Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

Когда собрание подошло к концу, слово попросил Миша Комаров.

–  Михал Михалыч, хочу доложить, что ремонт автомобиля на днях закончу. Все будет в ажуре. Так что транспорт на случай переезда на другую льдину у нас будет.

Действительно, Комаров проявил чудеса находчивости и изобретательности. Он ремонтировал старые детали, вытачивал новые. Перебрал по винтикам весь двигатель. Я невольно вспомнил ту далекую беседу с Сомовым и не мог с ним не согласиться, что самоотверженная работа Михаила Семеновича полностью искупала недостатки его характера.

Мы вышли из кают-компании и окунулись в круговерть пурги. Она бушевала без отдыха почти трое суток и вдруг стихла, словно кто-то закрыл заслонку на гигантской аэродинамической трубе, придуманной природой.

– Теперь жди торошения, – уверенно заявил Яковлев. И, увы, он не ошибся. В ночь на тринадцатое заговорил лед. Сначала это были странные шорохи, потрескивания, но к утру они перешли в непрекращающийся гул. Сомов приказал выходить на вахту по двое, чтобы при первых признаках серьезной опасности успеть подать сигнал тревоги.

Аварийные рюкзаки, набитые двухнедельным запасом продовольствия и самым необходимым снаряжением, давно уже вынесены из палаток и лежат на самом видном месте на ящиках у входа.

Ну и февраль. Кажется, еще ни в одном месяце на нас не обрушивалось столько неприятностей. Пурги, торошения, трещины, морозы – чего только не было в феврале! Хорошо еще, что в нем всего 28 дней.

Ужин давно закончился, но все продолжали сидеть за столом, неторопливо прихлебывая чаек, который всегда водился на камбузе без ограничений и в любое время. Но беседа как-то не клеилась. То ли все переутомились и перенервничали за последние дни, то ли внимание наше то и дело отвлекало скрежетание и уханье льда, сопровождавшееся несильными, но вполне ощутимыми толчками.

–  А знаете, братцы, – сказал вдруг Гурий Яковлевич, привычным жестом протирая очки на удивление чистым платком. – Сегодня в некотором роде юбилей. 17 лет назад, 13 февраля 1934 года, в этих краях день в день затонул "Челюскин".

–  Это как же в наших? Он же недалеко утонул с Чукоткой, – возразил всегда готовый поспорить Дмитриев.

–  Конечно, не совсем в наших. Но если брать в мировом масштабе – то недалеко, – примирительно сказал Макар Макарыч.

–  Вот порадовал, – ухмыльнулся Миляев. – Глядишь, по закону парности случаев и с нами чего-нибудь приключится.

–  Типун тебе на язык, – буркнул Костя Курко и, нахлобучив свой малахай, поднялся из-за стола.

"Челюскин". Кто из нас не помнил трагедию этого корабля, превратившуюся в апофеоз человеческой стойкости, мужества и героизма. В 1932 году впервые в истории освоения Арктики ледокольный пароход "Сибиряков" в одну навигацию прошел с запада на восток от Карского моря до Берингова пролива. Чтобы закрепить этот навигационный успех, в 1933 году было решено повторить сквозной поход по трассе Северного морского пути. Для этой цели был избран большой грузовой пароход "Челюскин", изготовленный в Дании по специальному заказу и только что сошедший со стапелей.

10 августа корабль покинул Мурманск, а к середине сентября уже находился в районе острова Врангеля. Но самый тяжелый участок пути только начинался. Восточно-Сибирское и Чукотское моря были забиты льдом, и каждая миля давалась с трудом. Начальник экспедиции радировал: "Экспедиционное судно "Челюскин" с 22 сентября находится в тяжелых неподвижных льдах... Лед мощностью в среднем в шесть метров плотно сжат".

В конце октября корабль вмерз в огромную льдину и вместе с ней стал петлями дрейфовать, постепенно приближаясь к Берингову проливу. До чистой воды оставалось какие-то три мили, как вдруг ветер переменился, и "Челюскин" вынесло из Берингова пролива на север. С каждым днем ледовая обстановка все осложнялась. Одно из сжатий в конце ноября было настолько сильным, что на льдину на всякий случай выгрузили запасы продовольствия. Однако на этот раз обошлось. В начале февраля у вмерзшего в лед судна наторосило восьмиметровый вал. Наступило тринадцатое. Запуржило. Семибалльный ветер с тридцатиградусным морозом заставляли людей прятаться в укрытия. В полдень торосы, образовавшиеся с левого борта, начали наступать. Стальные листы обшивки вспучивались, выгибались наружу. Еще один натиск, и льдины вспороли борт от носового трюма до машинного отделения. В сорокапятиметровую пробоину хлынула вода. Корабль зарылся носом в воду, высоко над льдинами задрав корму. Раздался ужасающий треск. К небу взметнулось бурое облако снега, смешанного с угольной пылью, и наступила тишина. Там, где только что возвышался красавец корабль, медленно кружились глыбы грязного льда, бревна, ящики.

14 февраля в эфир ушла первая радиограмма из ледового лагеря. "13 февраля в 15 часов 30 минут в 155 милях от мыса Северного и в 144 милях от мыса Уэлен "Челюскин" затонул, раздавленный сжатием льдов..." На дрейфующей льдине, на 68°16' северной широты, 172°51' западной долготы остались 104 человека, в том числе 10 женщин и двое детей. Началась героическая Челюскинская эпопея. На помощь полярникам, терпящим бедствие, пришла вся страна. 13 апреля операция по спасению челюскинцев была успешно завершена. В ознаменование подвига, совершенного полярными летчиками, было установлено звание Герой Советского Союза. И первыми, кому ЦИК СССР присвоил это почетное звание за беспримерную героическую работу по спасению челюскинцев, были А. В. Ляпидевский, С. А. Леваневский, В. С. Молоков, Н. П. Каманин, М. Т. Слепнев, М. В. Водопьянов и И. В. Доронин.

История гибели "Челюскина", стойкость его экипажа, оказавшегося на дрейфующей льдине, и героизм летчиков, осуществивших их спасение, вызвали шквал восторга во всем цивилизованном мире. "Что вы за страна, – писал Бернард Шоу, – полярную трагедию вы превратили в национальное торжество".

Глава XIX ВЕЛИКОЕ ТОРОШЕНИЕ

Всю ночь на 14 февраля мы не спали. Льдину то и дело встряхивало. Она вздрагивала от ударов, поскрипывала, как старый деревянный дом, но пока еще держалась. Трещины, которые образовались десять дней назад и вели себя вполне мирно, сегодня задышали. Они то расходились, то снова сходились, и тогда вдоль их краев возникали невысокие грядки торосов, шевелившихся и похрустывавших.

Порой казалось, что торосит совсем рядом, и тогда дежурный выпускал несколько ракет, тщетно пытаясь разглядеть за короткие секунды их горения, что там происходит.

Наконец забрезжил рассвет, окрасив все вокруг – сугробы, торосы, палатки – в унылый, пепельно-серый цвет, придававший еще большую мрачность происходящему.

Часы показывали восемь, когда льдину потряс сильный удар, от которого закачались лампочки, а со стеллажа на пол вывалились несколько тарелок. Палатки мгновенно опустели, и их встревоженные жители столпились в центре лагеря, напряженно вглядываясь в густой туман, появившийся невесть откуда. Что скрывается там, за его непроницаемой пеленой?

–  И откуда столько тумана натащило? – удивленный столь необычным для нас явлением, сказал Дмитриев.

–  Чертовски дурной признак, – пробормотал, покачав головой, Яковлев. – Наверное, неподалеку образовалась большая полынья. Вот она и парит.

–  Может, сходить разведать, что там творится? – сказал Курко. – Мы с Иваном мигом управимся, одна нога здесь, другая там. Как, Михал Михалыч? – И, не дожидаясь ответа, Костя шагнул в серую густую мглу. За ним последовал Петров.

–  Вернитесь! Немедленно вернитесь! – крикнул Сомов, но обоих уже поглотил туман.

–  Вот чертушки, – возмутился Никитин. – Ну чего они на рожон лезут? Подождали бы немного. Скоро рассветет, и тогда разберемся, что к чему.

–  Вроде бы жмет с востока, – сказал Яковлев, вслушиваясь в громыхание льда. – Похоже, дело серьезное. Только бы наша льдина выдержала.

–  Должна выдержать, – уверенно сказал Сомов, – все-таки трехметровый пак. Окружающие поля много тоньше, и они должны служить хорошим буфером при подвижках.

Понемногу туман стал рассеиваться. Стали хорошо различимы дальние палатки, а за ними черные фигурки Курко и Петрова, удалявшиеся от лагеря. Они были в сотне метров от нас, как вдруг ледяное поле за их спиной треснуло с пушечным грохотом. Обломки поля разошлись на несколько метров, а затем поползли друг на друга с лязгом и скрежетом. За несколько минут образовалась высокая гряда торосов. Наши лихие разведчики бросились бежать назад к лагерю, а мы, затаив дыхание, следили, как они карабкаются через шевелящиеся льдины. Ведь стоит сделать один неверный шаг – и их раздавит многотонными громадами. Лед наступал. Огромные ледяные глыбы наползали одна на другую, обрушивались вниз и снова громоздились. Будто адская мясорубка перемалывала трехметровый пак, и наша надежная льдина метр за метром исчезала в ее прожорливой пасти. Маленькая брезентовая палатка гляциологов затрепетала на верхушке голубовато-белой скалы и, перевернувшись, исчезла в ледяном хаосе. Вал торосов поднимался все выше и выше. Вот он достиг уже шести, восьми метров. Лед впереди него, не выдержав, трескался, ломался и под тяжестью глыб, давивших сверху, уходил под воду. Шум стоял такой, что приходилось кричать друг другу. Снова грохнуло, и метрах в двадцати перед наступавшим валом возник новый. Он стал расти на глазах. Льдины скрипели, охали, налезая друг на друга. Когда высота его достигла 7-8 метров, поле, не выдержав тяжести, снова раскололось с оглушительным треском, метрах в пятидесяти от фюзеляжа образовался третий ледяной хребет и с угрожающим рокотом покатил на лагерь. Он, словно лавина белых танков, продвигался вперед, сокрушая все на своем пути. Тем временем северное крыло вала неумолимо приближалось к радиостанции. Палатку то и дело встряхивало от толчков. С жалобным звоном посыпались со стола миски. Из перевернувшегося ведра выплеснулась вода, залив пол. Щетинин, стоя у отброшенной кверху дверцы, с тревогой следил за приближающимся валом.

– Давай, Костя, давай, – поторапливал он Курко. Но тот словно оглох. Приникнув к рации, он побелевшими от напряжения пальцами сжимал телеграфный ключ, впившись глазами в стрелку часов. До чего же медленно ползет эта проклятая стрелка. Наконец из приемника раздалось долгожданное ти-ти-ти, и Курко лихорадочно застучал ключом, открытым текстом сообщая о надвигающейся катастрофе: "Сильным сжатием базовая льдина дрейфующей станции уничтожена тчк На лагерь наступают три вала торосов тчк Пытаемся перебраться на соседнее поле тчк Все здоровы тчк Сомов тчк Связь кончаю тчк Торосы подошли к станции тчк Находитесь непрерывно на связи". Наверное, точно так, не бросая ключа до последней минуты, посылали свои последние сообщения наши подпольщики-радисты, обнаруженные вражеской разведкой. Закончив передачу, Костя выключил станцию. Торопливо отсоединив кабели, он вместе со Щетининым вытащил из палатки рацию и бережно опустил на приготовленные нарты. За ней последовали аккумуляторы, аварийный передатчик и спальные мешки, зарядное устройство и движок. Радисты взялись было за постромки, и вдруг Курко заорал: "Антенна! Антенну забыли!" – и, бросив веревки на снег, кинулся навстречу наступающему валу, на пути которого сиротливо торчала спичечка радиомачты. За ним последовал Щетинин. Сбросив рукавицы, обдирая руки о торчащие стальные жилы растяжек, они принялись распутывать намертво затянутые, обледеневшие узлы. А ледяные глыбы, скатывающиеся с гребня вала, уже падали рядом с ними.

–  Пора тикать. Черт с ней, с мачтой. Придумаем что-нибудь, – в сердцах сплюнул он.

Неожиданно из клубов морозного тумана вынырнула фигура Комарова, размахивающего топором.

–  Держитесь, хлопцы. Сейчас я вам подмогну. Несколькими точными ударами он перерубил стальные жилы растяжек. Одну за другой. Упавшую мачту уложили поверх груза на нарты и поволокли их прочь, напрягая силы, от наступающего льда. Через несколько минут на месте, где стояла радиомачта, уже бурлила ледяная каша.

И вдруг я вспомнил, что забыл захватить чайник.

–  Чайник, чайник остался на камбузе, – крикнул я и, перепрыгнув через трещину, края которой снова сошлись, пустился бежать к фюзеляжу.

–  Куда?! Назад! – закричал Никитин. – Немедленно вернитесь!

Я влетел в раскрытую дверцу камбуза и стал торопливо в полной темноте нащупывать стоявший где-то под столом чайник. Это были ужасные секунды. Дюралевый корпус фюзеляжа содрогался от толчков, вибрировал, и грохот в нем стоял такой, словно сотня молотков колотили по нему со всех сторон. Никогда в жизни я не испытывал такого страха. Мне казалось, что лед сейчас разверзнется и поглотит фюзеляж вместе со мною. Наконец я нащупал в темноте злосчастный чайник и, прихватив заодно кастрюлю и мешок с продуктами, оставленными с вечера, пулей вылетел наружу.

–  Ну и псих, – сказал Курко, когда я, тяжело отдуваясь, появился рядом с нартами. Сомов не произнес ни слова в упрек, только осуждающе покачал головой.

К 10 часам утра от всего огромного ледяного поля, столь надежно служившего нам почти десять месяцев, остался на западном конце лишь жалкий клочок метров 50 в поперечнике. Туда и поволокли нарты с аварийным запасом, банками с пятнадцатисуточным запасом продовольствия, газовый баллон, плитку, столь предусмотрительно подготовленные нами за несколько дней до катастрофы. На вторые нарты с документами, журналами наблюдений, упакованными в прорезиненные мешки, погрузили миляевский магнитометр и хронометры.

Тем временем Никитин, Петров и Яковлев выковыряли из ледяного фундамента гидрологическую палатку и, быстро разобрав, поволокли через трещины. Только тогда, когда все самое необходимое оказалось в безопасном месте, мы остановились, чтобы перевести дух. Вот когда мы по-настоящему оценили мудрость и предусмотрительность Сомова, настоявшего на разработке детального плана эвакуации станции в случае неожиданных коллизий. Сегодня, в час беды, каждый из нас точно знал, что и как надо делать. Это уберегло нас от многих потерь и, главное, от паники, неизбежно возникающей при катастрофах.

Впрочем, и сейчас перебравшись через трещину, мы не могли чувствовать себя в безопасности. Уцелевший кусок льдины был слишком мал, и, кроме того, если он тоже треснет, неясно было, куда драпать дальше. Ледяные валы продолжали наступать, сжимая лагерь смертельным полукольцом. Несколько обнадеживало, что скорость их значительно замедлилась, а дальше к западу обнаружился еще один кусок неповрежденного поля.

А торошение все продолжалось. Казалось, еще немного, и лагерь будет погребен под ледяными грудами. И вдруг!!! Словно кто-то могущественный взмахнул волшебной палочкой, и все замерло. Остановились грозные валы, сомкнулись трещины и наступила тишина, ошеломляющая своей неожиданностью. Этот переход от грохочущей круговерти к полному покою был столь неожиданным и разительным, что все застыли, не веря происходящему, и лишь поглядывали друг на друга, растерянно улыбаясь.

–  Уф, кажется, пронесло, – сказал Петров, вытирая пот, стекавший со лба.

–  Да, хотелось бы надеяться, что подвижки прекратились окончательно.

–  Как думаешь, Гурий Николаевич? – спросил Никитин, жадно затягиваясь сигаретой.

–  Кто его знает, – сказал осторожно Яковлев, с таким видом, словно он лично был ответствен за случившееся. – Похоже, что лед временно выдохся. Но все может запросто повториться.

Пока радисты с помощью Дмитриева и Гудковича ставили палатку, укрепляли антенну, разворачивали радиостанцию, мы, воспользовавшись затишьем, вернулись в лагерь. Мрачное зрелище предстало перед нашими глазами. Самый опасный из валов замер, насупившись зубьями торосов, местами голубых, местами черновато-бурых, словно вымазанных глиной, остановившись буквально у порога кают-компании. Всюду валялись брошенные второпях разбитые ящики, рассыпанные консервные банки, старое обмундирование, опрокинутые баллоны. Палатки с разрушенными тамбурами, обвалившейся снежной обкладкой выглядели как после землетрясения.

Ужинать решили в кают-компании. Холодно и мрачно. Бак с водой упал с плитки от сильного толчка, и пол покрылся коркой льда. Электричества нет, и в кают-компании царит кромешный мрак. Вместе с Зямой мы решили навести хоть какой-нибудь порядок. Подвесив к тросику две "летучие мыши", мы при их скудном свете скололи лед, поставили на ножки перевернувшиеся скамьи и стол, расставили миски, вскрыли десяток банок консервов, распечатали пачки галет. К приходу товарищей я успел вскипятить чайник, и все расселись за столом, не снимая курток, перебрасываясь короткими фразами.

Глава XX ДНЕВНИК (продолжение)

14 февраля.

Все палатки остались в лагере. Они так вмерзли в лед, что вызволить их из плена у нас просто нет сил. Пока мы воспользовались единственной палаткой, хранившейся на аварийных нартах. Набившись в нее, как сельди в бочке, мы расстелили мешки прямо на полу, застелив его в несколько слоев оленьими шкурами. И разлеглись не раздеваясь при тусклом свете "летучей мыши", подвешенной под потолок. За тонкой сеткой палатки бушевала пурга, и мы напряженно прислушивались, пытаясь уловить сквозь ее завывание грозные звуки начинающегося торошения. Но, к счастью, лед молчал, и очередной вахтенный, нырнув в снежную круговерть, возвращался весь облепленный снегом, извещая нас, что "пока все спокойно". Пока.

Обстановка удручающая. Но мы уже пришли в себя, и сейчас, когда непосредственная угроза гибели станции миновала (временно), мы не только оклемались, но уже с юмором вспоминаем свои "подвиги".

–  Ну братцы, и перетрухал же я сегодня, – сказал, ухмыляясь, Ваня Петров. – Только мы с Костей отыскали завалящую бочку с бензином, вдруг как грохнет, льдина треснула и края ее полезли друг на друга. Мы ахнуть не успели, как перед нами целая гора выросла. Мы туда-сюда, куда ни ткнемся, вокруг глыбы трещат, шевелятся. Сунулись было в одно место, где показалось, проход образовался, а его тут же завалило. Решили, была не была – будем перебираться. Не оставаться же вдали от лагеря, еще унесет. И полезли. К счастью, все обошлось.

–  Я тоже, сказать честно, натерпелся сегодня страху. И угораздило меня сунуться в фюзеляж за чайником, будто он последний. Все вокруг грохочет, трясется. Конец света. Мечусь в кромешном мраке. Еле нащупал этот проклятый чайник. Выбрался  на  свет божий  и  только  тогда  стало  по-настоящему страшно.

–  Я тоже здорово напугался, когда меня здоровенная глыба чуть с ног не сбила. Ну, думаю, хана тебе пришла, Курко. Думать-то думаю, а руки свое дело делают, – сказал Костя, разглядывая свои руки, покрытые глубокими, чуть подсохшими царапинами. – Вроде бы пора драпать, а совесть не позволяет мачту бросить. Ведь без нее на аварийном передатчике ни с кем связаться не сумеешь. Жора тоже говорит, пора драпать, а сам чуть ли не зубами трос распутывает. Хорошо, Комар подоспел.

И действительно, в те страшные часы мы позабыли об опасностях, кидались в самое пекло, рискуя провалиться в трещину или попасть под ледопад.

Вечером Щетинин принял радиограмму из Москвы: "Повседневно следим за вашей работой, представляющей огромную, необыкновенную ценность. Уверены, что ваш отважный коллектив зимовки с честью преодолеет все трудности и выполнит задание правительства".

15 февраля.

–  Михал Михалыч, – сказал, зябко поеживаясь, Яковлев, – может, все же рискнем и переночуем в старом лагере? Вроде бы лед утихомирился. А то какой здесь отдых – одно мученье, хоть, как говорят, в тесноте, да не в обиде.

–  Вы, Гурий Николаевич, бросьте анархию разводить, – сердито отозвался Сомов. – Ладно торошение. От него мы сумеем убежать. Я боюсь, не ровен час расползется льдина на куски, разнесет их в разные стороны, и будем мы тогда аукаться, отрезанные друг от друга.

–  Да, пожалуй, вы правы, Михал Михалыч, – нехотя согласился Яковлев.

Еще одна тревожная ночь на новом месте. – Под утро палатку резко тряхнуло. Петров, стоявший на вахте, выскочил наружу. Вскоре он вернулся, весь запорошенный снегом.

–  Михал Михалыч, – сказал он, протирая очки, – на севере началось торошение.

Мы повыскакивали из мешков. Сквозь пелену мятущегося снега в серой рассветной мгле на севере, словно белые призраки, возникали гряды торосов. Они росли на глазах, надвигаясь на наше убежище с неумолимостью рока. А на западе, метрах в ста от палатки, клубились, словно дым лесного пожара, буро-черные испарения над огромным разводьем.

–  Быстро собирайте вещи, уходим обратно в лагерь, – скомандовал Сомов.

Мы мигом погрузили на нарты палатку и поволокли их в старый лагерь. Там, к счастью, царило спокойствие. Валы замерли в грозной неподвижности. Мы собрались в кают-компании, развели паяльные лампы, зажгли фонари и принялись наводить порядок. А я тем временем, поставил на газовую плитку чайники, благо и она и баллон оказались в целости и сохранности, наготовил бутербродов. Все молча жевали подмороженный хлеб с застывшим беконом, прихлебывая горячий чай.

–  Ну что приуныли, друзья, – раздался голос Сомова, – вспомните, что говорил Нансен. Трудное – это то, что может быть сделано немедленно; невозможное требует немного более времени. Так вот трудное мы уже преодолели, а невозможное наверняка преодолеем. Так что выше голову.

Постепенно еда и горячий чай сделали свое дело. Все повеселели и принялись обсуждать наши перспективы. Было решено, как только закончится пурга, немедля начинать поиск подходящей льдины для перебазирования лагеря.

Однако рассиживались мы недолго. Первым поднялся Миляев.

–  Вы, ребята, чаевничайте, а я пойду погляжу, как там торошение повлияло на силы земного магнетизма, да и в магнитном павильоне порядок надобно навести.

–  Нам, пожалуй, тоже пора, – сказал Яковлев, застегивая куртку на все пуговицы. – Пошли, Ванечка, трещины промерим, а заодно структуру льда поглядим.

–  А у меня метеосрок подоспел, – сказал Гудкович, нахлобучивая шапку.

–  Пойдем, Саня, к машине, – сказал Комаров, – надо бы из снега вызволить. Там такой сугроб навалило, что мне одному не справиться.

За ними ушли Сомов с Никитиным разбираться со своим гидрологическим хозяйством, а я отправился на склад, за продуктами. Притащив на камбуз все необходимое, я, то и дело опасливо поглядывая на восьмиметровую громаду вала, нависшего над фюзеляжем, заполнил бак снегом, водрузил его на плитку и принялся наводить порядок в кают-компании. Работа шла споро. Под ударами пешни толстый слой льда, покрывавшего пол, вскоре превратился в груду зеленых осколков. Покончив с ледяным "паркетом", я принялся палкой выколачивать брезент полога, очищая его от инея. Кают-компания заполнилась снежной пылью. Она набивалась в рот, в уши, лезла за воротник и, мгновенно тая, превращалась в холодные струйки, стекавшие по спине. Наконец, работа была благополучно завершена, и я уселся на скамью, распрямив занемевшую поясницу.

–  Теперь, пожалуй, можно и чайком побаловаться, – сказал я вслух и, отодвинув бак, поставил на газ чайник. Хлопнула дверца, и между полотнищами полога просунулась заиндевелая физиономия Гудковича.

–  Шел по улице малютка, посинел и весь дрожал, – продекламировал он осипшим голосом. – Может, Виталий, обогреешь сироту?

–  Как не обогреть? А вот и чайник крышкой сигнал подает. Присаживайся за стол, я сам с тобой с удовольствием почаевничаю.

–  Может, теперь пойдем поглядим на лагерь? – предложил я, допивая вторую кружку.

–  Я не против, – сказал Зяма, натягивая куртку. Метрах в десяти от самолета путь нам преградила трещина шириной метра в полтора. Ее полупрозрачные, зеленоватые стены разошлись под углом 45°, образовав глубокий овраг, по дну которого журча извивались ручейки черной воды. Оглядевшись, мы обнаружили неподалеку валявшийся трап. Перекинув его через трещину, мы ползком перебрались по обледеневшим доскам на противоположный берег. Пройдя несколько шагов, мы оказались у подножия вала. Огромные глыбы нагромоздились друг на друга на восьмиметровую высоту. Взобраться по ним на гребень вала было делом весьма рискованным. Ноги то застревали между льдинами, то цеплялись за их зазубренные края, скользили по отполированной поверхности. Иногда глыба, казавшаяся устойчивой, вдруг уходила из-под ног, и мы с прыткостью горных козлов прыгали на другую, рискуя сломать шею. Наконец мы добрались до гребня вала. Открывшаяся панорама лагеря повергла нас в уныние. С трех сторон его окружали огромные ледяные валы. За каждым из них виднелись, словно застывшие волны морского прибоя, еще несколько, разделенные между собой неширокими проходами, забитыми ледяным крошевом, присыпанным снегом. В полукилометре от нас на западе чернело широкое разводье. Наша паковая льдина, одиннадцать месяцев служившая нам надежным пристанищем, превратилась в мозаику из различной формы и размеров обломков. Она напоминала кусок стекла, по которому ударили молотком.

Во всех направлениях разбегались извилистые трещины, уже подернутые молодым ледком. На белом фоне свежевыпавшего снега чернели купола палаток с обвалившейся снежной обкладкой и разрушенными снеговыми тамбурами. На месте актинометрической площадки возвышалась пирамида торосов. Всюду валялись ящики, баллоны, какие-то свертки, брошенные при поспешном бегстве.

–  Последний день Помпеи, – мрачно изрек Зяма. – Да, накрылся наш лагерь.

–  Ладно, старик, не печалься. Бог не выдаст – свинья не съест, – сказал я и, вытащив из-за пазухи трубку, выпустил клуб голубоватого дыма. – Не весь же океан переторосило. Может, где-нибудь остался кусок приличного льда.

Сильный порыв ветра едва не сбросил нас вниз, напомнив, что пора возвращаться. Мы застегнули куртки и стали осторожно сползать вниз. Добравшись до подножия, промерзшие до костей, мы рысью пустились к радиостанции, откуда доносилась веселая трель ожившего движка.

–  Здорово, бояре, – приветствовал нас Костя. – Где вас носило?

–  Путешествовали на вершину вала, – ответствовал я.

–  Ну и как? Очень хреново?

–  Да куда уж хреновее, – отозвался Зяма, – все вокруг перемололо. Живого места нет. А у вас, Константин Митрофанович, может, есть новости поприятнее?

Новостей оказался целый ворох. Пришли радиограммы со Шмидта, из Тикси, из Ленинграда. Москва сообщила, что готовится группа самолетов для проведения спасательной операции. Судя по тону радиограмм все крайне обеспокоены свалившимися на нас бедами.

–  Конечно, самолеты – это хорошо, – сказал Курко, – только вот сесть им будет некуда. Да и не очень-то нужно нас спасать. Теперь, думаю, сами управимся. А ты, Зяма, как считаешь?

–  Конечно, управимся, – уверенно сказал Гудкович. – Пока год не продрейфуем, никуда не уйдем. Вот только льдину понадежней найдем, и тогда все само собой образуется.

Топот ног и громкие голоса у входа прервали нашу беседу. Мы выглянули наружу. У палатки, отряхивая снег, столпились наши поисковики. Судя по улыбкам и веселым голосам, им удалось обнаружить подходящую льдину для нового лагеря. И действительно, километрах в двух от старого лагеря они наткнулись на вполне приличный островок размером километр на километр, совершенно не тронутый подвижками. Правда, путь к нему преграждали несколько трещин и четыре невысокие гряды торосов. Но это никого не смущало. Главное – есть новое пристанище!

–  Михал Михалыч, – сказал я обрадованно, – давайте все в кают-компанию.

Обед уже готов, и горячих щей похлебать никто не откажется. Когда все отогрелись, приняли по чарке спирта, принялись обсуждать наши перспективы.

–  Льдинку мы нашли неплохую, – сказал Никитин, затягиваясь папиросой, – но покорячиться нам придется. Боюсь, что без автомобиля нам не управиться. Теперь слово за Комаровым.

–  За мной дело не станет, – сказал Комаров, раздвигая полог. – Мы с Саней разгребли сугроб, и я осмотрел двигатель. Полный порядок. Теперь только отогрею его, и все будет тип-топ. Можно даже на Северный полюс махнуть.

–  Что ж, Михаил Семенович, надеюсь, вы нас не подведете, – сказал Сомов.

Однако большинство отнеслось к оптимистическому заявлению Комарова несколько настороженно, зная его самоуверенность. У каждого в глубине души шевелился червячок сомнения: а вдруг какая-нибудь деталь полетит, а вдруг разогреть не удастся, а вдруг? Как-никак а газик почти четыре месяца провел в сугробе, как медведь в берлоге. Однако автомобиль автомобилем, но для него надо будет проложить двухкилометровую дорогу на новую льдину через трещины и торосы. Но мы так поднаторели в разного рода такелажно-строительных делах, что предстоящий сизифов труд никого не смущает.

Полные радужных надежд, все разбрелись по палаткам. Лагерь погрузился в непривычную тишину, нарушаемую лишь посвистыванием ветра в торосах да легким покряхтыванием льда. Небо очистилось от туч, и молодая, словно отполированная луна залила окрестности желтым призрачным светом.

16 февраля.

Снова всю ночь гул торошений не дает нам уснуть. То в одном конце поля, то в другом раздается хруст ломающихся льдин. Трещину у палатки радистов исторосило и вывороченные льдины стали частоколом. Трап сбросило в трещину и придавило льдом. Единственная радость – посветлело. А при дневном свете все воспринимаешь спокойнее. Вроде бы теперь знаешь, куда бежать, если начнется очередное наступление льдов. Трое суток подряд мы работаем почти без отдыха. Прикурнем, забежим перекусить, хлебнем кружку чаю и снова за дело. Нас не оставляет опасение, что все повторится, и мы не успеем спасти остатки нашего добра.

В первую очередь на соседнюю льдину перетащили запасы продовольствия, баллоны с газом и оставшуюся пару бочек с бензином, без которого наша радиосвязь с Землей могла оборваться. Запасные радиопередатчики не внушают радистам доверия. Слишком долго пролежали они в холоде и вполне могли выйти из строя.

–  Как, Константин Митрофанович, – поинтересовался Сомов, – бензина для движка нам хватит?

–  Надеюсь, до весны дотянем, – сказал Курко, почесав голову.

–  Неплохо было бы наконец воспользоваться осиповским бензином. Что ж, он так до весны и пролежит на аэродроме бесполезным грузом? – сказал Никитин. – Разреши, Михал Михалыч, мы с Гудковичем и Дмитриевым сходим на аэродром, разведаем.

Но, увы, нашим надеждам не суждено было сбыться. Команда поисковиков исходила весь аэродром вдоль и поперек, раскапывая каждый подозрительный холмик снега. Но все было напрасно. Ни плоскостей с двигателями, ни хвоста, ни даже каких-либо признаков самолета обнаружить не удалось. Они исчезли. То ли их заторосило, то ли они провалились в разводье. Впрочем, куда они исчезли, уже никого не интересовало. Главное, что бензин был утерян безвозвратно.

Злые, замерзшие, частя Комарова на все лады, они вернулись в лагерь. И, словно в насмешку, Курко вечером принял радиограмму из Москвы: "Разрешаем использовать авиационный бензин из машины Осипова для отопления палаток".