Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

17 февраля.

Пока камбуз временно вышел из строя, я выполняю роль вахтенного. Побродив по разрушенному лагерю, по привычке заглянул в кают-компанию. Здесь тоже царит холод, но хотя бы не дует. На столе, как всегда, лежит вахтенный журнал. За месяцы дрейфа он основательно обтрепался, покрылся жирными пятнами. Я медленно перелистываю его страницы, на которых отражена вся жизнь нашей станции. День за днем. Иногда записи дежурных предельно лаконичны – координаты, температура воздуха, состояние льда. Порой встречаются глубокомысленные замечания, вроде: "Ропак катается по снегу – вероятно, погода еще больше испортится", или: "Паяльная лампа вещь хорошая, греет лучше газа, но она раздражает глаза: долго в кают-компании не посидишь". Прочти наш журнал опытный психолог, он наверняка за строками записей сумел бы определить характеры каждого зимовщика. Однако его выводы оказались бы ошибочными. Наши "тайные романтики" обычно отделываются несколькими скупыми фразами, а весьма сдержанные на эмоции товарищи вдруг разражаются романтическими описаниями природы, юмористическими замечаниями о происшедших событиях.

"Тишина. Бескрайние снежные просторы освещены мягким светом луны. Красок немного, преобладают снежно-белые, но лунные тени придают им множество оттенков и создают картину поистине чудесную и величественную. 23 декабря. Вахтенный И. Петров.

"Герой сегодняшнего дня – собачья мамаша Майна. Она ухитрилась при 49-градусном морозе произвести потомство в количестве пяти штук, что было обнаружено случайно доктором Воловичем несколько позже, чем это было необходимо для оказания медицинской помощи. Новорожденные были обнаружены уже обсохшими, но бодрыми и не пострадавшими от жестокого мороза. 13 января. Вахтенный К. Курко".

Немало в журнале и драматических записей.

"В 11 часов 02 минуты московского времени в лагере вспыхнул пожар. Горела палатка радистов. На крик радиста Щетинина сбежались люди и начали тушить огонь. Черпая воду ведрами из соседнего озерка, люди не помня себя лили воду в море огня, а огонь рвал и метал, пожирая на глазах все, что могло и не могло гореть. Взорвался на движке бачок с бензином, струя огня высотой около четырех метров с шипением ударила вверх и там растаяла. Нужно было во что бы то ни стало спасти материалы наблюдений и документы.

Охваченные огнем чемоданы с документами были выхвачены из горящей палатки и залиты водой. Все это произошло в течение пяти-шести минут. Палатка сгорела как факел. 12 июля. Вахтенный М. М. Погребников".

ЛАГЕРЬ ПОСЛЕ КАТАСТРОФЫ

1  –  баллоны с газом;

2  –  склады продовольствия;

3  –  ветряк;

4  –  жилая палатка;

5  –  радиостанция;

6  –  радиомачты;

7  –  жилая палатка ледоисследователей;

8  –  жилая палатка гидрологов;

9  –  камбуз;

10  – мастерская;

11  – палатка магнитологов с приборами;

12  -баня;

13  – жилая палатка магнитологов;

14  -снежный футляр для защиты от ветра  астрономических  приборов;

15  – магнитный павильон;

16  -рабочая палатка ледоисследователей;

17  – снежный домик;

18  -ледоисследовательская  площадка;

19  -градиентная мачта;

20  – метеорологическая площадка;

21  – рабочие палатки гидрологов;

22  -туалет;

Черными линиями изображены трещины, возникшие 4 февраля; пунктирными – трещины, образовавшиеся 18 февраля.

Или запись, сделанная Никитиным в день катастрофы самолета Осипова: «Произошло большое несчастье. При взлете Осипов потерпел аварию. Машина упала недалеко от конца аэродрома. Произошло это в 00 часов 26 октября; машина была совершенно разбита. Раненых доставили в палатки. Оказана первая помощь. Титлов прилетел в 00 часов 50 минут, в 02 часа 25 минут вылетел на Шмидт».

Или торопливо набросанная рукой Яковлева запись с 5 на 6 февраля: "С 9 утра на горизонте видна узкая полоска зари. Днем уже почти светло. Можно читать крупный текст. При свете видно, что все ледяное поле, на котором базировалась станция, разломано и трещины прошли по всевозможным направлениям. Местами лед разломало на мелкие куски, где образовалась целая сетка трещин. Жилые палатки оказались расположенными в вершине узкого клина, зажатого между двумя ледяными массивами. Научные материалы и документы запакованы в чемоданы и вынесены на лед – на открытое место".

4 февраля вахтенный 3. Гудкович записал: "Температура поднялась до -18°С. Около 03 часов 25 минут раздалось несколько толчков, сопровождаемых треском. 2 трещины пересекли д/с. Первая прошла в 5 метрах от мачты градиентной установки, под рабочей палаткой ледоисследователей, разорвав ее при этом пополам, причем в трещину провалились аккумуляторы и психрометр "Ассмана", далее через астрономический павильон (точно под теодолитом; он упал, но остался на льду), затем задела жилую палатку магнитолога Н. Миляева и М. Комарова, обрушив снежный тамбур. Координаты станции на 12 ч 30 м 80°35' с. ш. 199°57' в. д. Личный состав здоров. Паника отсутствует".

Я покидаю кают-компанию, захватив с собой журнал.

18 февраля.

Сегодня, согласно радиограмме, наша СП-2 превратилась в избирательный участок. В отличие от папанинцев мы не претендуем на право "быть избранным", а вполне удовлетворяемся возможностью "выбирать". Об этом столь важном событии оповестил нас Макар Макарыч, назначенный председателем избирательной комиссии. По случаю столь знаменательного события Сомов распорядился оживить наш камелек. Пожалуй, ни одно распоряжение Михаил Михайловича не выполнялось с такой охотой и быстротой. Под веселое гудение камелька нам вручили бюллетени, старательно напечатанные Дмитриевым на старенькой машинке. Бюллетени были тут же опущены в импровизированную урну, роль которой выполнял ящик из-под хим-реактивов, опечатанный по всем правилам сургучом. Комиссия, уединившись, подсчитала бюллетени, и Курко отправился на радиостанцию, чтобы сообщить на Большую землю, что весь коллектив дрейфующей станции "Северный полюс-2" единогласно отдал свои голоса за кандидатов "блока коммунистов и беспартийных". По случаю столь торжественного события я "сообразил" праздничный завтрак, присовокупив к нему 2 бутылки портвейна из сомовских запасов. Однако наша веселая трапеза была прервана пушечным салютом, от которого содрогнулся фюзеляж. Трещина между радиостанцией и рабочей палаткой гидрологов снова ожила. Ее края быстро сошлись, сминая образовавшийся за двое суток ледок, как папиросную бумагу, и полезли друг на друга. Прямо на глазах выросла трехметровая груда торосов. Мы едва успели вытащить палатку из-под шкворчащих, переваливающихся льдин и оттащить на безопасное расстояние.

А тут с треском лопнуло поле под тамбуром жилой палатки гидрологов, и черная змеистая трещина проползла рядом с яковлевской палаткой. За ней задышала и расползлась на два метра старая трещина, разорвавшая надвое их рабочий павильон. Угрожающе зашевелились и доселе молчавшие главные валы. Мы метались по льдине, словно муравьи, перетаскивая с места на место наше добро. Впрочем, какое из них действительно безопасное, предугадать было невозможно. Только к ночи страсти улеглись, и мы получили временную передышку. Ветер тоже утихомирился, а сорокапятиградусный мороз принялся наводить порядок на трещинах, сковывая их молодым льдом.

Глава XXI ЭВАКУАЦИЯ ПОД АККОМПАНЕМЕНТ ТОРОШЕНИЯ

Едва рассвело, как Сомов, Никитин и Яковлев пошли обследовать лагерь. Он сейчас напоминает селение, затерянное в горах, с той только разницей, что горы в любую минуту могли прийти в движение. Зрелище разгрома, учиненного природой, было удручающим. Бесчисленные трещины избороздили льдину вдоль и поперек. Исследовав состояние буквально каждой из них, измерив высоту каждого вала торосов, высота которых достигала местами восьми метров, они пришли к неутешительному выводу: дальнейшее пребывание в старом лагере невозможно и надо как можно быстрее эвакуировать все имущество на соседнюю льдину, оказавшуюся целой и невредимой. Правда, она была чертовски мала, каких-нибудь сто пятьдесят на двести метров, но это все, что есть сегодня в нашем распоряжении. Некоторые упрямцы пытались отсрочить переезд. И не только потому, что перетаскивание нашего имущества требовало гигантских усилий. Уж больно жалко было покидать насиженное, ставшее родным домом наше старое обиталище. Однако Сомов был непреклонен. И эвакуация началась.

Поскольку все аварийные запасы, документы, важнейшая аппаратура уже покоились на соседней льдине, пора было заняться палатками. Это оказалось непростым делом. Утепленные толстыми снежными обкладками, сцементированными морозом, они буквально вросли в лед. Освободить их из снежно-ледяного плена потребовало немалых усилий. Смерзшийся снег с трудом поддавался ударам пешней и топоров. Первой на очереди была палатка радиостанции, и после двухчасовой работы она была водружена на нарты и перевезена на новое место. За ней последовала жилая палатка гидрологов. Но ледяной дот гляциологов  оказался  нам  не  под  силу.  Наша  "аэрологическая палатка" тоже обречена. Ее можно было бы извлечь из-под снега только с помощью экскаватора. Пришлось удовлетвориться двумя. Но и они, обледеневшие, насквозь промерзшие, оказались неподъемными. А ведь на очереди оставались тонны других грузов, метеобудка, катушки с тросом, гидрологические лебедки и множество разных необходимых вещей. Пожалуй, мы бы справились с этой задачей, пожелай остаться на соседней льдине. Но ведь предстоял переезд в новый лагерь. А сколько до него километров? Теперь все взоры с надеждой обращены на Комарова: удастся ли ему оживить свой автомобиль? Пока что газик стоит рядом с мастерской, до самых бортов засыпанный снегом. Но Миша уверяет, что ремонт полностью закончен и остается лишь запустить двигатель. И все же при взгляде на этот промороженный, заиндевевший агрегат в голову закрадывается крамольная мысль: удастся ли его оживить? Мы нерешительно топтались на месте, пока сердитый окрик Комарова не привел нас в чувство.

–  Ну что вы стоите, ворон ловите, – гаркнул он, – беритесь за лопаты и расчищайте сугроб!

Команда была исполнена незамедлительно, и вскоре машина уже стояла на ровной, утоптанной площадке неподалеку от мастерской.

Комаров прихрамывающей походкой обошел машину кругом, постукивая ногой по скатам, а затем, подняв крышку капота, засунул под него голову. Он долго копался в моторе, что-то подкручивая, подвинчивая, тихонько матюкаясь, а мы стояли рядом, полные надежды на чудо. Наконец Комар спрыгнул на снег, неторопливо вытер руки ветошью и, сказав: "Все в ажуре", обратился к Дмитриеву:

–  Давай, Санек, тащи аккумулятор.

Дмитриев нырнул под полог мастерской и, торжественно улыбаясь, вынес тяжелый аккумулятор, бережно завернутый в старое ватное одеяло. Распеленав сей источник электроэнергии, Комаров установил его на раму под капотом, тщательно зачистил наждачной бумагой свинцовые култышки электродов и, насадив на них клеммы, туго затянул барашки. Тем временем Ваня Петров уже намотал ветоши на длинный железный штырь, обмакнул его в банку с бензином и поднес спичку. Факел мгновенно вспыхнул, и дымные языки пламени осветили сосредоточенные лица окружающих. Комаров, став на колени, долго водил факелом по днищу машины, отогревая застывшие узлы. Я притащил два ведра горячей воды, залил ее в радиатор. Комаров проверил рейкой уровень бензина в баке и протиснулся на сиденье за баранку. Все замерли в ожидании. Но Комаров продолжал сидеть не двигаясь, словно не решаясь нажать стартер.

–  Ну давай, Семеныч, не томи, – первым не выдержал Дмитриев.

Комаров только отмахнулся, но вдруг решительно повернул ключ, торчавший в замке зажигания, и нажал педаль стартера. Уу-УУ-УУ – натужно, словно просыпаясь, заурчал стартер. Но двигатель не подавал признаков жизни. Комаров выждал несколько мгновений и вновь нажал педаль, и вдруг, это был незабываемый момент, двигатель рыкнул раз, другой и, чихая и фыркая, вдруг загудел, выстреливая облачка черного дыма из выхлопной трубы.

– Ура! – заорал Дмитриев, и все подхватили этот радостный крик. Комаров выжал сцепление, включил скорость, и газик рывком двинувшись с места, покатил по льдине, громко фукая еще не прогретым двигателем. Теперь нам не страшно никакое переселение.

Наша льдина, куда мы перебрались после "великого торошения", – лишь временное пристанище. Она слишком мала, и серьезный натиск льдов сомнет ее без особого труда. Поэтому Сомов отправил две группы на поиск чего-нибудь более подходящего. Правда, особых надежд никто не питал. После разгула стихий трудно было рассчитывать, что поблизости окажется хоть мало-мальски пригодная льдина. И все же нам повезло. Километрах в полутора к северо-западу группа Гудковича наткнулась на вполне приличное поле размером километр на километр. Но все же это было хорошее, почти без трещин поле пакового льда, а Яковлев с Петровым, изрядно попотев, установили, что толщина его превышает два метра. Льдину окружали старые, заметенные снегом торосы: значит, коллизии последних недель ее не коснулись. Но дорога к ней отнюдь не была усыпана розами. Заструги, трещины, торчащие из-под снега ропаки попадались на каждом шагу, а в довершение всего ее в трех местах перегородили невысокие гряды торосов. Но все эти "мелочи" нам теперь были не страшны. Вооружившись пешнями, топорами и лопатами, мы дружно принялись за прокладку автомобильной трассы. Впереди шли разведчики – Яковлев с Петровым со щупами в руках. За ними следовали строители. Колонну замыкал газик с Комаровым за баранкой. Они удалились уже метров на двести, когда лед в старом лагере вновь пришел в движение. Все загудело, затрещало, словно природа, опомнившись, решила возместить упущенное.

Я выпустил одну за другой три ракеты, подавая сигнал тревоги. Прямо на моих глазах трещина под миляевской палаткой расползлась метров на десять, а следом за ней треснул лед под палаткой-баней. Края трещины мгновенно разошлись, и "баня" повисла над глубоким обрывом, грозя свалиться при малейшем новом толчке. Подбежавшие Курко с Никитиным, ухватив ее за торчащие дуги, отволокли с трудом от края обрыва.

На следующий день, пользуясь наступившим затишьем, мы заторопились с переездом в новый лагерь. Одни ремонтируют дорогу, другие свозят на нартах грузы для газика. Работы всем хватает. Наконец загруженный "под завязку" автомобиль отправляется в свой первый рейс. Погода стоит ясная, безветренная, хотя синий столбик в спиртовом термометре не поднимается за отметку -45°С. Безоблачное небо кажется прозрачным и отливает опалово-розовым. Из-за торосов уже посверкивают первые лучи приближающегося солнца.

Старый лагерь постепенно пустеет. Но на него нельзя смотреть без грусти. Разломанные укрытия палаток, обрушившиеся тамбуры, разбросанные ящики, валяющиеся старые бочки из-под бензина. Везде следы запустения. Только Ропак с Майной в сопровождении своры щенят носятся по лагерю в поисках чего-нибудь вкусненького.

20 февраля.

Спать больше трех-четырех часов в сутки не удается. И мы, словно в полусне, грузим, возим, опять грузим – и так без конца. А тут еще немало хлопот доставляет автомобиль. Он то проваливается в присыпанные снегом, ставшие незаметными трещины, то застревает в ямах, заполненных рыхлым снегом, то буксует на ровном месте. Но, что весьма важно, его не удается нагрузить, как хотелось бы. Впрочем, эту проблему мы решили довольно быстро, сообразив, что к нему можно прицепить нарты. А это уже 300-400 килограммов дополнительного груза. Но оставалась другая – как перевозить палатки? Разобрать палатку нельзя: ее потом не соберешь, дуги смерзлись, тент при малейшей неосторожной попытке освободить от намерзшего льда рвется, как гнилая тряпка. Тащить палатку целиком на себе – об этом нечего и думать: в каждой из них не меньше 200 килограммов. У нас едва хватило сил перенести их на соседнюю льдину, но полутора километров нам не осилить. На нартах они тоже не помещались.

–  Может, их укрепить на крыше газика? – осторожно спросил Дмитриев. Но Комаров так зло зыркнул на него, что Саша тут же умолк.

–  А почему бы действительно не погрузить на газик? – вмешался Миляев. – Давайте соорудим из досок раму, укрепим ее на капоте, а на нее поставим палатку. Тент с машины снимем, а чтобы Михаилу не закрывать обзор, отшнуруем пол и повернем палатку дверью вперед.

Предложение пришлось всем по вкусу, даже Комарову. Газик с водруженной на нем палаткой напоминал бронемашину с башней из кирзового купола.

Пока все занимались перевозкой грузов, я отправился на новую льдину и там принялся оборудовать одну из привезенных палаток под камбуз. Вымел снег, настелил лучшие из имеющихся оленьих шкур, расставил койки, установил в центре палатки столик и несколько стульев. У входа в палатку укрепил большой деревянный ящик, водрузив на него обе газовые плитки.  Теперь оставалось подключить их к газовому баллону, и новая кают-компания могла принимать гостей. К их приходу на плитках уже закипел чайник, в большой кастрюле весело бурлили пельмени, а под потолком, мерно покачиваясь, оттаивали три буханки хлеба.

Трудно передать восторг товарищей, уставших, промерзших, когда они снова оказались в тепле, вдыхая аромат кипящих пельменей. Но Комаров, проглотив несколько пельмешек, снова уселся за руль газика, и все нехотя покинули наше новое уютное гнездышко.

Особенно много хлопот доставляет нам наша новая трасса. То ее переметет снегом, и в зыбучих сугробах, словно в песке, вязнут колеса. То разведет одну из трещин, и приходится на себе таскать плиты огорошенного льда, сооружая из них мостик. То неожиданная подвижка завалит дорогу ледяными глыбами, и их надо растаскивать, освобождая проезд. То очередным сжатием выдавливает на поверхность зубчатый забор, перегораживающий путь машине. И так без конца. Комаров терпеливо ждет окончания ремонтных работ, и снова колеса газика отмеривают километр за километром, швыряя из стороны в сторону тяжело нагруженные нарты. Чтобы груз не свалился, я ложусь поверх него, придерживая руками. Посвистывает в ушах ветер, мятущийся снег забивается под воротник, каменеет замерзающее лицо, а ты все теснее прижимаешься к нартам, уцепившись за веревки, чтобы ненароком не вывалиться на лед, и словно замираешь, потеряв чувство времени и пространства.

Что-то фантастическое, нереальное есть в этой гонке по океанскому льду в ночном мраке, прорезанном узкими пучками света фар. Он отражается от ледяных глыб, вспыхивает тысячами искр, пронизывает зеленоватое стекло молодых торосов. А по сторонам темнота смыкается двумя черными стенами, сквозь которые фары автомобиля словно пробили световой туннель. Мы работаем почти механически. Нагрузил, лег поверх вещей на нарты, поехал. Разгрузил, вернулся и снова в путь. И так без конца.

Глава XXII НА НОВОЙ ЛЬДИНЕ

Переселение в новый лагерь и отсутствие камбуза отнюдь не освободили меня от обязанностей кока. Время от времени я готовлю в фюзеляже, который с помощью Гудковича и Дмитриева удалось немного прибрать и навести относительный порядок. Неожиданно на продскладе за мешками с крупой я обнаружил сырокопченые окорока – два самых что ни на есть настоящих тамбовских окорока. Я немедленно принялся листать «Книгу о вкусной и здоровой пище» и, почерпнув необходимые сведения, натаял большой алюминиевый бак воды. Засунув туда окорок, я набросал не скупясь все имевшиеся под рукой специи и поставил вариться, как указывала «Книга», на шесть часов. Первым на ужин прибыл Яковлев.

–  Здесь русский дух, здесь Русью пахнет, – сказал он, принюхиваясь и демонстрируя незаурядное знание классической поэзии.

–  Насчет духа – это ты правильно сказал. Но торопиза не надо, – ответил я любимой сомовской присказкой, – придется малость подождать, пока народ не соберется.

–  Мне-то что, – сказал Гурий, принимая безразличный вид, – могу и подождать. – Он расстегнул свою поношенную меховую куртку и, намазав сухарь маслом, стал неторопливо жевать.

Когда все собрались на обед, я поставил на стол блюдо с дымящимся окороком. Это была приятная неожиданность, и вскоре от огромной копченой свиной ляжки осталась лишь одна кость с лоскутками розового мяса. Я было решил попотчевать едоков аппетитно пахнувшим бульоном, но, к счастью, попробовав его, немедленно отказался от этой идеи. Бульон оказался солонее океанской воды. Чтобы добро не пропало даром, я вынес бак на мороз, и к вечеру бульон превратился в круглый темно-коричневый слиток. Разбив его на куски, я целую неделю добавлял их в борщи и супы, придавая им необычную духовитость и особый, ветчинный привкус.

Но вскоре прогулки на обед за полтора километра всем надоели, и было решено организовать камбуз в новом лагере. Поскольку свободной палаткой мы не располагали, камбуз решили разместить в нашей жилой, где кроме меня обосновались Сомов, Дмитриев и Яковлев. Конечно, соседство с кастрюлями и сковородками ни у кого не вызвало прилива энтузиазма, но иного выхода пока не было. Вторую палатку отдали радистам, подселив к ним Гудковича. В третьей поселились Миляев, Петров и Никитин с Комаровым. Две палатки, совершенно непригодные для жилья, отдали одну гидрологам, другую Миляеву под магнитный павильон. Исследования, прерванные ледовой катастрофой, развернулись в полном объеме. Снова каждые три часа Гудкович измерял температуру воздуха, влажность и прочие показатели атмосферы и каждые три часа радисты передавали на Большую землю сводки погоды. Никитин с Сомовым, проделав во льду новую лунку, принялись обустраивать ее, делая перерывы лишь на принятие пищи и короткий сон.

Миляев установил самописцы магнитного поля Земли и, как и раньше, бегал, в сопровождении записаки, к своему теодолиту. Только гляциологи никак не могли оклематься на новом месте. Все их актинометрические площадки, с вмороженными в лед электротермометрами, реперами и рейками, остались в старом лагере.

А природа все не оставляла нас своим вниманием. То налетит пурга, и в круговерти снежных потоков погружаются в сугробы грузы и палатки. То трахнет так, словно льдина сейчас развалится, и ты вскакиваешь как оглашенный, прислушиваясь к треску льда. А вчера сильным порывом ветра сорвало с места палатку гидрологов и понесло ее по снежной целине. Так бы и катиться ей до самой Аляски, если бы не гряда торосов. В ней она и застряла, метрах в двухстах от лагеря. Но 22 февраля, в преддверии годовщины Советской Армии, "хозяин Арктики" обрадовал нас солнечной, ясной погодой. Густые, мохнатые тучи, похожие на стадо бизонов, неторопливо брели, прижимаясь к верхушкам торосов, исчезая за горизонтом. До полудня мы трудились, наводя порядок в лагере. Перенесли остатки продовольствия из старого лагеря, привезли на автомобиле клиппербот и очистили его от наледи.

Едва я принялся накрывать на стол (подоспело время обеда), как раздался чей-то восторженный вопль:

–  Самолет! Самолет летит! Я выскочил из палатки.

–  Где самолет?

–  Да вон там, – сказал Саша, показав рукой куда-то на северо-восток. Я пристально всмотрелся в белесо-голубое небо. – Слышишь, гудит?

Действительно, где-то на северо-востоке я уловил шмелиное гудение самолетных двигателей. Оно постепенно усиливалось, и вскоре уже можно было различить черную точку. Она быстро увеличивалась в размерах, принимая очертания самолета, позади которого тянулись белые хвосты инверсии.

–  Американский тяжелый бомбардировщик Б-29, – безапелляционно заявил Комаров, приставив ладонь к глазам. – "Летающая крепость". Высота пять тысяч метров.

–  А может и не Б-29, – тут же возразил Дмитриев.

–  Точно, "Летающая крепость", – подтвердил Никитин. – Американцы с 1947 года проводят разведку погоды несколько раз в неделю. Это так называемая "Операция птармиган", что значит "Белая куропатка". Они летают по маршруту Фербенкс-Аклавик-Северный полюс-Барроу-Фербенкс, обычно на высоте три-пять тысяч метров. Полет продолжается тринадцать-девятнадцать часов. Каждые полчаса они передают по радио в метеоцентр на Аляске сведения о температуре и влажности воздуха, барометрическом давлении, скорости и направлении ветра, состоянии облачности. Заодно с метеонаблюдениями экипаж проводит испытания образцов нового навигационного оборудования, пищевых рационов, спецснаряжения. А медики, которые находятся на борту, занимаются физиологическими и психологическими исследованиями членов экипажа.

–  Я вот сейчас подумал, – сказал Миляев, усмехнувшись, – сидят себе америкашки, попивают кофий. Глядь вниз, а там наша станция. Вот бы они засуетились. Как бы не надумали пониже спуститься, чтобы нас рассмотреть.

–  Только этого нам не хватало, – сказал Курко с опаской, – вот накроется наша секретность.

–  Да не до нас им, – сказал Никитин. – Но на всякий случай надо бы посыпать палатки снегом, чтобы не так выделялись.

Пока шло оживленное обсуждение этого события, я решил известить Сомова. Он сидел в рабочей палатке, склонившись над лункой, из которой выползал очередной батометр. Видимо, за тарахтением лебедки он не слышал ни звуков самолетных моторов, ни наших громких голосов.

Сомов поднял на меня глаза, покрасневшие от ночного бдения и гари паяльной лампы:

–  С чем пожаловали, доктор?

–  Самолет над станцией, Михал Михалыч! Наверное, это американцы. Они с сорок седьмого года регулярно летают. А нас они не могут заметить?

–  Надеюсь, что нет.

–  Ну а вдруг заметят, – настаивал я, – да еще подсядут на наш аэродром?

–  Упаси нас Бог от этой напасти, – сказал раздраженно Сомов и, неожиданно помрачнев, добавил: – Тогда нам несдобровать.

–  Как это несдобровать?

–  Да так вот и несдобровать. Меня за неделю до отлета пригласили в Большой дом, на площади Дзержинского. Принял меня какой-то крупный чин. Правда, он был в штатском, но что большая шишка в этом ведомстве – так это точно. Небольшого роста, коренастый, с кавказской внешностью. При моем появлении он даже не привстал из-за стола и прямо с ходу спросил:

–  Сомов?

–  Так точно, Сомов.

–  Начальник дрейфующей станции? Отлично, отлично.

Он задал еще несколько малозначащих вопросов о годе рождения, национальности, социальном происхождении и вдруг, вперив в меня взгляд своих черных, немного навыкате глаз, процедил сквозь зубы:

–  Вы понимаете, какое доверие вам оказали партия и правительство?

–  Горжусь доверием, – отчеканил я.

–  Так вот, доверие доверием, а зарубите себе на носу, что организация вашей станции – величайший государственный секрет. Американцы никоим образом не должны узнать о ее существовании.  –  Он помолчал,  постукивая  карандашом по столу, и спросил: – Вас может прибить к американскому берегу?

–  Всякое возможно, – осторожно ответил я, – направление дрейфа в этом районе никому не известно.

–  Слушай, Сомов, – сказал он, переходя на "ты", и я почувствовал в его голосе скрытую угрозу. – Если станцию занесет к американцам, ее надо уничтожить. Понимаешь, – повторил он, акцентируя каждую букву: – У-н-и-ч-т-о-ж-и-ть.

–  Как это уничтожить? – недоуменно переспросил я.

–  Нэ понымаешь? Утопить, взорвать к чертовой матери. Чтобы и следов не осталось.

–  А как же быть с людьми?

–  Заруби себе на носу, – сказал он, – если хоть один человек попадет к американцам, я тебе, Сомов, не завидую.

–  Вот так-то, дорогой Виталий, – сказал Сомов, впервые назвав меня по имени. – Я ведь с этим камнем на душе все эти месяцы живу. – Он глубоко затянулся папиросой. – Ведь об этом страшном напутствии я и сказать никому не мог. Так получилось, что вы первый. И как-то легче стало.

–  Dixi et animam meam levavi, – не удержался я.

–  А что сие значит?

–  Я сказал и тем облегчил свою душу.

–  Ну, доктор, вы верны себе, – улыбнулся Сомов. – Только, прошу – никому ни слова. Дойдет случайно до чужих ушей, и неприятностей не оберешься. Это ведомство шутить не любит.

Я вернулся на камбуз совершенно убитый и весь день ходил словно потерянный. Работа валилась из рук. Пельмени переварились, антрекоты пригорели, а борщ пришлось варить заново, так я его пересолил. Хорошенькую судьбу уготовили нам власти. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Вот тебе и героический дрейф.

–  Ты, док, часом не захворал? – спросил Гурий участливо, заметив мое подавленное состояние.

–  Да так, простыл немного, – отмахнулся я.

23 февраля, День Красной Армии, мы встречаем в тесноте, но отнюдь не в обиде. Хотя наши запасы почти на исходе, но еще осталось немного вкусностей, к которым, к всеобщему ликованию, Сомов разрешил добавить две последние бутылки армянского коньяка. В палатке тепло не столько от газового пламени, сколько от дыхания 11 человек. Все сбросили осточертевшие тяжелые куртки, честно защищавшие нас столько времени от ветра и мороза, и пропитавшиеся потом свитера. Неожиданно оказалось, что у некоторых остались в запасе нерассказанные истории, случаи из жизни, но, главное, никто не утратил оптимизма.

–  Кстати, доктор, – вдруг сказал Макар Макарович, – что это за историю рассказал мне летом Канаки о ваших научных изысканиях, связанных со сбором говна на полюсе? Говорил, что вас здорово летчики разыграли.

–  Давай, док, рассказывай, не стесняйся, – хором сказали Гурий и Саша, все еще жаждавший сатисфакции за историю с резиновыми дамами. Я стал отнекиваться, но тут на меня навалилась вся честная компания.

–  Ладно, расскажу, – согласился я. – Ну так слушайте. Прибыли мы на полюс первой группой человек пятнадцать и не успели обосноваться, как нашу летную полосу разнесло вдрызг. Круглые сутки мы возили нарты, нагруженные снежными глыбами, таскали на горбу куски льда, разбирая груды торосов, забивали ими трещины и поливали их, а потом уминали бензиновой бочкой-катком, набитой снегом. Но стоило капризнице природе пошевелить пальчиком, и взлетная полоса мгновенно покрывалась черными полосами трещин, превращаясь в шкуру зебры. И так раз за разом. Наконец природа все же смилостивилась над нами, и на Большую землю полетела радостная радиограмма: аэродром готов к приему самолетов. Через несколько часов над лагерем появился серебристый Ил-14 и, сделав круг почета, помчался по полосе, подняв персональную пургу.

А несколько минут спустя мы уже потчевали дорогих гостей, "чем Бог послал". "Пиршество" подходило к концу, когда Михаил Васильевич Водопьянов, порывшись в карманах необъятного реглана, извлек на свет конверт.

–  Принимай, доктор, корреспонденцию. Лично. Секретно.

–  Это откуда? – удивился я, рассматривая плотный, засургученный конверт.

–  Прямо из Тикси.

–  Из Тикси? Да у меня вроде бы и знакомых там нет.

–  Ладно, не скромничай. Наверное, успел там завести какую-нибудь зазнобу.

Когда гости разошлись по палаткам, я вскрыл пакет и в первую очередь взглянул на подпись. Профессор Мац. Профессора я знал – это был известный гигиенист, неоднократно работавший на Севере.