Текст книги "Засекреченный полюс"

Автор книги: Виталий Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Ярко описал мираж Николай Васильевич Гоголь в своей "Страшной мести". "За Киевом показалось неслыханное чудо: вдруг стало видимо далеко во все концы света. Вдали засинел лиман, за лиманом разливалось Черное море. Бывалые люди узнали и Крым, горою поднимавшийся из моря, и болотный Сиваш. По правую руку была видна земля Галичская.

–  А то что такое? – спрашивал собравшийся народ, указывая на далеко мерещившиеся на небе и большие, похожие на облака серые и белые верхи.

–  То Карпатские горы, – говорили старые люди..."

Но, пожалуй, самым удивительным был мираж, наблюдавшийся экипажем бременского судна "Матадор". Из легкого тумана прямо навстречу ему вынырнуло, рассекая волны, большое парусное судно. Моряки в ужасе ожидали столкновения. Но "Летучий голландец", они именно за него приняли корабль, мчащийся на всех парусах, вдруг изменил курс и исчез. Только прибыв в чилийский порт Галатеа Буэна, капитан "Матадора", описав встреченный корабль, с удивлением узнал, что видел призрачное отображение датского корабля, находившегося в тот момент за 1700 километров от "Матадора".

25 марта.

Комаров чуть свет ушел на аэродром, посмотреть, в каком состоянии посадочная полоса. Возвратился он только в полдень, злой и расстроенный.

–  Что-то вы сегодня не в духе, Михал Семенович? – спросил Сомов, увидев его хмурое лицо.

–  Будешь не в духе, – отозвался Комаров, – если аэродром пропал.

–  Как это пропал? – недоуменно спросил Сомов.

–  Нету аэродрома, унесло его куда-то. Вроде бы никаких серьезных подвижек последние дни не было, а он словно в океан провалился.

–  Ну и что же будем делать? Ведь скоро Мазурук снова собирается нас навестить.

–  Надо искать новый. Вот отдохну, а потом прихвачу пару ребят и отправимся искать подходящую льдину.

–  Это зачем же? – вмешался Яковлев, незаметно подошедший к собеседникам.

–  Вот Михал Семенович сетует, что аэродром пропал.

–  Пропал? – удивился Гурий. – Да мы с Ваней только что по нему гуляли, хотели взять пробу молодого льда.

–  Брось заливать, Гурий, – окрысился Комаров.

–  Ты, Семеныч, не горячись, – миролюбиво возразил Яковлев. – Ты где его искал?

–  Как где? Пошел вдоль гряды торосов, знаешь, там есть такая льдина, похожая на белого медведя, а потом завернул направо.

–  Вот тебе и на, – усмехнулся Гурий, – так ведь аэродром совсем в другой стороне.

Комаров смущенно потоптался на месте.

–  Неужели я перепутал?

–  Значит, перепутал. Аэродром целехонький, на том же самом месте, где мы принимали последний раз Мазурука.

И действительно, "непогрешимый" Комаров на этот раз ошибся. Следом за Гурием, взявшим на себя роль Сусанина, мы отправились на аэродром. Он действительно оказался целым и невредимым, если не считать десятка небольших трещин. Навести на нем порядок было для нас сущим пустяком.

26 марта.

–  Михал Михалыч, может, баньку организуем? – сказал Саша Дмитриев, почесывая голову. – А то уже терпежа никакого нет.

–  Пора, наверное, – отозвался Сомов. – Как, Михал Семеныч? Наверное, наш банный агрегат уцелел. Его бы привезти сюда. А по случаю такого важного мероприятия можно на один день использовать нашу гидрологическую палатку.

Комаров не заставил себя упрашивать. Он быстренько "развел пары" и в сопровождении добровольцев отправился на газике в старый лагерь. Часа через два банная команда, перебрасываясь веселыми шутками, уже трудилась на полный ход. Установила агрегат, заправила бензином АПЛ, натаскала снежных брикетов из соседнего сугроба. Вскоре в бочке забулькала закипая вода, и первые счастливцы, орудуя мочалками, довольно отфыркиваясь, уже оттирали многомесячную грязь. Впрочем, это радостное событие было несколько омрачено неприятным происшествием. В АПЛ кончился бензин, и Курко, залив в бачок горючее, принялся качать поршнем. Но второпях он забыл прочистить капсюль. Неожиданно пламя пыхнуло и опалило ему руки. Костя примчался ко мне на камбуз, ругаясь на чем свет стоит. Руки у него покраснели и покрылись волдырями. Обработав ожоги по всем правилам, я обмотал ему обе кисти бинтами. Взглянув на толстые повязки, украсившие его руки, Миляев заметил, что нет худа без добра и теперь Курко может обойтись без перчаток.

К сожалению, это происшествие было не первым. Пару дней назад Саша Дмитриев, прибирая в гидрологической палатке, неосторожно повернулся и опрокинул горящую паяльную лампу. Пламя лизнуло просохший полог, и он вспыхнул как спичка. К счастью, Дмитриев не растерялся и, зачерпнув ведром воду из лунки, выплеснул ее на пламя. Пожар удалось погасить, но в пологе образовалась огромная дыра. Макар Макарыч, очищая палаточный тент от наледи, полоснул ножом по руке, да так, что кровь брызнула фонтаном. Я с трудом остановил кровотечение, наложив тугую повязку. К счастью, сухожилия остались в целости и сохранности.

Я тоже умудрился подпалить полу своей француженки, а Яковлев едва не лишился меховой шапки, упавшей на горящую газовую плитку.

Все эти события крайне настораживали. Это были не просто случайности. Видимо, дали себя знать накопившееся утомление и постоянное нервное напряжение. В результате ослабло внимание, появилась рассеянность. Мы утратили осторожность, стали пренебрегать правилами безопасности. Все это могло привести к самым непредсказуемым и роковым последствиям.

27 марта.

Сегодня гляциологи отправились добивать "кабана". После трех дней утомительной работы, спустив семь потов, им удалось выдолбить шурф глубиной 115 сантиметров. Теперь предстоял заключительный этап. Вооружившись пешнями, пилой, связкой веревок, прихватив с собой нарты, они вместе с добровольными помощниками навалились на "кабана". Распахнув куртки и поплевав на рукавицы, Яковлев с Петровым взялись за ручки пилы. Джик-джик, джик-джик – визжала пила. С лица ледопилов стекали струйки пота. Они тихонько чертыхались, но решили довести дело до конца.

В расстегнутых куртках, с разлохмаченными бородами, они мне напомнили детскую игрушку – двух маленьких медведей на деревянных планках. Подергаешь планки, и каждый из них тянет пилу на себя. Только через четыре часа утомительной работы им удалось наконец отхватить внушительный ломоть льда шириной 70, длиной 60 сантиметров, толщиной метр с небольшим. Усталые, но довольные, они бережно погрузили свой охотничий трофей на нарты и, увязав веревками, поволокли его в лагерь, прямо к палатке, выпрошенной у Сомова для гляциологических исследований. Их встретило веселое тиканье двух дисковых гальванометров, непрерывно записывающих суммарную солнечную радиацию и радиационный баланс. Здесь же стоял мощный пресс для изучения физико-механических свойств льда. Гурий с Ваней полны энтузиазма и разделывают "кабана" по всем правилам. К сожалению, их кабан – единственное "мясо", которым можно воспользоваться, ибо оленья ляжка, пошедшая на приготовление вчерашнего борща, оказалась последней. Придется переходить на мясные консервы. Но их у нас предостаточно. Я невольно вспомнил старую байку. К вождю индейского племени пришли охотники.

–  О вождь, – сказали они, – есть две новости: одна плохая, другая хорошая.

–  Начните с плохой, – сказал вождь.

–  Вчера убили последнего бизона. Осталось одно бизонье говно.

–  А хорошая? – спросил вождь.

–  Говна навалом.

Но еще одна новость, сообщенная мне Яковлевым, оказалась действительно хорошей. Возвратившись с "охоты на кабана", он зашел на камбуз и, заглянув в бак, в котором на дне плескалось немного воды – все, во что превратилась целая гора снега, сказал укоризненно:

–  И чего это ты, док, со снегом мучаешься, когда у тебя под боком опресненного льда навалом? Идем покажу, – сказал Яковлев. Он отвел меня метров за тридцать от палатки и ткнул пальцем в ледяной бугор, нежно голубевший в лучах солнца.

–  Вот это и есть старый лед, – пояснил он, – в нем соли кот наплакал, не то что в молодом.

–  Это почему ж?

–  Да все очень просто. При повышении температуры льда увеличивается объем включенного в него рассола и ячейки постепенно удлиняются, превращаясь в сквозные каналы, по которым рассол проникает между ледяными кристаллами, опускаясь все ниже и ниже. Этот процесс, особенно интенсивный в летние месяцы, ведет к непрерывному опреснению верхних слоев льда, которое распространяется на всю его глубину. Чем лед старее, тем меньше в нем содержится солей. И в зимнее время этот процесс не прекращается, вследствие разности температур верхней и нижней поверхностей льда. Старый, опресненный лед легко узнать по своеобразной голубой окраске, блеску и сглаженным очертаниям. Вот он как раз перед тобой. Видимо, эта глыба пролежала здесь не один год.

Воспользовавшись советом Гурия, я принес бак, набил его до краев кусками льда и, погрузив на нарты, потащил на камбуз. И действительно, через некоторое время бак оказался почти до краев наполненным совершенно пресной водой. Ай да Гурий!

1 апреля.

Ровно год назад над этой льдиной взвился красный флаг нашей станции. Вроде бы срок невелик. Но здесь иной масштаб времени. Оно словно замедлило свой бег. Минуты превратились в часы, часы стали неделями, недели месяцами. Мы садимся вокруг стола, сосредоточенные и немного взволнованные. Михмих, гладко выбритый, в своей потертой коричневой кожаной куртке поверх черной суконной тужурки, говорит:

– Дорогие друзья! Сегодня нашей дрейфующей станции исполняется год. В масштабах человеческой истории срок этот совсем небольшой. Но, наверное, для всех нас этот год равен целой жизни. Правда, жизни трудной, напряженной, заполненной непрестанным трудом, отягощенный бременем ответственности, но такой яркой и полнокровной. Сегодня, как это принято на Большой земле, мы попробуем подвести некоторые итоги нашего дрейфа. За двенадцать месяцев станция прошла по прямой всего около шестисот пятидесяти километров, но зато ее извилистый путь среди льдов составил более двух тысяч шестисот километров. А теперь разрешите, я начну с работы нашего гидрологического отряда. Нам удалось сделать около трехсот замеров глубины, которые позволили детализировать рельеф дна в малоизученном районе Полюса относительной недоступности и определить границы материкового склона в обследованных точках. Думаю, что они помогут нашим коллегам при составлении новой батиметрической карты Ледовитого океана. Пробы грунта с океанического дна дадут возможность выяснить изменения в осадках, наблюдаемых при переходе океанских глубин к материковому склону и затем к материковой отмели.

Обнаруженные в пробах окатанная галька и свежие обломки породы наталкивают на мысль, что значительная их часть вынесена льдами с побережий Аляски, Чукотки и острова Врангеля. А другая часть, обнаруженная на краю Чукотского желоба, связана с новейшей тектоникой. Интересные результаты удалось нам получить при изучении термического режима всей толщи воды и особенно ее слоя тихоокеанского происхождения, который распространяется в центральной части Северного Ледовитого океана между слоем атлантической воды и верхним распресненным слоем полярных вод. За год удалось выполнить несколько десятков суточных станций и пять пятнадцатисуточных, во время которых мы наблюдали за характером течений на различных горизонтах.

Наши гидробиологические исследования позволят изменить существовавшие представления о необычайной бедности жизни в Центральном полярном бассейне. Мы убедились, что полярные воды в этих широтах населяют десятки видов веслоногих рачков, а также обнаружили представителей других групп животного мира, ранее считавшихся отсутствующими в Северном Ледовитом океане. А благодаря тому, что отлов производился систематически, можно говорить о сезонных изменениях количества планктона. Наблюдения за живностью в океане позволяют предположить наличие прослойки тихоокеанских вод.

Основательно за это время потрудились наши метеорологи Зяма Гудкович и Георгий Ефремович Щетинин. Все вы знаете, что, за небольшим исключением, они почти семь месяцев подряд по восемь раз в сутки получали метеоданные, которые передавались на Большую землю и служили большим подспорьем синоптикам, особенно в восточном секторе Арктики. Но, с другой стороны, их материалы, а также данные, собранные К. И. Чуканиным, В. Г. Канаки, В. Е. Благодаровым и П. Ф. Зайчиковым в летний период, сыграли существенную роль в исследовании закономерностей атмосферной циркуляции над Центральной Арктикой. Аэрологи, например, установили, что скорость ветра возрастает с высотой и достигает максимума за один-полтора километра от тропосферы. Радиозонды, улетавшие на высоту двадцать километров, позволили получить характеристики стратификации не только тропосферы, но и нижних слоев стратосферы, где было обнаружено повышение температуры с высотой порой на пятнадцать-восемнадцать градусов. Очень интересными оказались исследования, выполненные Миляевым и его предшественниками с помощью градиентной установки. Они выявили некоторые закономерности изменения скорости ветра с высотой в приледном слое воздуха в зависимости от характера подстилающей поверхности и от скорости ветра.

Много интересных материалов собрали Гурий Николаевич и Иван Григорьевич. Им удалось доказать, что в период с мая по сентябрь радиационный баланс в этих краях положителен, а с октября до апреля он становится отрицательным. Но сколько материалов им еще предстоит обработать, чтобы оценить структуру и физико-механические свойства льдов разного возраста и вида, уже не говоря о наблюдениях за сезонностью изменений ледяного покрова и его рельефа под воздействием процессов таяния в летнее время. Заодно хочу поздравить гляциологов с успешной охотой на третьего "кабана".

Есть чем гордиться и Николаю Алексеевичу. Его геофизические исследования, которые продолжили наблюдения, начатые Е. М. Рубинчиком и В. М. Погребниковым, позволили сделать много интересных заключений о магнитном поле Земли и его особенностях, о местных магнитных аномалиях вертикальной и горизонтальной составляющих в области, расположенной к востоку от меридиана 170. Им удалось установить некоторые закономерности поглощения радиоволн в высоких широтах и влияния магнитных возмущений на радиосвязь. С помощью полученных ими данных магнитные карты Центральной Арктики, которые раньше строились на основе теоретических  выводов,  приобретут  большую  точность,  столь  необходимую для практических целей. А что касается его навигаторской деятельности, то она выше всяких похвал. Благодаря неутомимости Миляева мы постоянно знали, где находимся и куда нас влечет неведомая сила. Я должен особо поблагодарить Михаила Семеновича, чьи золотые руки не раз выручали нас из трудных положений, а изобретательская смекалка поражала своей неистощимостью. Низко поклониться хочу нашим самоотверженным радистам, которые в самые трудные минуты нашей жизни поддерживали бесперебойную связь с Большой землей.

Не забыл Михмих и моей врачебно-кухонной деятельности, найдя для нее добрые слова.

Кто нас осудит, если после такого серьезного совещания и телеграммы из Ленинграда о вылете отряда Мазурука для снятия станции мы устроили шикарный банкет, истратив последние запасы деликатесов, столь бережно хранившиеся до этой минуты Дмитриевым, и две бутылки шампанского, подаренные Мазуруком.

2 апреля.

В очередную экспедицию в старый лагерь отправляется сразу человек шесть. У каждого свои дела. Я должен пошуровать в фюзеляже, может, что-нибудь интересное завалялось. У Комарова в мастерской остались какие-то инструменты и детали, а Яковлев с Петровым, уговорив Зяму, пришли за последним "кабаном". За нами увязалась шумная собачья компания. Громко тявкая, щенки бежали, то и дело падая на скользком льду. Но первая же гряда торосов повергла их в смущение. Мы перебрались на другую сторону и остановились, с любопытством ожидая, как щенки преодолеют возникшее препятствие. Впрочем, в собачьем коллективе, как и в людском, всегда обретается скрытый лидер. Им оказался мохнатый Шарик с белой звездочкой на лбу. Он повертелся на месте, а затем затрусил неторопливо вдоль гряды и наконец, обнаружив проход, втиснул свое лохматое тельце и проскользнул на другую сторону. Остальные щенки последовали его примеру.

Яковлев и Петров облюбовали толстенный ледяной лоб и принялись пилить его голубую твердь. Но щенки оказались тут как тут. Они рычали на пешню, лезли под самую пилу, совали любопытные мордашки в шурф, вертелись под ногами, радуясь возможности принять участие в новой игре. Наконец, Петрову это надоело, и он, вытащив из кармана кусок колбасы, заманил всю щенячью компанию в палатку и захлопнул дверцу. Они сидели там, возмущенно тявкая, пока глыба полтора метра толщиной не была выпилена из ледяного массива, разделена на куски и погружена на нарты. Лед оказался совершенно пресным. Вот почему так заманчиво голубели вокруг оттаявшие льдины. На некоторых снег полностью исчез, и они поутру были лишь припудрены голубоватым инеем.

3-4 апреля.

Нас закружила, задергала предотъездная суета. По лагерю несется перестук молотков. Вся аппаратура тщательно запаковывается. По воздуху летают обрывки бумаги, клочки ваты, стружка, хранившаяся по сусекам до поры до времени.

Неожиданно Москва подкинула нам хлопот (а то своих у нас было мало). Очередной радиограммой нам предписано вывезти на Большую землю порожние газовые баллоны и... бензиновые бочки. Трудно понять начальство. Ведь этих самых железных бочек из-под бензина валяется по всей Арктике видимо-невидимо. Но приказ есть приказ. Приходится выполнять, и мы в сопровождении газика отправляемся в старый лагерь. Бочки грузим на автомобиль, а баллоны на санки, в которые превратилась грузовая дверца, выдранная Комаровым с помощью лома из фюзеляжа.

Казалось бы нами должно владеть единственное чувство – радость. Радость по случаю успешного окончания работы, окончания многотрудной лагерной жизни. Но почему то один, то другой, отложив в сторону топор или молоток, отрешенно смотрит куда-то в пространство? Почему все чаще и чаще я улавливаю во взглядах товарищей нескрываемую грусть? И все-таки трудно поверить, что всего через несколько дней наступит конец всему – вахтам, тревогам, изнуряющей работе. И все чаще звучит слово – последний. Последний срок, последний "кабан", последняя вахта, последнее наблюдение. А ведь скоро прозвучит: последний обед.

Строительство дороги на аэродром подходило к концу, как вдруг лед задвигался, закряхтел и в считанные минуты от дороги остались "рожки да ножки". Надо было только посмотреть на наши кислые лица. Столько трудов, и все насмарку! Ну да бог с ней, с дорогой. А что с полосой? Этот вопрос мучает нас до самой ночи. Едва затихло торошение, мы, найдя окольный путь, устремились на аэродром. Нам повезло. Он остался целым и невредимым.

7 апреля.

Последний праздник. Последний день рождения. Михмиху исполняется 43 года. Каждый находит какие-то теплые слова, у каждого находится какой-нибудь скромный подарок – картинка из журнала, книга, мундштук. А неистощимый на выдумки Миляев вытащил из-под полы и преподнес имениннику бутылку напитка неопределенного цвета с оригинальной этикеткой, изображающей балерину в прыжке с надписью "Трест Арарат ГУСМП. Ликер ДС – Юбилейный". Напиток сильно отдавал горелым спиртом и немного кофе, но оказался приятным на вкус и ядреным по крепости. Хлопнула пробка шампанского, и пенистая влага полилась за неимением хрустальных бокалов в железные кружки. Обычно после "возлияний" начиналась, "травля". Но на этот раз было не до разговоров.

Неожиданно образовавшаяся после подвижки трещина оказалась непроходимым препятствием. Пришлось идти в обход, что удлинило дорогу почти вдвое, а значит, вдвое потребуется усилий для приведения ее в порядок. Но зато аэродромная полоса стала прочной и надежной. Со дня первого прилета Мазурука толщина льда достигла метра. Но длина его, видимо, не очень устраивала летчиков, и Илья Павлович радиограммой попросил удлинить ее еще метров на триста. Пришлось объявить аврал, а чтобы не бегать за два с лишним километра в лагерь на обед, Сомов распорядился перенести одну из палаток на аэродром, оборудовать ее плиткой, баллоном с газом и необходимой посудой и чайником. Теперь наработаешься, намерзнешься и шасть в палатку погреться, побаловаться чайком. Блаженство! Оказывается, как мало для этого требуется.

8 апреля.

Старый лагерь опустел. Сиротливо чернеют брошенные палатки. Осталось лишь самое ненужное. Зато в новом поселке и на аэродроме высятся штабеля грузов, готовых к отправке.

Отобедав, все вышли из камбуза покурить на свежем воздухе, как вдруг Миляев вытянулся перед Сомовым по стойке "смирно" и отрапортовал: "Геофизик Миляев готов к отлету на Большую землю. Последние наши координаты 81°45' северной широты и 162°20' западной долготы. Для продолжения работ на станции оставляю своего заместителя" – и он показал на геофизическую площадку. Мы посмотрели в направлении его руки и ахнули. На площадке, пригнувшись у треноги теодолита, стоял Миляев. Да, да, Миляев, в своей неизменной зеленой ватной куртке спецпошива, подвязанной обрывками веревки, черном меховом шлеме и стоптанных, с обгорелым мехом черных унтах.

Первым расхохотался Гурий:

– Ай да Коля! Ну и выдумщик!

Двойник был сделан превосходно. Миляев с помощью подставки придал ему свою, столь характерную позу, что не будь Николай Алексеевич рядом, ни за что бы не усомнились, что он берет очередные координаты, прильнув к теодолиту.

Мы несколько ошиблись с расчетами и, когда раздался крик "летит!", были еще в лагере. Все попрыгали в машину. Она, к счастью, завелась с пол-оборота, и Комаров погнал ее по ледовым ухабам и выбоинам, рискуя поломать рессоры.

Пока самолет кружил над льдинами, Комаров развез нас по аэродрому, вручив каждому по круглой зеленой банке – дымовой шашке и коробку спичек с толстыми желтыми головками.

Самолет Мазурука садится у самого "Т" и, пробежав половину полосы, заруливает на площадку-стоянку, расчищенную от бесчисленных ропаков и надувов после ожесточенного спора с Комаровым. Теперь каждая дополнительная работа кажется нам особенно тяжелой. Следом приземляется Ли-2. Его командир наш старый друг Виктор Перов. Мы радостно обнимаемся с "крестным отцом" станции, с которым не виделись целый год. Следом за ним на лед выпрыгивает знакомая приземистая фигура в длинном, до пят кожаном реглане. Это Титлов. Он тоже переходит из объятий в объятия, пристально вглядываясь в наши похудевшие, осунувшиеся лица. Михаил Алексеевич прилетел на разведку. Его "ил" тоже будет участвовать в эвакуации станции, но пока ожидает своего командира на острове Врангеля. Комаров усаживает его в газик и с хозяйским видом везет по аэродромной полосе. Судя по улыбающемуся, довольному лицу Титлова, аэродромом он остался доволен.

–  Ждите нас завтра, – сказал он. – Как только вернемся с Виктором Михайловичем, так сразу и вылетим.

–  Может, на минуточку заскочите в лагерь? Чайку попьем, а если хотите, то чего-нибудь покрепче, – предложил Никитин.

–  Нет уж, ребята, спасибо. Как-нибудь в следующий раз, – поблагодарил Титлов и полез по стремянке в кабину.

Но особенно радостной была встреча с Женей Яцуном. Уж как его мяли, тискали в объятиях. Поскольку времени на киносъемку у него немного, всего два дня, Женя со свойственной ему деловитостью мигом "организовал" дюралевые самолетные санки и, нагрузив их доверху киноимуществом, отправился пешком в старый лагерь. На предложение Комарова "подмогнуть" попутным транспортом он лишь отмахнулся, и вскоре его одинокая фигура исчезла за торосами. Яцун снимал все. И грозные валы, подступившие к камбузу и радиопалатке, и полузасыпанные снегом широкие трещины, и развалины снежных домиков. Ему, проведшему полгода на станции, все было до боли понятно. Он словно очутился вместе с нами в тот роковой день "великого торошения". Кассета за кассетой ложились в меховой мешок. Потом в киностудии эти километры отснятой пленки превратятся в потрясающий своей реальностью фильм "376 дней на льдине". Вернулся он лишь поздно вечером, усталый, потрясенный разрушениями в старом лагере.

Сидя за столом в кают-компании, он все повторял с сожалением:

–  Эх, не дало мне начальство остаться на станции. Это же были бы такие фантастические кадры. Я когда рассмотрел ледяные валы – ужаснулся. А скажите, Михал Михалыч, как это вам удалось дотащить самолет с аэродрома в лагерь? Откуда только силы взялись справиться с такой махиной?

Сомов только пожал плечами.

Самолеты ушли на юго-запад, увозя с собой двух наших товарищей – Гурия Яковлева и Колю Миляева. Как им не хотелось расставаться!

10 апреля.

Снова в небе гудит самолет. Это Титлов. Едва затихли двигатели, вниз по трапу буквально скатилась фигура в кожаной куртке. Я первым попал в объятия старого приятеля штурмана Льва Рубинштейна. Он то прижимал меня к себе, то, отстранившись, вглядывался в мое лицо, словно пытаясь отыскать следы зимних испытаний, с умилением разглядывал мою ассирийскую бороду.

–  Ну молодчина, – то и дело повторял он. – И вообще вы все молодцы. Нам Мазурук еще на Врангеле рассказал, что вам пришлось пережить.

С Титловым прилетел еще один кинооператор – Саша Кочетков, непременный участник всех высокоширотных экспедиций, ученик и помощник знаменитого Марка Трояновского, с именем которого связана не одна полярная эпопея.

Погода стояла отличная. На небе ни облачка. Тридцатиградусный мороз приятно щипал щеки и нос. Только легкий ветерок сдувал снежную пыль с верхушек торосов.

Следом за Титловым снова прилетел Мазурук. Пока грузились самолеты, Мазурук и Титлов, прихватив с собой кинооператора, отправились, в сопровождении Сомова навестить старый лагерь.

Вернулись они потрясенные увиденным.

–  Сказать честно, я не ожидал такого, хотя в Арктике многого насмотрелся, – сказал Титлов, покачивая головой. – Уж очень страшные эти валы торосов. Даже сейчас. А представляю себе, что здесь творилось, когда они наступали.

–  Да, в опасную вы попали переделку, – сказал Мазурук. – Но молодцы. Все выдержали, со всем справились. Настоящие герои.

Мазурук взлетел, а следом за ним Титлов, забрав с собой еще двоих – Макара Никитина и Сашу Дмитриева. А мы, оставшиеся, возвращаемся в наши опустевшие палатки.

Яцун устраивается на койке улетевшего Яковлева. Монотонно гудит паяльная лампа. Покачиваются подвешенные для просушки унты и куртки. В запотевший круг иллюминатора льется солнечный свет. В его широком луче резвятся серебристые пылинки. Где-то потрескивает лед и тихонечко посвистывает ветерок в вентиляторном отверстии.

Последняя ночь на льдине. Неужели последняя? Даже не верится. Неужели все осталось позади: холод, испытания, опасности? Но чувство радости смешивается с грустью.

11 апреля.

Последний день на льдине. Неужели конец? Этот вопрос чувствуется во взглядах каждого из нас. Почти все грузы уже сложены на аэродроме, ожидая своего часа.

Прилетевшие Мазурук с Аккуратовым начали было торопить нас с отъездом, но поддались на нашу общую просьбу – принять участие в последнем торжестве – дне рождения Кости Курко. Я решил блеснуть перед гостями своими кулинарными талантами: Изготовил щи из свежей капусты, добавив в них обломок "ветчинного бульона", нажарил антрекотов, открыл последние баночки с икрой, наварил картофеля, настругал мороженую нельму. (На коронный кекс меня уже не хватило.) Стол украсили бутылки шампанского и гора салата из овощей, привезенных летчиками (кстати, как и нельма, антрекоты и картофель). После скромных возлияний и чая все отправились в старый лагерь.

–  А что будем делать с фюзеляжем? – спросил Сомов, повернувшись к Мазуруку.

–  А зачем с ним возиться? Пусть себе лежит, как лежал до святого пришествия, – сказал Илья Павлович, недоуменно пожав плечами.

–  Так с меня в Москве шкуру спустят, если мы его не уничтожим, – сказал Сомов. – Только как его ликвидировать, ума не приложу. Аммонал у нас закончился. Да и будь у нас его хоть тонна, мы бы трехметровый лед все равно не пробили.

–  Может быть, ПАРсами попробовать, – подсказал Комаров, – они горят, как звери.

–  Они-то горят, а дюраль вряд ли, – заметил Яковлев.  .

–  Еще как горит, – сказал, ухмыльнувшись, Аккуратов. – Помнишь, Илья Павлович, ту историю с пожаром машины Черевичного?

–  Еще бы, – отозвался Мазурук.

–  Так дюраль запылал не хуже сухого полена.

–  Ну что ж, может, попробовать для очистки совести? – согласился Сомов. – Давай, Михал Семенович, неси свои ПАРсы (парашютные осветительные авиационные ракеты).

Комаров с Яковлевым отправились в палатку-мастерскую и приволокли полные нарты завернутых в промасленную бумагу метровых трубок. Их затащили внутрь фюзеляжа, протянули бикфордов шнур. Все, на всякий случай, укрылись за торосами. Но, видимо, пролежавшие под снегом в течение полугода ракеты так отсырели, что даже не пшикнули.

–  Ладно, – сказал Сомов, махнув рукой, – семь бед – один ответ.

Собрав остатки имущества, мы возвратились в лагерь. Последняя палатка все еще сиротливо чернела после учиненного разгрома. Ее разобрали без особых хлопот, погрузили на нарты и окружили мачту, на которой трепетало алое полотнище, развевавшееся 376 дней над арктическими льдами. Сомов обрезал фал, и флаг медленно, словно нехотя пополз вниз. Раздался залп, второй, третий. Все. Финиш. Дрейфующая станция "Северный полюс-2" прекратила свое существование.

Комаров сел за баранку, выжал сцепление и дал газ. Машина медленно покатилась на аэродром. Мы потопали следом за ней. Дорогу за ночь перемело, и нам то и дело приходилось вызволять газик из глубоких сугробов. Ветер усилился, швыряя в лицо горсти снега. Наконец машина выбралась на лед аэродромной полосы и увеличила скорость. Позади нее из стороны в сторону болтались тяжело груженные нарты. Из притороченного к ним большого ящика с решеткой выглядывали растерянные мордочки щенков. Мы разобрали последнюю палатку, служившую убежищем для строителей аэродрома, и один за другим поднялись по стремянке в мазуруковский "ил", где бортмеханик Камирный уже накрыл для гостей стол. Только Ваня Петров со своими громоздкими ящиками, набитыми оборудованием гляциологов, погрузился в самолет Титлова.

Двигатели прибавили обороты, и машина, набирая скорость, покатилась по полосе. Быстрее, быстрее. И вот уже колеса оторвались ото льда. Мы в воздухе. Мазурук делает прощальный круг над руинами лагеря. Мы до боли в глазах всматриваемся в черные пятачки вросших в лед палаток, грозные валы торосов и уже поредевший столбик дыма над костром.

Прощай, льдина! Прощай!!!