печенки.

Причина этого странного недуга долгое время оставалась загадкой для медиков. Правда, известный врач и полярный исследователь Бунге еще в 1901 году высказал предположение, что виновником ее является витамин А, который, по-видимому, содержится в большом количестве в медвежьей печени. Исследования, проведенные в последующие годы, подтвердили догадку Бунге. Оказалось, что только в одном ее грамме содержится до 20 тысяч международных единиц ретинола – витамина А.

–  Ну нам твои международные единицы ничего не говорят, – сказал Петров, – ты нам без науки объясни, сколько это будем грамм или миллиграмм.

–  Это примерно 6 миллиграмм витамина. А человеку для удовлетворения насущных потребностей в витамине А нужно всего-то 1-3,5 миллиграмма. Вот и получается, что, съев кусочек печени весом в 150-300 граммов, человек получит одномоментно гигантскую дозу витамина А, что, естественно, и ведет к отравлению. Вот так-то.

Глава VII ДНЕВНИК (продолжение)

4 декабря.

К счастью, цинга у нас не прописана и появиться у нее нет никаких шансов. Но другие хвори не обходят нас стороной. Большинство из них вызвано холодом и условиями работы. Сегодня Щетинин пришел с метеоплощадки (он там помогает Гудковичу) и сразу завалился на койку.

Смерил температуру – 39°. Курко немедленно призвал меня на помощь. Стоило мне заглянуть в Жорино горло, как стало ясно – фолликулярная ангина. Я развел кружку марганцовки и заставил полоскать горло каждые три часа. Жора человек крайне дисциплинированный, и я спокоен, что мои предписания он будет выполнять неукоснительно. Напичкав пациента таблетками стрептоцида и вколов ударную дозу пенициллина ему в ягодицу, я приказал ему лежать и не рыпаться и удалился восвояси, поставив перед уходом спиртовой компресс на шею.

Настроение у него мрачное, но, по-видимому, причина не столько в болезни, сколько в дополнительных заботах, которые он создал Курко, и особенно Зяме. Я утешил его тем, что будем подменять Гудковича во время метеосроков.

–  Может, доктор, мне все таблетки сразу принять? Быстрее поможет, – просипел он.

–  Точно поможет, – отозвался Курко, не отрывая пальцев от телеграфного ключа. – Только не тебе, а доктору. У него сразу станет на одного пациента меньше.

Любая болезнь неприятна. Но хвори здесь, на станции, всегда окрашены особенностями нашей жизни. Это и тревога за исход болезни, которая усугубляется постоянной темнотой и ожиданием "незапланированной" подвижки льдов, и чувство неловкости перед товарищами, которые вынуждены работать с двойной нагрузкой.

К моему удовлетворению, я уже сыскал к себе доверие как врач и стараюсь оправдать его, используя весь арсенал имеющихся у меня средств – от антибиотиков до анекдотов.

5 декабря.

Свободное время на камбузе я заполняю не только стихами и песнями. В нашей хотя и маленькой библиотеке немало книг, принадлежащих перу известных полярных путешестенников: Нансена, Амундсена, Пири{6}, Врангеля{7}, ДеЛонга{8} и других. Перелистывая страницы этих увлекательных книг, я нередко ловлю себя на мысли, что наши трудности, хотя и немалые, меркнут по сравнению с испытаниями, выпавшими на их долю, по сравнению с риском, порой смертельным, на который они шли во имя науки.

Ведь тогда не было ни радио, ни самолетов, ни современных средств навигации. Случись что и никто бы не смог поспешить им на помощь. Случись что – и они были обречены. Только изредка судьба оказывалась благосклонной к полярным путешественникам в лице "счастливого случая". Этот счастливый случай спас гибнувшую австро-венгерскую экспедицию Вайпрехта и Пайера. повстречавшую русскую шхуну "Николай" под начальством Федора Воронина. Это случай привел на Землю Франца-Иосифа американскую экспедицию Ф. Джексона{9}, где потеряв надежду на спасение, томились почти год отважные норвежцы Ф. Нансен и Я. Иогансен. Но сколько известных полярных исследователей нашли свою могилу среди арктических льдов – Д. Франклин{10}, Г. Седов{11}, В. Русанов{12}, Г. Брусилов{13}, Э. Толль{14}..., а сколько неизвестных. Они погибли от холода, голода и цинги.

Цинга. Я то и дело встречаю упоминание о ней на страницах книг полярных исследователей и первопроходцев. И порой у меня закрадывается мысль: а не угрожает ли и нам эта страшная полярная хворь? Конечно, я понимаю, что опасения мои совершенно беспочвенны. Ведь ее единственная причина – отсутствие в пище витамина С. Но чем-чем, а витаминами мы обеспечены сверх меры – и в таблетках, и в экстрактах, и в драже. Да и свежих продуктов – мяса, рыбы у нас пока достаточно.

Но сегодня, лежа в спальном мешке, я раскрыл книгу Ламартиньера{15} «Путешествия в северные страны» и, как назло, сразу же натолкнулся на описание цинги, поразившей ее автора: "Распухло горло и сильно повысилась температура. Десны мои распухли и из них обильно сочилась кровь. Зубы расшатались, и мне казалось, что они сейчас выпадут, а это мешало мне есть что-нибудь твердое.

Тело мое ослабло и сделалась изнурительная лихорадка, дыхание стало отрывистым, а изо рта шел дурной запах, и при этом чувствовалась сильная жажда".

Глаза мои стали слипаться, и я, не дочитав книгу, положил ее на ящик рядом с койкой. Уже засыпая, я заметил, что Дмитриев схватил "Путешествия" и уволок их за занавеску.

Поутру, прорубив прорубь в ведре, я поплескался ледяной водой, нагрел чайник и, усевшись перед зеркальцем, принялся скоблить отросшую щетину. Я уже выбрил одну щеку, когда на пороге палатки появился Саша. Вид у него был хмурый и даже немного испуганный.

–  Ты это чего, Санек?

–  Заболел я, – сказал он мрачно. – Наверное, цинга.

–  С чего это ты взял?

– Зубы шатаются, десны посинели и температура поднялась. Точно цинга.

Зная его мнительность, я приказал открыть рот пошире и посветил фонариком. Десны были нормального розового цвета, лишь кое-где виднелись синеватые пятнышки. Я потер их пальцем, и они тут же исчезли. В заключение осмотра я подергал пару передних зубов. Они сидели как влитые.

–  Ну что, убедился? – сказал Саша. – Самая что ни на есть цинга.

–  Слушай, Саня, выбрось ты эту дурь из головы. У тебя цинги и в помине нет.

–  А зубы? Они же шатаются.

–  Да твоими зубами можно железо грызть. Это они у тебя с перепугу зашатались.

–  А от чего десны синие?

–  От черничного киселя. Я его вчера на завтрак приготовил. Прополощи рот, и вся синева исчезнет, – сказал, я едва удерживаясь, чтобы не рассмеяться.

–  А температура? – не унимался он.

–  Да не морочь ты голову. У тебя температура ниже ноля.

–  Скажи честно, ты прочитал книгу, что я оставил перед сном?

–  Прочитал, – смущенно сказал Дмитриев.

–  Вот тебе и причина твоей так называемой цинги.

Вот она, великая сила воздействия печатного слова. Но слова словами, а профилактика цинги была необходима и я ежедневно выдавал каждому по два желтых шарика поливитаминов и по две таблетки аскорбиновой кислоты. Этого количества за глаза хватало, чтобы не допустить коварную болезнь на станцию. Но это лишь в том случае, если мои подопечные будут следовать моим предписаниям. Однако на первых порах дело продвигалось с трудом. К витаминам почему-то многие испытывали неприязнь.

Комаров всегда старался незаметно спрятать таблетки в карман, чтобы выкинуть при первом удобном случае. Саша Дмитриев опасался, что таблетки подействуют на его "мужскую силу". Щетинин – из-за нелюбви к любым медикаментам. Моя попытка выдавать витамины в компоте тоже потерпела неудачу. Они не растворялись, оседая на дно кружки, и я обнаруживал их при мытье посуды. Наконец я обозлился и пообещал пожаловаться Сомову.

–  Да что ты кипятишься? – примирительно сказал Комаров. – Я уже сколько лет работаю в Арктике и всегда обходился без всяких витаминов. И видишь – здоров. Ко мне никакая цинга не прилипает.

–  Вечно ты, Комар, шумишь, – сказал Курко. – Цинга – это ведь не радикулит. Не будешь глотать витамины – и прилипнет.

–  Так ведь у нас навалом свежего мяса, картошки, всякие там сухие овощи. Зачем нам еще витамины?

–  Ну чего вы зря спорите, – примирительно сказал Никитин. – Сказано принимать витамины – значит надо выполнять указания доктора. Это, Комар, тебе не с железками возиться. А ты бы, Виталий, взял да и просветил нас по этому поводу.

Поскольку время было обеденное и все собрались за столом, я решил воспользоваться случаем и прочитать импровизированную лекцию о цинге, ее опасности и причинах возникновения.

–  Цинга, – начал я – или иначе скорбут, что на древне-датском языке обозначает болезнь рта и желудка, известна с незапамятных времен. Еще в одиннадцатом веке она косила крестоносцев Людовика Одиннадцатого. А в период Великих географических открытий стала бичом мореплавателей. Она свирепствовала среди экипажей каравелл Колумба и Васко де Гама. От цинги страдали участники полярных экспедиций, моряки и китобои. Ее жертвами становились тысячи коренных обитателей Крайнего Севера. Но никто не знал, чем вызвано это заболевание, от которого начинали распухать и кровоточить десна, терялись силы, а тело покрывалось черными пятнами, и как справиться с этим таинственным врагом.

Среди врачей и путешественников в прошлом царило мнение, что цинга возникает из-за долгого действия холода и сырости, недостатка движений и плохого настроения. Некоторые полагали, что она столь же заразна, как чума и оспа. Джордж Де Лонг, капитан полярной экспедиции на судне "Жанетта", был убежден, что причина цинги таится в талой воде, которую используют для питья арктические путешественники. Он даже приказал смастерить специальный перегонный куб, с помощью которого получал пресную воду из морской. "Если нам посчастливится вернуться, избежав случаев цинги, я припишу это исключительно чистой воде, которую мы пьем", – записал он в своем дневнике. Ближе всех к истине оказался русский морской врач А. Бахерах, автор трактата "Практические рассуждения  о  цинготной  болезни".  "Цинга  сама  по  себе  никак  не прилипчива, – писал он, – и появляется лишь тогда, когда пища бывает употребляема долгое время без всяких трав или произрастаний, без капусты, различных кореньев, репы и земляных яблок".

К началу XIX века английские морские медики установили, что цинги среди членов экипажей Королевского флота можно избежать, если регулярно кормить моряков свежими овощами, фруктами или выжатым из них соком.

В 1803 году по совету английского морского хирурга Джеймса Линда морякам стали выдавать в качестве лечебного эликсира от цинги лимонный сок. Эффект этого средства превзошел все ожидания. Однако истинная причина цинги по-прежнему оставалась неизвестной. Правда, в 1880 году русский физиолог Н. И. Лунин в своей диссертации "О значении неорганических солей для питания животных" доказал, что организму помимо белков, жиров, углеводов и минеральных солей крайне необходимы какие-то особые вещества, неизвестные ученым. Тридцать лет спустя польский биохимик Функ, изучая причины неврита голубей, выделил из отрубей неизвестное вещество, излечивавшее птиц от этого тяжелого заболевания. Поскольку в состав его входили амины – соединения, образующиеся при замещении атомов водорода в аммиаке углеводородными группами, – Функ решил назвать его амином жизни – витамином (vita по-латыни значит жизнь. – В. В.).

Вскоре ученые обнаружили, что причиной скорбута, или цинги, является отсутствие особого витамина, названного по предложению французского профессора Дремманда витамином С, а несколько лет спустя венгерский химик Сцент-Дьорди выделил его в чистом виде из листьев капусты и нарек аскорбиновой кислотой, т. е. кислотой против скорбута. В 1933-1934 годах была не только установлена химическая структура аскорбиновой кислоты, но найден путь ее искусственного синтеза. Семейство витаминов быстро пополнялось. Оказалось, что отсутствие их в пище являлось причиной многих недугов.

Я обвел глазами своих слушателей, опасаясь, что мой шибко научный доклад вгонит их в сон. Но, увидев внимательные лица, решил продолжать, хотя на всякий случай спросил – может, хватит.

–  Давай, док, давай дальше, – подбодрил меня Гурий, – видишь, даже Комар перестал возится со своей втулкой.

Воодушевленный доброжелательством аудитории, я принялся рассказывать, какую важную роль играет витамин С в организме человека, как он участвует в процессах окисления и восстановления, как регулирует деятельность многих органов.

–  К сожалению, – продолжал я, – природа зло подшутила над человеком (кстати, и над морской свинкой тоже), лишив его организм способности производить это столь необходимое вещество. Вот почему его приходится вводить с пищей – с зеленью, свежими овощами, фруктами, свежим мясом, рыбой. В 100 граммах петрушки, хрена, зеленого лука содержится до 150 миллиграммов аскорбинки, почти суточная норма.

Королем отечественных витаминоносителей по праву можно считать шиповник. В 100 граммах сухого шиповника содержится 1500 миллиграммов витамина С.

–  Ты, доктор, про сырой картофель забыл упомянуть, – сказал Гурий. – Помнишь, у Лондона в рассказе "Ошибка Господа Бога" его герои Смок и Малыш целое поселение спасли от цинги с помощью сырой картошки.

–  Не знаю уж, кто нашему любимому Лондону внушил мысль о столь чудодейственном свойстве сырого картофеля. Но могу тебя уверить, что оно слишком преувеличено. В картофеле, естественно в сыром, так как в вареном аскорбиновой кислоты может вообще не быть – она разрушается при кипячении, всего 10-15 миллиграммов в 100 граммах.

–  А чем же он должен был лечить этих бедолаг?

–  Настоем из хвои. В ней аскорбинки – навалом. В иглах ели, например, 300-400 миллиграммов, сосны сибирской – 100-350 миллиграммов, в лиственнице – 300-500. А содержание витамина в хвое пихты достигает целых 900 миллиграммов.

–  А как насчет ложечной травы? Ее в Арктике очень уважают. Считают отличным противоцинготным средством, – спросил Никитин.

–  Это которая хрен арктический? Отличное средство. Впрочем, в тундре можно отыскать много подобных растений – дудник, дикий щавель, например.

–  А скажи, док, сколько же нужно витамина С принимать, чтобы не заболеть цингой? – спросил Щетинин.

–  В обычных условиях достаточно 70 миллиграммов. А вот в Арктике этого недостаточно. Специалисты считают, что норму аскорбинки следует для надежности увеличить в два-три раза. Потому я потчую вас ежедневно столь нелюбимыми Комаром поливитаминами. Нравится не нравится, а без них с цингой не справиться.

–  Смотрите, наш доктор даже стихами заговорил, – съязвил Миляев.

6 декабря.

Наша палатка так глубоко погрузилась в снежный сугроб, что попасть в нее можно, лишь преодолев длинный узкий лаз. С научной, но и с практической целью я укрепил в центре палатки длинный шест и через каждые 25 сантиметров подвесил к нему термометры. Температурный режим в палатке был весьма своеобразен. У пола всегда хозяйничал мороз и температура не поднималась выше -15°. В полуметре от пола градусник показывал от -5° до -10°, в зависимости от количества горящих приборов, в полутора метрах столбик ртути твердо держался на нуле и лишь у потолка в дни великого обогрева температура повышалась до +10°.

В ночное время, когда газ выключался по причине безопасности (и экономии), мороз становился полным хозяином палатки. Хотя наши меховые кукули с вкладышами из якобы гагачьего пуха надежно защищали наши бренные тела от холода, но поутру, когда надо было покидать уютное гнездышко, я каждый раз вспоминал слова Ф. Нансена: "К холоду нельзя привыкнуть, его можно только терпеть".

Особе место в палатке занимал Сашин закуток, с его пестренькой ситцевой занавеской. Всем прибывавшим ранее на станцию он представлялся как гидролог. Но это было вроде бы как псевдоним у писателя. Дмитриев – шифровальщик – личность весьма ответственная на нашей совершенно секретной станции, ибо без него ни единая фраза, ни единое слово не уйдет в эфир, а без его помощи любое сообщение с Большой земли останется вещью в себе. Каждые четыре часа он забирается в свое убежище, тщательно задергивает занавеску и, раскрыв толстую шифровальную книгу, превращает каждую радиограмму в длинные столбики таинственных цифр. Как только из его закутка раздается перестук старенькой пишущей машинки, мы с Зямой ощущаем себя эдакими разведчиками, притаившимися во вражеском тылу. Обычно на деятелей столь почтенной организации, представителем которой он является, специальность накладывает особый отпечаток на их характер и манеру поведения. Зачастую они малоразговорчивы и держатся несколько свысока с окружающими, причисляя себя к касте особо доверенных, посвященных в высокие государственные тайны лиц.

К моему удивлению и удовольствию, Саша ничем не напоминает деятелей секретной службы: он весельчак, говорун, общителен и... ужасно мнителен.