Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

Глава IV НА ДОРОГЕ К МЕЧТЕ

«Люди отправляются в дальние неведомые страны по разным причинам: одних побуждает к этому просто любовь к приключениям, других – неутомимая жажда научных исследований, третьих, наконец, влечет в отдаленные страны таинственность и очарование».

Эрнст Шеклтон

Я с детства ненавидел ночные телефонные звонки. Они всегда таили в себе какую-нибудь неприятность. Поэтому телефонная трель, прозвучавшая в полночь, вызвала глухое чувство тревоги. И кто бы это мог позвонить мне в столь поздний час? Я поднял трубку и с удивлением узнал голос Люды Ольхиной – секретаря заместителя начальника Главсевморпути В. Ф. Бурханова.

–  Доктор, вы еще не спите?

–  Только собираюсь почивать, – ответил я игривым тоном.

–  Так вот, почивать вам не придется. Быстренько собирайтесь и летите к нам на Разина.

Мне повезло: такси высадило пассажиров почти у самого моего дома. Улицы ночной Москвы уже опустели, и поэтому через пятнадцать минут машина остановилась у знаменитого дома № 9.

Перескакивая через ступени, я взбежал на второй этаж и вошел в приемную начальства.

Ольхина, завидев меня, таинственно улыбнулась: раздевайтесь, доктор, и проходите в кабинет Бурханова. Вас ждут.

Я отворил дверь и очутился в знакомом просторном кабинете. За тем же огромным столом, заваленным кипами бумаг, сидел Водопьянов в неизменной потертой кожаной куртке на "молнии" со звездочкой Героя. Прижав к уху телефонную трубку, он что-то сердито выговаривал невидимому собеседнику. Заметив меня, он коротко бросил: "Подожди маленько". Я огляделся. Народу в кабинете, видимо из-за позднего часа, было не много. На диване вели оживленную беседу В. И. Аккуратов и начальник Управления радиостанций М. И. Ходов.

Развалившись в глубоких креслах, листали папки с документами летчик Б. С. Осипов и М. А. Титлов, знакомые мне по прошлым экспедициям.

Все были поглощены делом, и я, чтобы не мешать, стал рассматривать длинный застекленный стеллаж с макетами полярных судов. Все это были прославленные "старики", много лет бороздившие арктические воды. Крохотный "Персей", ставший первым отечественным полярным научно-исследовательским судном, участвовавшим за свою короткую восьмилетнюю жизнь в 84 полярных экспедициях. "Александр Сибиряков", начавший свою жизнь скромным зверобоем, а двадцать три года спустя проложивший дорогу с запада на восток, в одну навигацию – Северный морской путь. По соседству с ним виднелись спасители экспедиции У. Нобиле: гордость ледокольного флота могучий "Леонид Красин" и неприметный пароход "Соловей Будимирович" ("Малыгин". – В. В.). А вот и детище адмирала С. О. Макарова ледокол "Ермак".

В самом конце стеллажа притулился бедолага "Челюскин", затертый льдами в Чукотском море, породивший славную эпопею, названную челюскинской. Я задержал свой взгляд на красивых обводах "Георгия Седова", продрейфовавшего три года в Ледовитом океане, и вдруг услышал раскатистый бас Водопьянова:

–  Доктор, ты куда это запропастился?

–  Я здесь, – откликнулся я, подходя к столу.

–  Ну здорово, доктор, – сказал Михаил Васильевич, крепко пожав мне руку. – Знаешь, зачем вызвали? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Разговор с Кузнецовым на льдине припоминаешь?

Я даже поперхнулся от радостного предчувствия и не мог выговорить ни слова.

–  Ну чего молчишь, словно в рот воды набрал? Хотим направить тебя к Сомову на станцию. Согласен? Или, может быть, передумал?

–  Конечно, согласен, – обрел я наконец голос, – готов хоть сегодня лететь.

–  Ну сегодня лететь не надо. Но деньков через десять, пожалуй. Так что завтра с утра принимайся за дело. Только вот еще что, – в глазах у Водопьянова запрыгали веселые чертики, – штат станции сокращен до 11 человек и тебе придется совмещать обязанности врача с поварскими. – Водопьянов помолчал и добавил: – Только учти, работа эта адская. А ты хоть готовить умеешь?

–  Если честно сказать, то не очень, – признался я. – Разве что пельмени варить, антрекоты жарить, строганину сделать.

–  Ну на первое время этого достаточно. Знаешь, как говорят: не умеешь – научат, не захочешь – заставят. Но в общем, доле твоей я не завидую. Матюгов тебе поначалу достанется порядочно. Только помни: характер свой не показывай, терпи до усеру.

–  Да уж постараюсь. Не подведу.

–  Значит, заметано. – Водопьянов затянулся папиросой. – Счас включу тебя в приказ. И вот еще что. Там Сомова медведи одолели, и он просил прислать десяток пистолетов. Завтра к 11.00 чтоб стоял в бюро пропусков Главного артиллерийского управления. Как покончишь с оружейными делами, дуй прямо к Шворину. Он в курсе. Получишь от него все указания по медицинской части. А сейчас отправляйся домой да выспись хорошенько.

Да какой уж тут сон. Всю ночь я ворочался с боку на бок, обуреваемый мыслями о предстоящей экспедиции. Чуть свет я уже был на ногах.

Точно в назначенное время я вошел в бюро пропусков и едва успел просунуть в окошечко свое удостоверение, как услышал хриплый глас репродуктора: представителя Главсевморпути просят подойти к проходной. Меня встретил молодцеватый полковник, с удивлением покосившийся на мои капитанские погоны. Видимо, его несколько смутил скромный чин посланца столь солидной организации. Мы поднялись на третий этаж, где, судя по шикарной ковровой дорожке, размещалось начальство. Миновав приемную, полковник приоткрыл массивную дверь кабинета и, остановившись на пороге, доложил: товарищ генерал, представитель Арктики прибыл.

Из-за стола навстречу мне поднялся рослый генерал с густой седой шевелюрой и разноцветьем орденских ленточек на кителе.

Я представился, почтительно пожал начальственную руку и уселся в предложенное кресло.

–  Ну-с, с чем пожаловали, доктор?

–  Командование Главсевморпути просит для выполнения правительственного задания одиннадцать пистолетов.

–  ТТ вас устроит или что-нибудь посолиднее?

И тут червячок романтики, копошившийся в моей душе, поднял голову.

–  Желательно кольты, – выдохнул я, вспомнив любимое оружие северных героев Джека Лондона.

–  Кольты, – хмыкнул генерал, – может, лучше дать вам автоматы?

–  Нет, именно кольты.

–  Ну что ж. Кольты так кольты, – он набрал номер внутреннего телефона. – Василий Петрович, нужны кольты, одиннадцать штук. Есть в наличии? Вот и отлично. А патроны к ним? В Туле? Так слушай меня внимательно. Завтра же доставь все это имущество в Захарково на аэродром полярной авиации. О выполнении доложишь мне лично.

Генерал нажал кнопку звона, и, как по взмаху волшебной палочки, на пороге кабинета возник тот же полковник с подносом, на котором стоял большой фарфоровый чайник, два стакана в серебряных подстаканниках, вазочки с печеньем и конфетами "Мишка на севере".

–  Угощайтесь, доктор. – Он сам наполнил мой стакан и, поглядев на меня с прищуром, спросил: – А скажите, голубчик, если это не секрет, для чего это вам понадобились кольты?

–  В общем, это секрет, – помялся я в нерешительности.

–  Да ты не тушуйся, – сказал генерал, переходя на доверительное "ты", – сам понимаешь, мне ведь и не такие тайны доверены.

И я решился:

–  В Северном Ледовитом океане есть такой район, который называется Полюсом недоступности. Так вот там на льдине с весны работает дрейфующая станция, вроде папанинской. Последнее время там часто стали появляться медведи. Сейчас, с приближением полярной ночи, опасность встречи с медведем, да еще в темноте, сулит большие неприятности. Вот и потребовалось надежное личное оружие. – Я, конечно, не сказал, что кольты – моя сугубо личная инициатива. – Армейский кольт сорок пятого калибра вполне подойдет. Надежная штука.

–  А кто их доставит на льдину?

–  Сам повезу.

–  Сам? Значит и зимовать там будешь, – сказал он уважительно. – Ну молодец, молодец. Наверное, тяжеленько там придется всю полярную ночь, на льдине? Это вы, значит, как папанинцы будете дрейфовать?

Он задал еще множество вопросов и о надежности льдины, и о полярной ночи, и о морозах. Удовлетворив свое любопытство и поднявшись, крепко пожал мне руку.

–  Ну, капитан, с богом. Ни пуха тебе, ни пера.

–  К черту, – расхрабрился я и, довольный успешно выполненной миссией, покинул кабинет.

Вернувшись на улицу Разина, я прямиком направился к Шворину.

Он встретил меня, как старого знакомого, и, полуобняв за плечи, сказал:

–  Я уже в курсе дела. Скажи, Виталий, честно, не ожидал такого сюрприза?

–  Если честно – то не ожидал. Но согласился сразу, не раздумывая.

–  Молодчина. Я от тебя и не ждал другого решения. Однако в твоем назначении – твоя собственная заслуга. Я уже слышал от участников экспедиции немало лестных слов и о твоем характере, и о твоих профессиональных знаниях. Так что выбрали твою кандидатуру не случайно. Только смотри – не возгордись. Ладно, – сказал он, помолчав, – на разговоры у нас с тобой еще будет время, а сейчас быстренько разыщи Буравика, ты с ним уже знаком, и готовь списки медицинского имущества на станцию.

Абрам Григорьевич Буравик – главный спец по медснабжению уже ожидал меня в своем крохотном кабинете под лестницей. Маленький, сухонький, с копной седых волос, он, несмотря на свой почтенный возраст, прямо лучился энергией.

Мы притулились с ним за столиком и принялись за работу. Список получился длиннющий. Чего там только не было – и медикаменты, и инструментарий, и перевязочные материалы, и всякие там грелки, клизмы. Список завершал большой хирургический набор (а вдруг придется делать операцию?). Буравик обещал, что "кровь из носа", но через три дня все будет получено и доставлено в МАГОН (Московская авиагруппа особого назначения. – В. В).

Мы бы, наверно, просидели еще не один час, уточняя и утрясая список, но нашу кипучую деятельность прервал телефонный звонок.

–  Доктор, – раздался в телефонной трубке бойкий голос Ольхиной, – быстренько к Кузнецову на совещание.

Кабинет начальника Главсевморпути генерал-лейтенанта авиации А. А. Кузнецова был полон народу. Здесь собрались все главные участники предстоящей операции – летчики, штурманы, руководители отделов ГУСМП. Лица большинства присутствующих мне были хорошо знакомы по прошлым экспедициям.

–  Все прибыли? – спросил Кузнецов.

–  Так точно, – отрапортовал Водопьянов.

–  Тогда начнем совещание. Ваша задача обеспечить Сомова на зимний период дрейфа всем необходимым: продовольствием, газом, бензином, научным оборудованием. Кроме того, вы произведете замену части личного состава станции и семь человек вывезете на материк. Вместо них доставите двух новых зимовщиков – врача Воловича и геофизика Миляева.

В операции участвует отряд из трех машин: Си-47 – командир Б. С. Осипов, Ли-2 – командир М. А. Титлов и Пе-8 – командир В. Н. Задков.

Общее руководство операцией возлагаю на М. В. Водопьянова. Вылет из Москвы Осипова и Титлова назначаю на 13 октября. Задков пойдет позже и догонит вас на Шмидте. Хочу еще раз всем напомнить о чрезвычайной секретности операции. Если вопросов нет – все свободны.

Мы гуськом покинули начальственный кабинет. Времени оставалось в обрез, но трудности состояли в том, что станция была "ужасно засекреченной" и о ее существовании знал лишь ограниченный круг лиц даже в самом Главсевморпути. Нашим эмиссарам то и дело приходилось выслушивать недоуменные вопросы: а зачем? а кому? а куда? На которые приходилось отвечать лишь пожатием плеча да ссылками на повеление начальства.

Наконец под вечер 12 октября автобус и грузовик, загруженные "под завязку", прибыли в Захарково. Первым делом я помчался в первый отдел (так именовался секретный отдел во многих учреждениях) узнать, как обстоят дела с моими кольтами.

–  Привет, доктор, – сказал начальник отдела, сухощавый, с бесцветным лицом и зализанными назад редкими темными волосами, одетый в принятую для сотрудников спецчасти в полувоенную форму. – Твой груз уже третий день как доставили.

Он поставил на тумбочку аккуратно сбитый зеленый ящик, вооружился отверткой и ловким движением сорвал пломбы.

–  Любуйся своим хозяйством, – сказал он, освобождая от промасленной бумаги лежавший сверху пистолет.

Я так и ахнул: Вместо предмета моих романтических грез, сверкающего вороненой сталью и отливающего чернью барабана револьвера, в руках у начальника спецотдела оказался пистолет, похожий на обыкновенный армейский ТТ. Не заметив моего разочарования, начальник тщательно обтер пистолет ветошью и, примерив по руке, уважительно сказал:

–  Хорошая машина. С такой не только на медведя, на мамонта можно ходить. А вот в этой "цинке" – две сотни патронов. Вот только с кобурами промашка вышла. Не подвезли. Но ты не беспокойся. Я по нашей линии уже дал команду в Тикси. Там пошьют кобуры. Ну, до завтра, – добавил он. – Все это хозяйство загрузим на борт Титлову. И вдруг, вот чего я не ожидал, он подошел ко мне, обнял и сказал: – Желаю удачи, доктор. Чтобы льдина не лопалась и больных было поменьше.

Теперь оставалось только получить полярные шмотки. Я отправился на вещевой склад, и скоро облезший брезентовый мешок заполнился пахнувшим нафталином обмундированием. И чего там только не было: начиная с шерстяных носков, свитера, перчаток, длиннющего шарфа, костюма спецпошива из толстого черного сукна, мехового жилета, шапки из пыжика, унтят и унтов из черного собачьего меха, кожаных сапог на меху и меховых брюк и кончая тяжелым спальным мешком с пуховым вкладышем и огромными рукавицами-грелками.

Я сменил модные полуботинки на меховые сапоги, нахлобучил пыжиковую шапку, набросил на плечи меховой реглан цвета разведенного какао, называвшийся почему-то "француженкой", и поволок полученное добро в "красный уголок". Устроившись в кресле, я извлек из кармана после долгих поисков трубку. Набил ее пахнувшим медом табаком "Золотое руно"{5} и закурил. Синие кольца дыма поплыли к потолку. До отлета оставалось еще часов десять, так что надо было набраться терпения, которое, по словам великого Нансена, является «величайшей добродетелью полярника». Устроившись на диване, я накрылся «француженкой» и задремал.

Ночью я несколько раз подбегал к окну: как там погода. Ведь понедельник, да еще тринадцатое число, по мнению многих летчиков, не самый удачный день для вылета. Но в Арктике, видимо, жили по другим законам, и мы, невзирая на столь неблагоприятное сочетание, покинули без помех московский аэродром, а через шесть часов благополучно приземлились в Архангельске на Кег-острове. Переночевав, самолеты взяли курс на восток: Амдерма, Косистый, Хатанга, Тикси. Здесь мы задержались на двое суток: надо было получить продовольствие. Вскоре грузовые кабины заполнили десятки оленьих туш, банки с пельменями, изготовленными руками жен тиксинских старожилов. Перед самым отлетом на собачьей упряжке подкатил укутанный до бровей красный молодец и обрадовал нас несколькими мешками свежего картофеля, тщательно укутанными в старые ватные одеяла, и ящиком репчатого лука.

Местный "особист" вручил мне пакет с одиннадцатью брезентовыми кобурами, одну из которых я мигом приобщил к делу, запихнув в нее кольт и привесив к поясу. Еще одна посадка в Певеке, беспокойная ночь, проведенная в борьбе с голодными клопами. Последний перелет, и вот самолетные лыжи уже скользят по обледенелому полю аэродрома на мысе Шмидта. Здесь царит настоящая зима. Одноэтажные домики поселка до самых крыш заметены снегом. По широким улицам гуляет поземка. Двадцатиградусный мороз с непривычки безжалостно кусает щеки и нос, заставляя кутаться в шарф. Чувствуется приближение полярной ночи, уже окутавшей поселок серыми сумерками.

Разместившись в скромном домике аэродромной гостиницы, все, наскоро пообедав, собрались на командном пункте аэродрома.

–  Работать будем по следующему плану, – сказал Водопьянов. – Первыми к Сомову Осипов с Титловым. С ними полечу я, Алексей Федорович (Трешников. – В. В.) и Миляев. Обратным рейсом захватим зимовщиков, завершивших работы на станции. Доктор остается на Шмидте и проследит за сохранностью грузов. Завтра вторым рейсом отправим его тоже на льдину. Как только машины будут готовы – вылетаем немедленно.

25 октября в 11 часов по МСК все, и улетающие и провожающие собрались на аэродромном поле. Перед самой посадкой в самолет Трешников вдруг отозвал меня в сторону и, закрываясь от пронизывающего ветра, сказал:

–  Вот что, Виталий, хочу с тобой посоветоваться, как с врачом, по одному деликатному вопросу.

–  Слушаю вас внимательно, Алексей Федорович.

Трешников на минуту задумался.

–  Дело вот ведь какое. У Михал Михалыча незадолго до нашего отлета умер отец. У меня в кармане письмо Серафимы Григорьевны (жена Сомова. – В. В.) с этим печальным известием. Я вот все голову ломаю – отдать письмо или не отдавать. Зимовать в полярную ночь с такой тяжестью на сердце – это такое тяжкое испытание.

–  Сказать честно, – сказал я, подумав, – лучше не отдавать. Как он его перенесет не сорвется ли?

–  Да нет, не сорвется. Я Михал Михалыча давно и хорошо знаю. Человек он крепкий. Выдюжит. Но я все же еще подумаю. А за совет спасибо.

Трешников натянул поглубже капюшон меховой куртки, и его грузная фигура исчезла в просвете самолетной дверцы.

Ровно в 12 часов самолеты один за другим поднялись в воздух и вскоре растворились в сумерках наступающей полярной ночи. Я медленно поплелся в аэродромную гостиницу, закрываясь от резких порывов ветра. Значит, еще одна ночь ожидания.

Но ни я, ни оставшийся экипаж Пе-8 и предположить не могли, сколь горький сюрприз преподнесет нам судьба.

Время шло к ужину, когда дверь моей комнаты распахнулась и на пороге возникла заснеженная фигура штурмана Николая Зубова.

Запыхавшись от быстрого бега, он, едва переведя дыхание, выпалил охрипшим от мороза и волнения голосом:

–  Беда приключилась, доктор!! Давай скорей на КП. От Бармалея (Титлова. – В. В.) радиограмма. Леша Челышев (радист Титлова) отстучал 25-25 – имею на борту раненых и больных. Видимо, Осипов разбился.

Одеваясь на ходу, я помчался на командный пункт аэродрома. Там уже собрался весь экипаж Задкова. Они стояли тесной кучкой, вполголоса обсуждая происшествие. Завидев меня, начальник авиапорта сказал, не скрывая беспокойства:

–  Произошло несчастье: Осипов разбился. Как это случилось – пока не известно. Очень опасаюсь, что он захватил с собою зимовщиков, которых решено было заменить на станции. Если мое предположение подтвердится – тогда полный п...ц. Лазарет у нас маленький, человек на пять, не больше. Где раненых размещать – ума не приложу! Вы до прилета Титлова сходите в лазарет стройбата, и чтоб подготовили все к приему пострадавших, команду я уже дал. Но врач у нас молодой, только недавно окончил Военно-медицинскую академию. Сами понимаете, какой из него помощник.

На пороге лазарета меня уже ждал его начальник – лейтенант медицинской службы с юным, немного испуганным лицом. Однако парень он оказался расторопным. В автоклаве уже стерилизовалось белье. В двух больших электрических стерилизаторах, заполненных хирургическими инструментами, кипела вода. Ампулы с кровью, извлеченные из холодильника, лежали на тумбочке, отогревались, обернутые одеялами. Хирургический стол и кушетка были застелены чистыми простынями. Бывших обитателей лазарета выписали и отправили долечиваться в казарму.

Оставалось только ждать. Но каким мучительным было это ожидание. Я не выдержал и отправился на аэродром встречать самолет. Было морозно. Ветер гнал по аэродромному полю потоки снежной пыли. Я отмерил не одну тысячу шагов, когда наконец на северо-востоке послышался гул моторов. Титлов с ходу направил машину на летную полосу и мастерски посадил ее прямо у "Т". Винты еще крутились, когда я подбежал к самолету. Распахнулась дверца, и на снег выпрыгнул механик Володя Водопьянов – сын Михаила Васильевича. Задыхаясь от быстрого бега, я только и смог спросить: "Сколько и кто?"

Володя понял меня с полуслова и коротко бросил:

– Отец и Коля Коровин.

Слава богу, мелькнуло в голове, что только двое. Подтянувшись на руках, я забрался в кабину и сразу увидел Водопьянова, притулившегося у большого свертка оленьих шкур. Он тихо раскачивался, поддерживая руками голову, замотанную бинтами, на которых алели пятна крови. Неумело наложенная повязка сползла на самые брови.

–  Михаил Васильевич, дорогой, что случилось, как вы себя чувствуете?

–  Не волнуйся, доктор. Ну царапнуло немного голову, – успокоил он меня. – Вот Коле Коровину здорово досталось. Ты его осмотри скорее, а я и подождать могу.

Коровин лежал рядом на чехлах, поверх которых набросили оленьи шкуры. Он был без сознания и тихо стонал. Я опустился рядом на колени. Рукав его кожаной куртки был разорван в нескольких местах и покрыт пятнами запекшейся крови.

–  Его винтом задело, – сказал Аккуратов. – Еще бы чуток, и руку бы напрочь отрубило.

У самолета послышались громкие голоса.

–  Носилки давай, – крикнул кто-то.

Коровина быстро уложили на носилки и, завернув в меховое одеяло, понесли через сугробы в медпункт. Но Водопьянов, несмотря на все мои настойчивые уговоры, от носилок отказался.

Положение Коровина оказалось серьезнее, чем я предполагал сначала. Плечевая кость была раздроблена и поврежден локтевой сустав. Тут нужна была помощь специалистов и операция в условиях настоящей больницы. Только где взять эту самую больницу? Ведь до ближайшей километров шестьсот, если не больше.

Пока я осматривал Коровина, мой молодой коллега уже помог Водопьянову раздеться, забраться на операционный стол и ввел противостолбнячную сыворотку.

Я разрезал бинты и снял повязку. Ну и ну. От левой брови через лоб, пересекая голову почти до самого затылка, зияла рваными краями широкая рана. Кожа до самой кости была сорвана напрочь. Но кровотечение прекратилось. Однако серьезно встревожили темные, почти черные кровоподтеки вокруг глаз, так называемые "очки", которые нередко являются признаками внутренней травмы черепа. Я аккуратно промыл рану перекисью водорода и, к своей радости, при самом тщательном осмотре не обнаружил никаких повреждений костей черепа. Успокаивало также отсутствие следов кровотечения из ушей и носа, а главное, что мой пациент ни, разу не терял сознания.

–  Ты чего это примолк, доктор, – буркнул Водопьянов. – Говори, что там у меня, не темни.

–  Думаю, Михаил Васильич, ничего серьезного. Кости целы, только кожу сорвало. Счас наложу пару швов – и хоть завтра в самолет, – сказал я, стараясь придать голосу спокойную уверенность, хотя на душе у меня скребли кошки.

–  Только, доктор, не очень старайся, волосы не шибко выстригай. А то изуродуешь меня, как бог черепаху. Мне ведь скоро в Москву возвращаться.

Я поклялся, что волос уберу самую малость, и, наполнив шприц новокаином, собирался сделать укол.

–  Ты эти детские штучки брось, – сказал Водопьянов. – Обойдусь без анестезии.

–  Ну, Михал Васильич, тогда придется потерпеть, – сказал я, вонзая хирургическую иглу в край кожи.

Водопьянов только скрипнул зубами, но промолчал. Наконец я наложил последний шов и, облегченно вздохнув, принялся сооружать повязку, известную под названием "шапка Гиппократа".

–  Ну вот и конец вашим мучениям, Михал Васильевич, – сказал я, вытирая лоб, намокший от усердия и жары. – Теперь надо денек-другой полежать, и тогда все будет в порядке.

–  Добро, – сказал, соглашаясь, Водопьянов, – так уж и быть – полежу. Но тебе, кровь из носа, надо лететь завтра на станцию. Тебя там уже, наверное, заждались.

Тем временем начальник шмидтовского аэродрома лихорадочно опрашивал все ближайшие авиапорты, где есть больница, прося согласия на прилет Титлова с раненым.

–  Что будем делать, Михал Алексеевич? Певек закрыт по погоде. Бухта Провидения не принимает – пурга. И в Анадыре пурга. Остается только Сеймчан. Но до него топать больше тысячи километров. Да и, сказать честно, я не очень уверен, что они дадут добро. Как-никак лагерная зона. Но все же попытаюсь добиться их согласия. Ведь Сеймчан – единственный выход.

На удивление быстро Сеймчан дал добро, и Титлов распорядился готовить машину к вылету.

–  Как думаешь, Гена, – обратился он к штурману, – сколько нам времени потребуется, чтобы добраться до Сеймчана?

–  Если ветер будет попутным, то часа за четыре, – сказал Федотов, прикидывая по карте маршрут предстоящего полета.

Самолет долго пробивался сквозь клубящуюся муть насыщенных влагой облаков и наконец вырвался на голубой простор, подсвеченный начинающим тускнеть солнцем. Под нами простиралась мохнатая серая пелена, похожая на сероватую вату, скрывшая заснеженные конуса сопок, застывшие извивы рек. Самолет шел на автопилоте. Мерно гудели моторы.

Я занял место рядом с Коровиным, время от времени приоткрывая меховое одеяло, в которое он был закутан с головой. Николай спал после укола морфия. Дыхание стало ровным, глубоким. На бледном, осунувшемся лице красноватой полоской выделялись тонкие искусанные губы.

Промерзнув в неотапливаемом салоне, я протиснулся в пилотскую и устроился на маленькой скамеечке между креслами летчиков.

–  Как там дела у Коровина, доктор? – спросил Титлов, сдвигая со лба шлемофон.

–  Пока вроде бы нормально. Спит. А что же там произошло с Осиповым, Михал Алексеевич? Я ведь до сих пор толком ничего и не знаю.

–  Мы уже подлетали к станции, когда радист передал сообщение, что полосу только что сломало. Целым остался кусок метров в пятьсот. Я прикинул и решил, что этого нам за глаза хватит, и, сделав круг, пошел на посадку. Осиповский Си-47 стоял по другую сторону трещины. Мы быстро разгрузились, светлого времени оставалось в обрез, и пошли на взлет. А минут через двадцать Челышев крикнул мне из радиорубки: "Алексеич, возвращаемся обратно: Осипов разбился". Я развернул машину на 180° и по газам на станцию. Сели нормально. Я выскочил из машины и бегом к осиповскому самолету, черневшему среди торосов. Первым на пути я встретил Водопьянова. Он медленно брел, держась за голову. Между пальцами стекали струйки крови. Я кинулся к нему. Спрашиваю, Михал Васильевич, живой? Ну слава Богу!

А он и отвечает: чего со мной сделается, не впервой падать. Шишка к шишке – деньги к деньгам.

Я проводил Водопьянова до палатки, и там Сомов рассказал мне, что приключилось с самолетом Осипова. Видимо, полосы не хватило и Борис Семенович вынужден был круто набирать высоту. Вот машина и сорвалась. Накренилась и, скользнув на крыло, стала падать. Царапнув консолью левой плоскости верхушку высокого тороса, машина зацепила левым колесом за глыбу льда и стойку шасси срезало как ножом. Самолет, словно мяч, взмыл вверх на десяток метров. Его развернуло вправо, и он, ударившись второй стойкой о торосы, снова подскочили вверх и рухнул метрах в восьмидесяти от аэродрома.

Все буквально оцепенели от ужаса. Первым пришел в себя Курко и бегом кинулся к месту падения самолета. Следом за ним, задыхаясь от волнения, бросились остальные. При бледном свете сумерек все увидели, как из верхнего аварийного люка вылез человек, прошел по фюзеляжу к хвосту, вернулся обратно и снова исчез в люке. Это был второй пилот Юра Орлов (впоследствии он так и не мог вспомнить этого эпизода).

Затем в дверцу кабины протиснулся Водопьянов без шапки, держась за голову. Откуда-то возникла высокая фигура Осипова. Подошел, засыпанный с головы до ног снегом, Валентин Аккуратов. Тем временем бортрадист Богаткин и бортмеханик Зобнев открыли грузовую дверь, вытащили бортмеханика Колю Коровина и осторожно уложили на спальный мешок, расстеленный на снегу.

Слушая рассказ Титлова, я вдруг с поразительной четкостью представил себе всю эту картину. Какой ужас! Только что зимовщики радостно пожимали летчикам руки, желая им мягкой посадки. И вдруг, одно мгновение, грохот удара и... тишина. Страшная тишина смерти.

–  Командир, – прервал рассказ Титлова штурман, – до Сеймчана осталось километров триста. Пора снижаться.

Самолет долго пробивал облачность, и наконец на высоте 600 метров сквозь поредевшие облака открылась безрадостная картина заснеженной тайги, застывшей в морозных объятиях. Проплыла под крылом белая лента Оймолона.

–  Смотрите – поселок, да еще какой огромный, – сказал Федотов, показывая пальцем на видневшиеся длинные шеренги одноэтажных зданий. – Вроде бы такого на карте и нет.

–  Какой это к черту поселок, – процедил сквозь зубы Титлов. – Это же концлагерь. Видишь, вокруг колючка в три ряда, а по углам сторожевые вышки.

Это действительно был концлагерь, укрытый тайгой от посторонних глаз. И не один. Не прошло и десятка минут, как снова показались прямоугольники бараков. И снова колючая проволока и похожие на скелеты сторожевые вышки. За ним еще один, второй.

–  Мама родная, – прошептал Челышев, – да сколько же здесь народу мается. – Он оглянулся, словно опасаясь, не услышал ли кто посторонний эту крамолу.

Наконец, в морозной дымке просверкнули огоньки Сеймчана. Самолет мягко приземлился на укатанную посадочную полосу и покатил к аэродромному домику. Не успели затихнуть двигатели, как у борта лихо остановились сани-розвальни, запряженные парой покрытых инеем лошадей. За ними вторые. С них соскочили двое в белых полушубках, перетянутых офицерскими ремнями, и подбежали к дверце, на ходу придерживая кобуры с наганами.

–  Кто командир машины? – зычно крикнул мужчина с капитанскими погонами.

–  Командир самолета Титлов, – представился Михаил Алексеевич.

–  Где там ваш раненый? Быстренько разгружайтесь, – скомандовал капитан и вдруг, понизив голос, добавил: – Оружие взять с собой. Имеется информация, что зеки готовят нападение. Кто-то им сообщил что самолетом привезут деньги.

"Ничего себе перспективочка", – подумал я, запихивая за пазуху кольт.

Коровина со всеми предосторожностями вынесли из самолета и уложили в сани, тщательно завернув с головой в одеяла и накрыв сверху медвежьей шкурой. Мороз был нешуточный – градусов под сорок с гаком.

Возница гаркнул, и сани помчались по аэродромному полю, оставляя позади себя вихри снежной пыли. А вот и больница – аккуратное деревянное здание в два этажа, выкрашенное голубой краской. Из дверей выскочили два санитара с носилками. Коровина внесли в просторную комнату-приемную и, распеленав, уложили на кушетку, покрытую белой простыней.

Через несколько минут в приемной появился невысокий пожилой врач с короткой, тронутой сединой профессорской бородкой, в очках в металлической оправе.

Он уверенными движениями ощупал поврежденную руку, похмыкал и, улыбнувшись, сказал, потирая руки:

–  Среди вас есть врач?

Я подошел ближе.

–  Ну что ж, коллега, могу вас обрадовать. Хотя повреждения серьезные, руку мы ему сохраним. У нас тут хирурги отличные. – Он оглянулся на стоящие у двери фигуры в белых полушубках и, снизив голос до шепота, сказал: – Кланяйтесь матушке-Москве.