Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Глава XII ПОТОП

Ох как не хочется среди ночи вставать на метеорологическую вахту. Гудкович потянулся взглянуть на часы и, расстегнув «молнию» вкладыша, протянул руку под койку, нащупывая унты. Неожиданно пальцы его коснулись воды. Вода на полу палатки? Сон сняло как рукой. «Полундра! – закричал Зяма. – Вода в палатке!!»

Еще не соображая со сна, что случилось, мы стремглав выскочили из мешков, на ходу натягивая на себя брюки и свитера.

Если под палаткой прошла трещина, она может мигом разойтись, и тогда из нашего жилища быстро не выберешься. Протиснувшись через лаз, волоча за собой шубы, мы выползли на свет божий. Огляделись. В лагере царил полный покой. Даже не слышно было обычного потрескивания льда.

Из-за камбуза показался Петров – вахтенный.

–  Вы что это ни свет ни заря поднялись? Бессонницей, что ли, мучаетесь? – спросил он, удивленно разглядывая наши полуодетые фигуры.

–  Ваня, ты ничего не слышал? – сказал Дмитриев. – Кажется, льдина под нашей палаткой треснула.

–  Это тебе со сна показалось. Никаких подвижек и в помине нет.

–  Какое там показалось, если всю палатку затопило водой.

–  Как затопило?

–  Вот так и затопило. Наверное, под палаткой трещина прошла, – сказал Дмитриев и, повернувшись, нырнул в темноту тамбура.

Мы полезли за ним. Воды на полу прибавилось.

–  Вот черт, все наши вещи намокли, – сказал Зяма, стараясь дотянуться до большого мешка с обмундированием, лежавшего на полу в ногах у кровати.

–  Черт с ними с унтами, все равно они уже мокрые, – сказал Саша и смело шагнул вперед, разбрызгивая воду. Но мы с Зямой продолжали нерешительно топтаться на месте.

–  Я сейчас вернусь, – вдруг сказал Гудкович, исчезая за пологом. Через несколько минут он появился вновь, волоча за собой пустые деревянные ящики. Мы последовали его примеру, и вскоре над водой поднялись импровизированные мостки.

–  Никакая это не трещина, – уверенно сказал Петров, обмокнув палец в воду и попробовав ее на вкус. – Вода-то совершенно пресная. Если бы она поступала из трещины, она была бы соленой.

–  И правда, она пресная, – подхватил Дмитриев, тоже успевший определить вкусовые качества воды.

–  Эврика! – вдруг воскликнул Зяма. – Это все аэрологи виноваты. Когда лагерь переезжал, Канаки это место нашел и все расхваливал, какое оно ровное да удобное. А то, что под ним снежница может оказаться, он и не подумал. Вот теперь мы и отыгрываемся за его неосмотрительность. За эти месяцы на палатку снега столько навалило, что, видимо, тонкий ледок на снежнице треснул под ее тяжестью.

Пока мы охали и кляли непредусмотрительность аэрологов, вода продолжала прибывать, затапливая все вокруг.

–  Не повезло вам, друзья, – сказал Петров озабоченно. – Пойду-ка я сообщу Михаилу. Пусть он решит, как вам быть дальше.

Вскоре он возвратился вместе с Сомовым. Михаил Михайлович первым делом попробовал воду на вкус и, убедившись, что она пресная, успокоился.

–  Пожалуй, придется вам перебираться на время в другую палатку. Только вот в какую? Только одна комаровская мастерская свободна. Вот там и располагайтесь. Она, правда, поизносилась и там довольно прохладно, но уж потерпите малость. Обложите ее снежными кирпичами и грейте паяльной лампой. Только не забудьте дверь в вашей палатке пошире открыть. Пусть дед-мороз постарается. Думаю, за два-три дня все замерзнет и сможете вернуться к своим пенатам.

Захватив с собой все самое необходимое, мы поплелись в палатку-мастерскую. Вид у нее был аховый. В протершийся брезент просвечивали звезды. Снежная прокладка отсутствовала. Мы стояли посреди палатки, удрученно поглядывая друг на друга.

–  Ну что, так и будем стучать зубами, – сказал, поеживаясь, Дмитриев, – берите лопаты и начнем утепляться.

Заготовив из ближайшего сугроба десятка три снежных блоков, мы тщательно обложили ими со всех сторон палатку, а тем временем Петров приволок несколько запасных оленьих шкур со склада, расстелил их на полу и зажег паяльную лампу.

–  Ничего, не замерзнем, – убежденно сказал Гудкович, отогревая над лампой застывшие руки. – Теперь вся надежда на деда-мороза. Надеюсь, он не подведет.

–  Сейчас приготовлю чайку, – сказал я, – и на покой. Похлебав наскоро чайку, мы, не снимая курток и свитеров, забрались с головой в спальные мешки. Петров пожелал нам приятных сновидений и, погасив лампу, пошел охранять лагерный покой. Под утро мне приснился страшный сон. Я готовлю обед и вдруг обнаруживаю, что со стола исчезло все мясо. Переполошившись, бегу на склад. Стеллаж пуст, куда-то подевались все оленьи туши. Только вроде бы одна торчит из-под снега. Я попытался выдернуть ее из сугроба, и тут она как зарычит и превращается в медведя. Хочу бежать, а ноги словно приросли к сугробу. Медведь бросился на меня и ухватил зубами за нос. Я вскрикнул и проснулся. В палатке – кромешная тьма. Сладко похрапывал Саша Дмитриев. Постанывал во сне Зяма. Но почему так сильно болит нос? "Неужели отморозил?" – мелькнула мысль, и я, нащупав рукой рукавицу, остервенело принялся тереть нос. Видимо, во сне я раскрылся и едва его не отморозил. И неудивительно: термометр, лежавший у изголовья, показывал минус тридцать пять. Обезопасив свой драгоценный нос, я снова забился с головой в мешок и вскоре задремал.

Утром, когда Петров просунул в палатку голову и гаркнул во весь голос "Подъем!", со всех коек раздались умоляющие голоса:

–  Ванечка, милый, разведи "паялку".

Петров добросовестно накачал паяльную лампу и она низко загудела, изрыгая голубоватое пламя. Столбик ртути ожил и весело полез вверх, остановившись на отметке -5°.

–  А ведь сегодня 22 декабря, – сказал Гудкович, высунув голову из спального мешка.

–  У кого-нибудь день рождения? – осведомился я, тщетно пытаясь запихнуть ногу в окаменевший за ночь унт.

–  22 декабря – самый короткий день, – пояснил Зяма.

–  Может, по этому поводу нам доктор лишнюю стопку настойки женьшеня поднесет, – сказал Дмитриев, – маленькое, но событие.

Сообщение Гудковича, что сегодня самый короткий день, я воспринял как образец черного юмора. Самый длинный или самый короткий – какая для нас разница, ежели круглые сутки стоит непроглядная тьма.

Постепенно нарушенный было распорядок нашей жизни восстановился. Первое, чем мне надо было заняться, – провести очередной медицинский осмотр. Закончив все процедуры обследования, я уже достал заветную бутылку с настойкой, как вдруг Петров, ни разу ни на что не жаловавшийся, спросил:

–  Послушай, доктор, что-то меня последнее время жажда одолевает. Во рту пересыхает, точно валенок жевал.

–  Это, видимо, от обезвоживания организма.

–  Чего? – откликнулся из-за занавески Дмитриев. – Даже я знаю, что такое только в пустыне бывает. А то в Арктике. Вот смех.

–  Да постой ты, Саша, со своими знаниями. Пусть лучше доктор сам объяснит.

–  Понимаешь, Ваня, ничего удивительного в этом нет. Если ты посмотришь дневники полярных путешественников, то многие из них жаловались на жажду. Причины ее давно объяснены. Первая – недостаток питьевой воды. Но с этим-то у нас порядок. При работе в стесняющей движения одежде, да еще при тяжелой физической работе, значительно усиливается потоотделение – вот тебе и вторая причина. А к этому присоединяется низкая температура воздуха и его сильная сухость. Он, поступая в легкие, нагревается и при этом поглощает значительное количество влаги. И потом, мы здесь много чаще бегаем в туалет.

–  Это я давно заметил. Иногда раз по десять, а иногда и больше хочется писать. А я подумал, может, с почками что-нибудь приключилось.

–  Почки тоже не остаются в стороне от этих дел. При низкой температуре увеличивается секреция мочи. Вот и все – простенько и со вкусом. Правда, при увеличившихся потерях воды может нарушиться и солевой обмен. Но наша пища содержит достаточное количество соли, и эта штука никому не угрожает.

–  Спасибо, док, за объяснение.

Ваня выпил положенную ему стопку женьшеневой настойки и удалился.

Поутру, едва одевшись, мы помчались в свою родную палатку. Но нас постигло полное разочарование. Вода не только не замерзла, но, по-моему, ее даже прибавилось. Дед-мороз явно не торопился выполнить свои прямые обязанности.

Только на пятые сутки вода наконец превратилась в лед, из которого торчали вмерзшие обломки досок, ящики, старые унтята и даже забытый впопыхах чайник. Пришлось взяться за пешни и лопаты. Когда, наконец, тридцать пятое ведро ледяных осколков было вынесено за порог, мы всерьез принялись за благоустройство палатки: сбили все сосульки наледи. Выколотили изморозь из старых оленьих шкур, настелили поверх в два слоя новые и вычистили до блеска газовую плитку. Оставалось только разжечь огонь. Палатка сразу приобрела непривычный уют.

–  Теперь не хватает только музыки, – довольно сказал Гудкович. – Надо бы попросить Константин Митрофановича провести к нам радио, тогда вообще будет полный порядок.

–  Это кто там радио вспоминает? – послышался из снежного лаза знакомый голос, и на пороге появился Курко с мотком провода в руках. – Здорово, бояре, – сказал он. – Как живете-можете?

–  Добро пожаловать, Константин Митрофанович. Ты легок на помине. Мы как раз говорили о том, что неплохо бы к нам в палатку провести радио, – сказал Зяма.

–  А я затем и пришел, чтобы радиофицировать ваш ковчег, – сказал Курко, вытащив из кармана пару наушников, и потряс ими в воздухе.

Скинув шубу, Курко проковырял ножом отверстие возле иллюминатора, прикрепил кончик провода к заостренному металлическому стержню и, протолкнув его через снежную обкладку, отделявшую нас от "внешнего мира", подсоединил к наушникам.

–  Вот и все, – сказал он, – сейчас пойду подключу вас к радиоприемнику и наслаждайтесь музыкой в свое удовольствие.

Костя ушел, а через несколько минут в наушниках что-то тонко заверещало, захрипело и сквозь помехи зазвучали бравурные звуки американского джаза.

–  Будем по очереди слушать, – решительно заявил Саша. – Только чур я первый. – И развалившись поверх спального мешка, он надел наушники и, блаженно улыбаясь, закрыл глаза.

Дмитриев огляделся вокруг и вдруг восторженно воскликнул:

–  Ну до чего же здорово стало! Тепло, чисто. Шик-модерн!

–  И жизнь хороша, и жить хорошо, – процитировал Маяковского Зяма.

Я невольно улыбнулся.

–  А ты чего улыбаешься, Виталий? Что, не согласен со мной? – сказал Саша.

–  Согласен. Просто ты мне один старый анекдот напомнил.

–  Анекдот? Давай выкладывай. Что-то я давно от тебя никаких историй не слышал.

–  Рабинович жил в маленькой комнате с женой и четырьмя детьми. До того ему однажды тошно стало, что он обратился к раввину за советом: "что делать? Тесно, грязно".

Раввин подумал и сказал: Приведи в дом козу.

Через пару дней Рабинович прибежал расстроенный: "Господин раввин, совсем житья не стало".

Раввин подумал и сказал: "Приведи в комнату барана".

Рабинович послушался, но спустя три дня ворвался к раввину с криком: "Не могу больше, хоть вешайся".

"А теперь, – сказал раввин, – выгони всю живность, вымой комнату и наведи порядок".

На следующий день Рабинович пришел радостный, улыбающийся:

"Спасибо, господин раввин, за умный совет. Жизнь – прекрасна".

Вот и у нас так получилось.

–  Точно, – сказал, улыбаясь, Саша. – Теперь как станет нам тошно, мы снова потоп устроим.

Я принялся приводить в порядок свой "медицинский уголок", а Дмитриев нырнул к себе в закуток готовить очередную шифровку.

Прошло минут пятнадцать, как Гудкович, куда-то исчезнувший, вернулся, волоча за собой два больших ящика, сколоченных из толстых досок.

Вооружившись молотком, он вбил по их краям четыре гвоздя и взгромоздил на ящики свою койку. Затем, обернув несколько раз ножки веревкой, он накрепко привязал их к гвоздям.

–  Ты что, к новому потопу готовишься? – поинтересовался Саша, высунувшись из-за занавески.

–  При чем тут потоп? – отозвался Зяма, проверяя свое сооружение на прочность. – Это от холода.

–  От холода? – удивленно спросил Дмитриев, выползая из своего закутка.

–  Именно от холода, – подтвердил Гудкович. – Ведь у пола температура минус пятнадцать, а в метре от него – только десять градусов. Правильно я говорю, Виталий? А если хорошенько протопить, то всего пять.

–  Точно, – подтвердил я, ухватив на лету достоинство Зяминой идеи.

–  Ай да Зямочка! Голова! – восхитился Саша. – Так чего же мы стоим, Виталий? Пошли за ящиками.

Вскоре все три койки были водружены на деревянные постаменты, и мы раньше обычного забрались в спальные мешки, дабы оценить нововведение.

Глава XIII БУДНИ ЛЕДОВОГО ЛАГЕРЯ

Дон-дон-дон – несется по лагерю звон рынды – куска рельса, подвешенного на треноге у камбуза. Это вахтенный, утомленный ночным бдением, подает сигнал, что пора вставать. Мои уши, ставшие чрезвычайно чуткими, сразу улавливают этот звук, едва проникающий сквозь толстую снежную шубу нашей палатки. Неужели уже 8 утра? Но стрелки будильника, стоящего на ящике рядом с койкой, замерли на цифре три. Это же нормальный будильник, не рассчитанный на тринадцатиградусный мороз в жилом помещении. Газ погашен еще с вечера, так как Зяма ушел помогать гидрологам.

Холодно. Отверстие пухового вкладыша обросло мохнатой изморозью. Так не хочется вылезать из спального мешка. Впрочем, мне нечего торопиться, поскольку завтрак готовит вахтенный, а я накануне вечером заготавливаю все необходимые продукты. Из-за занавески несется богатырский храп Дмитриева.

–  Саша, вставай. Подъем.

–  Неужели пора? До чего жаль просыпаться. Я такой сон видел. Будто лежу на пляже в Сочи. Вокруг меня дамочки вьются одна лучше другой. А ты со своим "подъем". Дал бы хоть сон досмотреть.

Ворча Дмитриев выползает из мешка и торопливо чиркает спичкой. Над газовой горелкой весело заплясал голубой венчик. Тепла от него – кот наплакал, но покидать свое теплое пуховое гнездышко всегда морально легче при виде огня.

Дмитриев отправился на завтрак, а я, понежившись с полчаса, вылезаю из мешка и начинаю торопливо одеваться. Трудности возникают только с унтами. Отсырев за день, они к утру замерзают, превращаясь в некое подобие японских сабо, и втиснуть в них ноги удается не без труда. Наконец, процедура одевания закончена и можно приступать к утреннему туалету. Поскольку вода в ведре, как обычно, за ночь превратилась в лед, приходится дожидаться возвращения ее в первоначальное состояние, поставив ведро на газ. Помывшись, побрившись, починив прохудившийся вкладыш, я покидаю палатку. Темно, хоть глаз выколи. Лишь яркой звездочкой светит фонарик на радиомачте. Пуржит. Закрываясь от ветра, я добираюсь до кают-компании. Там пусто. Все уже позавтракали. На плитке стоит ведро с тающим снегом. На столе дожидается моего прихода оленья туша. Несколько буханок хлеба покачиваются на веревочках, подвешенные под потолком. Я с ходу принимаюсь за дело. Когда наконец все нарезано, наколото, нашинковано, уложено в кастрюли, залито водой и поставлено вариться на плитке, я окидываю камбуз внимательным взглядом и, убедившись, что все в порядке, отправляюсь навестить кого-нибудь из товарищей. Погуторить с Миляевым, попить чайку в компании радистов, а заодно потренироваться на телеграфном ключе. Но особенно люблю я посещать Сомова. Правда, этот визит я, как правило, откладываю на послеужинное время.

Все привлекает меня в этом человеке: широкая эрудиция, разнообразие интересов, мастерство рассказчика и, конечно, удивительная доброжелательность. Несмотря на значительную разницу в возрасте (почти 16 лет), у нас установились удивительно дружеские, доверительные отношения. Это, вероятно, можно было объяснить сходством характеров, отношением к жизни. Он, как и я, был неисправимым романтиком, любителем литературы. О чем только мы не беседовали. Говоря словами Пушкина:

Меж ними все рождало споры

И к размышлению вело:

Времен минувших договоры,

Плоды наук, добро и зло,

И предрассудки вековые,

И тайны гроба роковые,

Судьба и жизнь в свою чреду,

Все подвергалось их суду.

Сомов родился в 1908 году третьим ребенком в семье коренных москвичей. Отец его, Михаил Павлович, избрав своим призванием ихтиологию и рыбоводство, был человеком широких взглядов, воспитывавшим в детях любовь к труду, к знаниям, уважение к человеческой личности. Немало способствовала формированию характера сына его мать, Елена Николаевна, приходившаяся по прямой линии родственницей Константину Данзасу – другу и секунданту Пушкина. Бабка ее, урожденная Софи Данзас, приходилась ему племянницей.

Сомов рано начал трудовую жизнь. В 1937 году, успешно закончив Московский гидрометеорологический институт, он был приглашен гидрологом в Штаб морских операций, а два года спустя переведен в Ленинградский Арктический институт. С той поры его судьба оказалась навсегда связана с Арктикой. Он был непременным участником важнейших морских и воздушных полярных экспедиций, проявив себя блестящим специалистом по ледовым прогнозам. В годы войны он оказался на острове Диксон в составе отряда ледовой авиаразведки, обеспечивавшей разработку ледовых прогнозов, столь необходимых для летчиков и моряков, трудившихся на трассе Северного морского пути.

"Научный и организаторский опыт М. М. Сомова, закалка, умение работать с людьми определили его назначение начальником дрейфующей станции "Северный полюс-2", – писал знаменитый полярник И. Д. Папанин.

И сегодня, как обычно, завидя меня на пороге, Михаил Михалыч отодвинул в сторону рабочий журнал и пригласил к столу, на котором тут же появился большой фарфоровый чайник, две чашки (тоже фарфоровые). Отхлебнув несколько глотков ароматного цейлонского чая, я набил трубку табаком и, тщательно раскурив, выпустил к потолку клуб дыма, пахнувшего медом.

–  Как настроение, доктор?

–  Все в ажуре, Михаил Михалыч.

–  Не доконал вас камбуз? – спросил он улыбнувшись.

–  Вроде бы нет. Конечно, бывает порой трудновато, но не беда. Кулинарю помаленьку.

–  Вы молодец, – похвалил он меня. – Это ведь адская работа.

–  Скажите, Михал Михалыч, вы человек многоопытный, участвовали во многих экспедициях, встречались с людьми разного склада характера: энтузиастами и лентяями, покладистыми и неуживчивыми, замкнутыми и общительными, оптимистами и мизантропами. По каким признакам вы отбираете людей в экспедицию? Помните, Ричард Бэрд в своей книге "Над Южным полюсом" писал, что, готовя экспедицию в Антарктику, он встретился с Р. Амундсеном на Шпицбергене. Обсуждая планы покорения шестого континента, великий норвежец высказал очень важную мысль: "Люди – самая неопределенная величина в Антарктике. Самая тщательная подготовка, самый образцовый план могут быть сведены на нет неумелым или недостойным человеком". Впрочем, и сам Бэрд был убежден, что в таких экспедициях хорошему человеку нет цены, а плохой человек быстро себя проявит, и товарищи будут проклинать и его и тот час, когда он родился.

–  А вы сами кому отдали бы предпочтение: жизнерадостному, уживчивому человеку, но посредственному специалисту, или отличному профессионалу с дурным, склочным характером?

Сомов задумался, постукивая мундштуком папиросы по тыльной стороне ладони, и, пристально посмотрев мне в глаза, улыбнулся:

–  Ну и хитрец вы, доктор. Конечно, я предпочел бы первого. Я не вижу большой беды в том, что он проведет недостаточно точный замер или напутает в записях. Это вполне поправимо. Второй же может внести такой разлад между людьми, что развалит всю экспедицию. Впрочем, могут быть и редкие исключения. – Сомов помолчал и, хитро прищурившись, добавил: – Я ведь понимаю, что вы неспроста задали такой вопрос.

–  Вы угадали.

–  Если вы о Комарове, то он и есть то самое исключение. Конечно, характер у него не сахар. Он и грубоват бывает порой, и нетерпим к чужому мнению, и упрям. Но все эти недостатки его натуры с лихвой искупаются его мастерством, поразительным трудолюбием и неиссякаемой энергией. Хотя человек он уже не молодой, прошел войну, был ранен. Но, что очень важно, Михаил Семенович обладает поразительным даром изобретательства. Ведь это он придумал водяную помпу и специальный бур-развертку для сверления льда, без которых мы бы не справились с летним наводнением. А дрейфограф – автоматический прибор для непрерывной регистрации дрейфа льдов и дрейфомер для одновременного определения угла и азимута наклона гидрологического троса за счет дрейфа льдины? Я уже не говорю и о множестве усовершенствований в нашем лагерном хозяйстве вроде снеготаялки, камелька и прочих. Надеюсь, я ответил на ваш "каверзный" вопрос?

Я кивнул головой в знак согласия. Мы допивали по второй чашке чаю, как вдруг Сомов, взглянув на будильник, заторопился.

–  Заговорились мы с вами, доктор, а Макар Макарыч, наверное, заждался. Если хотите продолжим наш разговор в гидрологической палатке.

Никитин встретил нас радостным возгласом. Уступив место у лунки Сомову, он подхватил бутылки с пробами воды и исчез за дверцей.

В палатке гидрологов, несмотря на гудевшую паяльную лампу, было холодно и сыро. Тусклый свет электролампочки бросал мерцающие блики на черный круг воды в лунке, зиявшей в центре палатки. У входа на стеллаже выстроились несколько полуметровых стальных цилиндров-батометров Нансена, названных так в честь их изобретателя. С помощью этого прибора получают пробы воды на любой глубине. Сомов взял со стеллажа батометр, прикрепил его с помощью защелок к тросику и отпустил стопор лебедки. По кругу счетчика побежала стрелка, отмечая глубину погружения. Через каждые двести метров Сомов останавливал лебедку, укреплял новый батометр. И вновь крутилась стрелка счетчика. Когда последний батометр занял свое место в океанской толще, Сомов остановил лебедку и повернулся ко мне.

–  Ну вот, теперь можно продолжить нашу беседу.

–  Михал Михалыч, я смотрю и никак не соображу, каким образом вам удается получить пробы воды?

–  А тут никакой сложности нет. Вот смотрите. – Он надел на тросик круглую свинцовую блямбу, напоминавшую гирьку с прорезью. – Это так называемый почтальон. Он, скользя по тросу под собственной тяжестью, доберется до верхнего батометра, ударит по верхней защелке, удерживающей прибор в вертикальном положении. Батометр немедленно перевернется и повиснет на нижней защелке. Одновременно захлопнутся автоматически оба клапана, заключив в плен пробу воды с горизонта. В этот момент освободится грузик, подвешенный снизу, и проделает то же самое со вторым батометром. И так далее.

–  Как получаются пробы воды, я усвоил. А как же вы узнаете температуру воды на конкретном горизонте? Ведь пока вы будете вытаскивать батометр на поверхность, она наверняка изменится?

–  А здесь своя хитрость. – Он взял со стеллажа свободный батометр. – Видите, сбоку батометра цилиндрик с отверстиями. В нем находится термометр. Но не обычный. Его тоненький тонкий капилляр изогнут петлей, а чуть выше резервуарчика, заполненного ртутью, он сужен. Когда батометр переворачивается, вместе с ним сальто-мортале делает термометр. Ртутный столбик в месте сужения разрывается, и ртуть переливается в противоположный конец капилляра, фиксируя показания термометра. Но это все черновая работа. Главная – в лаборатории. Все эти пробы воды надо будет исследовать на содержание в них солей, кислорода и т. д. И у меня к вам, доктор, просьба. Отнесите, пожалуйста, к нам в палатку оставшиеся пробы воды. А потом возвращайтесь.

Никитин сидел за столиком, устремив взгляд на бюретку, заполненную химическим реактивом. Вот он осторожно повернул краник, и на тонком носике бюретки появилась тяжелая капля и бесшумно плюхнулась в колбу с очередной пробой воды. Маленькое фиолетовое облачко, вспыхнув, тут же исчезло. Одна капля, вторая, пока, наконец, вода не окрасилась в бледно-розовый цвет. Никитин записал в рабочий журнал результат исследований и взялся за другую бюретку, но уже с другим индикатором, и все повторилось с начала, только вода на этот раз приняла желтоватую окраску.

Он был весь поглощен исследованиями и лишь показал мне рукой, куда поставить принесенные пробы. Бережно, чтобы случайно не разбить, поставил колбы на стол и возвратился в гидрологическую палатку. Примостившись на ящике, я подождал, когда Сомов отправит в океанскую пучину последнего "почтальона", и приготовился слушать дальнейшие объяснения. Наконец Сомов освободился.

–  Так где мы остановились? – сказал он, устало разгибая уставшую от неудобной позы спину.

–  На определении температуры с помощью "хитрого" термометра.

–  Вся суть наших исследований, – продолжил Сомов свой рассказ, – заключается в том, что вода на каждом горизонте имеет свою собственную температуру, соленость, содержание кислорода и других химических элементов. По изменениям их содержания в воде мы можем судить о появлении каких-либо новых течений или, наоборот, стабильности водной толщи под нами. Но всем нашим наблюдениям была бы копейка цена, если мы не будем знать, где в этот момент находится льдина, с какой скоростью она движется и в какую сторону несут ее ветры и течения. Конечно, тут нам без Николая Алексеевича с его координатами не обойтись. Но и нам самим надо подсуетиться, регулярно посматривать, что там Фусс показывает (прибор для определения скорости и направления ветра. – В. В.). Вот и приходится нам с Макаром то и дело вылезать из палатки, чтобы записать его показания. И снова нас выручил Комаров со своей неистощимой изобретательностью. Приходит он однажды к нам в палатку и кладет на стол длинную металлическую трубку с анемометром на конце, а под ним небольшой круг, выкрашенный белой краской, с делениями и со стрелкой и зеркальцем. "Бачите що це таке?" Конечно, говорим, не бачим.

А он и говорит: пошли в рабочую палатку, я вам там все на месте разобъясню. Пошли. Он выковырял вентилятор и в открывшееся отверстие просунул свое устройство. Затем присоединил лампочку к электросети и включил свет. И сразу все стало понятным. Теперь нам не требовалось выбегать из палатки для определения скорости и направления ветра. Достаточно было зажечь лампочку и можно было сразу включать анемометр-подсветку, а его черная стрелка, хорошо видная на белой поверхности круга, точно указывала, куда дует ветер.

Внимательно слушая объяснения Сомова, я подумал, с каким неослабевающим интересом они исследуют каждую пробу воды, разбирают содержимое каждой планктонной сетки в исследуемом районе океана. Вот в чем прелесть работы первопроходцев. Труд гидрологов, и так утомительный своей монотонностью, становится особенно напряженным и изматывающим во время 15-суточных станций. Две недели подряд, поочередно меняя друг друга, они опускают батометр, измеряют глубину океана, достают пробы грунта со дна с помощью тяжеленной "грунтовой трубки", отлавливают планктонной сетью живность, населяющую местные воды.

И в то же время меня поражало другое. Поразительная бедность, а порой примитивность аппаратуры, на которой работают гидрологи. Нет термозондов, позволяющих дистанционно измерять электрический аналог температуры на термочувствительном датчике, не говоря уже о батитермозондах, обеспечивающих получение данных о температуре и глубине до двух тысяч метров. Отсутствует даже простейший эхолот, которым Уилкинс измерял глубины океана (кстати, почти в этом самом месте 23 года назад). Что это, результат отечественной нищеты, экономии на науке или скудоумия начальства?

Гидрологические исследования, так же как и многие другие на нашей станции, требуют точной привязки к месту их проведения. Поэтому судьба их находится в руках Миляева. Он не только геофизик, но и главный штурман экспедиции. Еще не пришел час, когда свое местоположение можно будет определять одним нажатием кнопки прибора, выдающего долготу и широту в любой точке земного шара. Пока приходится определять координаты тем же древним способом, которым пользовались мореплаватели сотни лет назад, – по звездам.

Четыре раза в сутки Николай Алексеевич отправляется в свой астрономический павильон "вылавливать" светила, называемые навигационными. Из шестидесяти таких звезд он обычно выбирает лишь несколько, уловив момент их кульминации{27} и время этого события, которое фиксирует помощник – «записака», он наблюдает за показаниями хронометра в палатке не спеша, отыскивает в астрономическом каталоге величины склонений звезд и по специальной формуле рассчитывает широту сегодняшнего местонахождения нашей льдины. Штат «записак» у Миляева невелик – я да Зяма Гудкович.

Сегодня моя очередь служить на благо астрономии. Закутавшись потеплее, я побрел следом за Миляевым в его астрономический павильон. Несмотря на громкое название, это всего лишь крохотная площадка, окруженная невысокой стенкой из снежных кирпичей. В центре ее установлена тренога с теодолитом. Пока Миляев распеленывает свой прибор, я устраиваюсь комочком на оленьей шкуре, раскрываю журнал наблюдений и отбрасываю крышку хронометра. Часы-хронометр – предмет постоянных забот астронома. Ведь от правильности его показаний зависит точность определения координат нашей станции. Поэтому Миляев регулярно навещает радистов, сверяя показания хронометра с сигналами точного времени, передаваемыми Гринвичской обсерваторией. Их всего 180: 60 – подготовленных, 60 – настроечных и 60 – контрольных.

Приникнув к окуляру теодолита, Алексей спрашивает:

–  Готов?

–  Готов! – эхом отзываюсь я.

–  Приготовиться! – командует он.

Я впиваюсь взглядом в черную стрелку, обегающую золотистый циферблат.

–  Есть, – хрипит Миляев, и я торопливо записываю в журнал показания трех стрелок – часовой, минутной и секундной.

Эта процедура повторяется много раз. Ноги у меня застыли. Онемевшие от холода пальцы едва удерживают карандаш. А Миляев снова и снова повторяет:

– Приготовиться. Есть.

В безветренную погоду, когда мороз не очень свирепствует, Николай Алексеевич в перерыве между наблюдениями посвящает меня в премудрости астрономии. Я уже начал разбираться в россыпи созвездий и легко отличаю оранжево-красное пятнышко Арктура от желтоватого Канопуса. Без труда отыскиваю в черноте неба сверкающую альфу созвездия Большой Пес – Сириус, красновато мерцающего Альдебарана.

Это все так называемые навигационные звезды. По их положению на небе определяются координаты места наблюдателя.

Многими из них люди пользовались еще в незапамятные времена, прокладывая путь среди волн. Мне вспомнились строки из "Одиссеи". Направляя плот к берегам родной Итаки, герой поэмы

...Бодрствовал: сон на очи его не спускался,

И их не сводил он с Плеяд, с нисходящего поздно

В море Боота, с Медведицы, в людях еще Колесницы

Имя носящей, и близь Ориона свершающей вечно

Круг свой, себя не купая в водах Океана.