Текст книги "Опасная игра леди Эвелин (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

– И не имеешь права продолжать вести себя как самоубийца.

Я резко вскинул голову: Эван гипнотизировал меня пристальным, строгим взглядом, и на минуту я почувствовал себя глупым мальчишкой, которого отчитывал родитель.

– И мне нужна твоя помощь, – добавил он тихо. – Я не разгребу это дерьмо без тебя.

Я кивнул, потому что спорить было не о чем. Эван был прав во всем, что говорил. Раньше я мог позволить себе безрассудные безумства; мог вести себя так, словно не боялся смерти – потому что не отвечал ни за кого, кроме себя.

Но не теперь.

– Я поговорю с капитаном Грейсоном, – сказал Эван и с наслаждением, до хруста костей потянулся. – Натолкну его на верное направление. Пусть расследует это дело как покушение на тебя.

– Не надо. – я покачал головой. – Пусть расследует как угодно. Чем меньше внимания – тем лучше. Давай лучше сосредоточимся на телах, которые сегодня обнаружили. Как они были убиты?

Эван с минуту прожигал меня взглядом, но спорить все же не стал.

– Мы не знаем, – развел он руками. – Не уверен, что наш доктор даст ответ. Они выглядят так, словно уснули. Внешних повреждений нет, следов яда – тоже.

Глава 22

Леди Эвелин

Я была совсем малышкой, когда умерла матушка, и у меня почти не осталось о ней воспоминаний, лишь мутные, тусклые образы. Отец, как и подобает любому герцогу, дома почти не бывал, и его я помнила еще меньше, чем мать, несмотря на то, что мне было семь, когда его осудили и казнили.

Сперва у меня были няньки и гувернантки, затем – дедушка, а после – пансион, на долгие-долгие годы. Я очень быстро приняла это, как должное. Среди знати тесные отношения между детьми и родителями были не в почете, и, оказавшись в пансионе вместе с другими девочками моего возраста, я узнала, что быть сиротой можно и при живых матери и отце.

С дедушкой мы сильнее всего сблизились, когда я выпустилась и вернулась домой. Во-первых, я подросла, и меня больше не интересовали куклы и платья. Во-вторых, миновала период угловатой девочки-подростка, когда тело не поспевало за чувствами, и все казалось таким острым, таким ярким... А в-третьих, столкнулась с первыми предательствами и кознями еще в пансионе, и они изрядно меня обтесали, так что выпустилась я вполне благовоспитанной и серьезной барышней.

Мы завтракали и ужинали вместе, болтали вечерами у камина, читали газеты и книги, выбирались порой на недолгие прогулки в более приятные, «богатые» районы столицы...

Я полюбила его, как могла, и он, подозреваю, тоже. Мы остались единственными родными друг другу людьми, у нас не было никого, кроме нас самих – и это, конечно же, повлияло на нашу связь.

Сделало ее крепче. Нерушимее...

На плечи легли теплые руки сестры Агнеты, и я очнулась от воспоминаний.

В настоящем шел дождь. Под моими ногами – земля. Свежая, еще не опавшая. И белоснежные цветы, что покрывали могилу. И камень с именем деда и датами жизни. Ветер хлестал по ногам подолом мокрого платья. Такого же черного, как земля. Косые струи воды попадали под шляпку и под вуаль, забирались за воротник и стекали по позвоночнику ледяными каплями...

Я вымокла, но не чувствовала холода.

– Нужно идти, – сказала сестра Агнета и несколькими энергичными движениями растерла мне плечи. – Вы вся дрожите.

Я огляделась: у могилы я осталась одна. В десятке шагов от меня на границе кладбища стоял граф Беркли и переговаривался о чем-то с мистером Эшкрофтом и Мэтью. Они не знали дедушки, но все равно пришли почтить память.

Циничная часть меня усмехалась: им нужен был Беркли.

Пришедших было немного. Трое их, поверенный семьи, несколько старичков-знакомых дедушки, я, сестра Агнета и капитан Грейсон.

«Убийца порой приходит на похороны», – сказал он накануне и назидательно поднял палец.

Кажется, усмешка лорда Беркли на его слова была уже истерической. Капитан почему-то не желал в качестве приоритетной рассматривать версию, что убить хотели все же не дедушку. А графа.

– Эвелин, дорогая... – сквозь вату до меня долетел голос сестры Агнеты, и я вздрогнула.

Вновь слишком глубоко ушла в себя. Я стала замечать это за собой в последние несколько дней, что прошли со дня убийства. Порой задумывалась, потом смотрела на часы и понимала, что в своих мыслях витала и сорок, и тридцать минут.

– Да, – просипела я с трудом, потому что в горле стоял ком, который не исчезал также со дня убийства. – Простите. Идемте.

Присев на корточки прямо в грязь, я аккуратно уложила на могилу дедушки последний букет. От себя. Белоснежные хрупкие каллы. Не потому, что он любил эти цветы, а потому, что любил представлять, как однажды поведет меня под венец, и в руках у меня будет букет непременно из калл.

Но вышло как вышло, и букет из калл теперь лежит на его могиле.

Сестра Агнета бережно взяла меня под руку, и я не стала сопротивляться, хотя прекрасно могла идти сама. Я понимала ее. И лорда Беркли. Я бы тоже поглядывал на меня с опаской после той безобразной истерики. Когда я упорно утверждала, что дедушка жив – лишь переехал, и я должна собирать вещи, чтобы отправиться за ним...

Занятно. Но после того вечера, после того как рыдала, уткнувшись в сюртук Беркли, я не пролила ни слезинки. И даже сейчас на моем лице были капли из-за дождя. А не потому, что я плакала.

На сердце было сухо. Гонимая и треплемая всеми ветрами пустыня. Я чувствовала горечь утраты, она лежала на душе тяжелым камнем, который сдавливал грудь при каждом вдохе, и застрявший в горле комок мешал дышать и связно, долго говорить, но...

Слез не было. Глаза оставались таким же сухими, как пустыня.

Мы с сестрой Агнетой подошли к мужчинам, что ожидали нас, и двое, словно сговорившись, синхронно отвернулись от меня. Я понимала, что это не со зла, а, наоборот, во благо, но не могла не чувствовать себя прокаженной.

– Вы замерзли и промокли, – строго сказал третий и снял пальто и, шагнув ближе, накинул его на меня. – И не спорьте, – еще строже добавил.

Но я не смогла бы спорить с графом Беркли, даже если бы захотела. Мешал проклятый комок.

– Благодарю, милорд, – одними губами произнесла я и повела плечами, пытаясь удержать длинное, просторное пальто на себе.

Оно пахло графом Беркли. Конечно же. Аромат щекотал ноздри, и я зажмурилась.

– Я должен ехать, – сказал он, неотрывно смотря на меня.

– Конечно, – кивнула я, словно механическая кукла.

За последние дни я потеряла нить расследования. Ни за чем не следила, ничем не интересовалась. Даже газет не читала. Но слышала, безусловно, что нашли тела шестерых убитых женщин, и что Джеральдин среди них не оказалось.

Беркли сжал и разжал кулаки и взмахнул рукой, словно пытался схватить воздух, и не сразу ушел, хотя мистер Эшкрофт и Мэтью уже шагали прочь. Он по-прежнему стоял рядом с нами и смотрел на меня.

– Я вернусь, и мы поговорим, – смягчив голос, пообещал он.

Я вскинула взгляд, и это был едва ли не первый раз за несколько дней, когда я смотрела на него вблизи.

О чем нам говорить?..

– Хорошо, – послушно кивнула я.

Его брови поползи дугой, но сестра Агнета, очевидно, состроила грозное лицо, потому что, взглянув на нее, Беркли вздохнул и все же откланялся, оставив мне свое пальто.

– Я ничего ему не рассказала, – женщина посмотрела на меня с мягкой укоризной. – Но по-прежнему считаю, что ты поступаешь не совсем верно, моя дорогая.

Придавленная тяжестью пальто, я неловко пожала плечами.

Потом мы вернулись в особняк, и я через сад прошла во флигель, в котором жили с дедушкой в самые первые дни. Я переехала в него на следующее же утро после убийства. Я физически не могла оставаться в доме мужчины, с которым меня ничего не связывало. Сестра Агнета предлагала составить компанию, но я отказалась. Хотела побыть одна.

Прямо во влажном платье уселась в кресло возле камина и принялась разбирать невысокую стопку писем.

Ответы на мои отклики на вакансии с предложением работы гувернанткой.

Сперва в восемь вечера горничная из «большого» дома принесли мне поднос с ужином, затем около девяти в дверь снова постучали, и на пороге я увидела Беркли в сопровождении сестры Агнеты, которой выпала участь быть моей наперсницей во время разговором с графом.

– Вы не ели, – констатировал он, когда мы прошли в небольшую гостиную.

Поднос, накрытый блестящей крышкой, и впрямь стоял нетронутым. Я проследила за его взглядом и согласно кивнула. Не ела.

– Вы должны есть, – нахмурился Беркли. – Вы скоро начнете светиться насквозь из-за худобы.

Невольно мои губы дрогнули в улыбке. Он оставался верен сам себе при любых обстоятельствах. Краем глаза я заметила осуждающий взгляд сестры Агнеты. Она прожигала мужчине спину, но тот и бровью не повел.

Я пригладила юбку и, собрав в кулак остатки сил, села на край софы. Беркли стоял у окна, словно собираясь с мыслями. Сестра Агнета, строгая и молчаливая, опустилась в кресло, сложив руки на коленях.

От подноса с нетронутым ужином взгляд мужчины сместился к стопке конвертов.

– Вы ведете с кем-то переписку? – напряженно спросил он.

– Ничего предосудительного, – я слабо усмехнулась. – Лишь деловую.

– Деловую?

– Я откликнулась на несколько объявлений, размещенных в газете.

– Каких объявлений?

– Я ищу место. В одной семье требуется гувернантка.

В гостиной повисла тишина. Он смотрел на меня, не мигая, с такой яростью, что мне захотелось опустить глаза.

– Гувернантка? – медленно повторил он. – После всего, что произошло, после смерти вашего деда… вы намерены устроиться гувернанткой?

– А что мне остается? – с трудом проговорила я. – Я одна. Без семьи. Я должна работать. Я не могу жить здесь.

– Почему нет?! – в его голосе звякнула сталь. – Или вы правда думаете, что я позволю вам ютиться в чужом доме, учить чужих детей и есть со слугами, когда вы могли бы… – он осекся, сжал кулаки. – Когда вы могли бы остаться здесь.

– Я не могу остаться здесь, – я подняла голову. – Мы не родственники. И вы не обязаны...

– Но можем быть, – резко бросил Беркли.

Я не сразу поняла, что он сказал.

– Что?

– Мы можем стать родственниками, – четко проговаривая каждое слово, сказал он. – Если вы станете...

– Нет, – я перебила его, не позволив договорить. – Не продолжайте. Прошу вас.

– Если вы станете моей женой, – с убийственными интонациями договорил он.

Слова прозвучали и теперь требовали ответа.

Беркли выглядел так, словно его наизнанку живьем вывернули. Дышал тяжело, как после быстрого бега. Правой рукой до хруста в суставах сжимал спинку стула. И он прятал взгляд. Он предложил мне стать его женой и теперь прятал взгляд.

В какой-нибудь другой жизни я могла бы залепить ему пощёчину. Или же – сделать строгий выговор. Что так недопустимо предлагать женщине руку – я молчу о сердце. Даже из самых благородных, лучших побуждений.

Но у меня не было сил. Я почувствовала, как в уголках глаз начали скапливаться слезы – слезы, которые не пришли даже во время печальной церемонии погребения. Губы дрожали, и далеко не с первого раза у меня получалось издать разумный звук.

– Благодарю, милорд, за столь щедрое предложение, – я поднялась с дивана и прижала обе ладони к животу, – но я вынуждена его отклонить.

Не знаю, ожидал Беркли этого или нет, но он вздрогнул и подался вперед, и впился в меня непримиримым, почти свирепым взглядом.

– Почему? – спросил холодно и зло, пока в глазах медленно занимались угли – предвестники грядущего пожара. – Это позволит вам остаться в моем доме, под моей защитой. Позволит быть в курсе расследования… вы даже сможете помогать... если захотите.

У меня дыхание перехватило от его слов.

– Я... я даю вам слово, что после венчания ничего не изменится. Ничего, – с нажимом повторил, по-прежнему не отводя взгляда. – Мы станем жить как жили. Как... посторонние, но в одном доме, под одной крышей.

Невольно меня передернуло.

– Вы бы слышали себя со стороны, – горько обронила я и поднесла ладонь ко рту, покачав головой.

– А что не так? – сердито тряхнул он волосами. – Все лучше, чем ваше позорное бегство! И не смейте лгать, что вдруг возжелали стать гувернанткой!

– Нет, не возжелала. Но это честный труд и честный заработок. И, по крайней мере, я не предам себя, если пойду работать.

– Стало быть, вы предадите себя, если пойдете за меня замуж? Так я должен это понимать?

Я и забыла, с кем имею дело. Беркли уже не говорил со мной, он вел допрос. И каждое слово использовал против меня же.

– Да, предам, – кивнула я, не дрогнув.

В голове звенели слезы, и больше всего на свете я хотела сбежать из флигеля прямо сейчас. Нужно спросить у сестры Агнеты: быть может, она подскажет место, где я могла бы задержаться ненадолго, пока жду подтверждения, наймут ли меня гувернанткой?.. Если уехать завтра рано утром...

– И почему же, позвольте спросить?! – еще сильнее взъярился Беркли.

– Потому что вы предлагаете мне ужасную вещь! – стиснув кулаки, я вытянула руки вдоль тела. – Это не просто договорной брак, это... это... вас трясло, когда вы говорили – так сильно вам все это противно, так сильно вы всего этого не хотите! А я не хочу жить с человеком, который делает мне такое одолжение из жалости, словно... словно ему противна сама мысль о браке со мной.

Я замолчала, и стало так тихо. Сестра Агнета сидела, не шелохнувшись – я почти забыла о ее присутствии. Беркли же... Беркли стоял, отвернувшись, и уже обеими руками давил на спинку стула, нависая над ним. Темные волосы упали ему на глаза, спрятав меня от его тлеющего взгляда, но я видела напряженную шею с натянутыми жилами, дергавшийся кадык, и челюсть, которая была так сильно стиснута, словно его пытали.

– Это не так, – глухо выговорил Беркли наконец.

Глава 23

– Вы мне не противны. И мысль о браке с вами – тоже. Мне жаль, что все так сложилось, и у вас, по сути, нет выбора. В другой жизни предложение вам сделал бы кто-то более достойный, чем я.

– Вы...

«Вы достойный», – хотела сказать я, но запоздало прикусила язык.

– Зачем вы это делаете?

Вопрос застал его врасплох. Берли дернулся и опалил меня совершенно сумасшедшим взглядом.

– Что делаю? – переспросил, очевидно желая потянуть время.

– Спасаете меня. Предлагаете брак, – я повела рукой в широком жесте. – Вы же совсем не обязаны. И ничего мне не должны.

Он рванул воротник, словно ему не хватало воздуха, но в гостиной не было жарко.

– Потому что хочу, чтобы вы жили. И были счастливы, – тихо ответил он и поднял голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

Он мог сказать что-то про свой долг, но не стал. Мог сказать, что чувствовал себя обязанным, но промолчал.

И, кажется, сказал мне правду.

От которой сразу же заныло глупое сердечко. Я окинула Беркли внимательным взглядом. Разговор давался ему непросто. Я была уверена, что он предпочел бы стоять под пулями, чем рядом со мной в гостиной. Он не умел или не хотел обсуждать чувства, это я поняла еще давно. Жить с каменным сердцем и непроницаемой маской вместо лица гораздо проще. И выплескивать эмоции, участвуя в подпольных кулачных боях. Только кристальная злость, звенящая ярость и ненависть, и ничего больше.

– Эвелин, – позвал он меня по имени, что являлось грубейшим нарушением этикета, но мне ли на это пенять?.. – Соглашайтесь. Я... я не самый лучший человек и признаю это. Но... постараюсь быть для вас хорошим другом.

Другом.

Не мужем.

И только когда стихло его бешенство, которое еще в самом начале разговора пропитало гостиную насквозь, я поняла, как сильно вымоталась за эти короткие минуты. Хорошо, что под рукой нашелся стул, на который я почти рухнула. Заметила, как Беркли дернулся ко мне, но в последний момент удержал себя на месте. Сжал и разжал кулаки и на всякий случай скрестил за спиной руки.

Я могла настоять на своем. Могла подождать, пока не получу место гувернантки, и уехать. Но зачем?.. Я никогда не мечтала о браке по любви – прекрасно осознавала свое положение. Я ни о каком браке не мечтала, смирившись с тем, что останусь старой девой и проведу свою жизнь сперва подле дедушки, а затем – в одиночестве.

Но я не хотела к себе этой липкой, удушающей жалости, я ведь не была больна и не была калекой, и даже выучилась, получила профессию. Я могла работать. И не хотела, чтобы Беркли предлагал заключить с ним брак, потому что жалел меня. Это погубило бы нас обоих.

Что сказал бы дедушка?..

Подумала я и не сдержала тяжкого вздоха.

Что толку терзаться этим? Дедушки больше нет, я осталась одна и должна сама о себе заботиться.

Я украдкой, сквозь опущенные ресницы бросила на Беркли быстрый взгляд. Он почему-то считал, что недостоин меня, и этой глупости у меня не было объяснения. А правда заключалась в том, что мальчишка-бастард, выросший в кадетском корпусе, оказался благороднее многих.

– Да, милорд, – откашлявшись, заговорила я. – Я согласна. Давайте поженимся.

Наверное, в любовных романах в таких случаях положено обниматься. Невеста сияет от счастья, к ней со всех ног бросается одуревший от радости жених...

Конечно же, у нас не произошло ничего такого. Я осталась на стуле, Беркли замер в паре шагов от меня. Но я увидела облегчение у него на лице, а затем на мгновение разгладилась морщина на переносице.

– Вы… – заговорил он и сам себя оборвал, – хорошо, что вы согласились, – произнес как-то скомканно.

Вспомнив про существование сестры Агнеты, которая едва дышала во время этого тяжелого разговора, я обернулась к ней и успела перехватить ее странный взгляд. Глаза блестели, словно она сдерживала слезы, но с чего бы ей плакать?.. Наверное, просто игра света и тени.

– Я думаю, самым лучшем будет дать в газету скромное объявление, на пятой-шестой страницы. И после этого вы сможете какое-то время жить во флигеле, это будет прилично, – Беркли поторопился заговорить о делах. – Необходимо выдержать траур, хотя бы первые сорок дней, – он посмотрел на меня, и я механически кивнула. – После положенного срока будет прилично провести скромную церемонию.

– Хорошо, – сказала я, потому что его слова звучали очень разумно.

– Вы хотели бы здесь что-нибудь поменять?

– Что? – переспросила, потому что не поняла вопроса.

– Что-то поменять во флигеле, – вопреки своей привычной манере, неожиданно мягко пояснил Беркли. – Купить что-то, переставить?.. Быть может, вам нужно что-то из мебели или одежды? Я распоряжусь, чтобы это было сделано и оплачено.

Моргнув несколько раз, я посмотрела на него, размышляя, верна ли моя догадка. Он так неуклюже пытался обо мне позаботиться?..

– Нет... – начала я, но передумала, – благодарю, я поразмыслю над этим.

– Очень хорошо, – быстрая, слабая улыбка коснулась его губ.

У него даже из линии плеч ушло напряжение, которое копилось там все время, пока мы говорили. Только сейчас он смог расслабиться...

– Раз мы все... все обсудили, я пойду. Не смею больше мешать, – Беркли коротко поклонился мне и успел развернуться и дойти до дверей, когда я спохватилась и окликнула его.

– Милорд, постойте!

Он замер на полушаге, словно услышал приказ и посмотрел на меня.

– Я хотела поблагодарить вас, – сказала я, поднявшись вслед за ним на ноги и прижав к груди ладони. – За все, что вы сделали, – выделила голосом «все», потому что даже похороны он целиком взял на себя.

Я вообще ничего не соображала все те дни, что прошли между убийством и церемонией. Окружающая действительность была покрыта туманом.

Глаза Беркли вспыхнули, и он суетливым движением оправил лацканы сюртука.

– Вам не нужно меня ни за что благодарить, – посерьезнев, отозвался он.

– Вы не могли бы не уходить сейчас? – заговорила я, вновь поддавшись странному порыву. – А рассказать мне обо всем, что… что я пропустила?

Он явно колебался, это было видно невооруженным глазом. Но все же сдался, и его взгляд потеплел.

– Хорошо, – уронил тихо. – Я останусь и расскажу.

– Спасибо, – пробормотала я себе под нос.

Пропустила я не так много. Расследование топталось на одном месте. Никто не мог сказать, почему погибли те шесть несчастных женщин, которые были найдены на набережной. Что с ними произошло, было невозможно установить.

Аналогичная ситуация была с убийцей дедушки. Его след оборвался, никто ничего не видел, не слышал и не знал. Преступник просто забрался в сад лорда Беркли, застрелил человека, а потом на улицу, оставшись полностью незамеченным.

Хорошая новость все же была.

– За Эзрой следят. Я нанял людей, и Эван... мистер Эшкрофт приставил к нему жандармов. Так что он под контролем, – довольно унылым голосом закончил Беркли свой сухой рассказ, больше похожий на отчет.

– Он ведь не дурак, – я зябко повела плечами. – Не будет никуда лезть сам.

– Не будет, – мужчина скривил губы. – Но мне спокойнее от того, что Эзра под наблюдением. А теперь я все же откланяюсь. Вы должны отдыхать и набираться сил, – он сказал это непреклонным голосом, но я и так не намеревалась спорить.

Пожалуй, некоторая безысходность услышанных новостей прибила меня, и я вновь почувствовала разом навалившуюся усталость. И потому я поднялась, чтобы проводить Беркли в холл, а когда вернулась, то увидела, что сестра Агнета по-прежнему дожидалась меня в гостиной.

– Вы считаете, я поступила неправильно? – спросила я напрямик, припомнив все те странные взгляды, что ловила на себе.

Она печально покачала головой.

– Мы не вправе судить людей, не поносив их сапог. Не прожив их жизнь.

Но что-то в ее голосе подтолкнуло меня продолжить.

– И все же?

– Вы мне очень нравитесь, Эвелин, – сказала она мягко. – И я очень сочувствую тому, что вы пережили, потому что далеко не каждый выдержал бы такое... Но вы не сломались. Но я хотела бы, чтобы Ричард был тоже счастлив. Он это заслужил.

– Вы думаете, он будет несчастен в этом браке? – осторожно уточнила я, не совсем понимая, почему сестра Агнета продолжала смотреть на меня с грустью и затаенной болью. – Вы же слышали все, что сказал лорд Беркли. Брак будет... формальностью. Он будет волен вести такую жизнь, как привык.

– Не будет, – она покачала головой. – Ричард не будет вести такую жизнь, как привык. Видите ли, Эвелин, я ведь помню его еще совсем мальчиком. Он вырос в кадетском корпусе на моих глазах, и потом наше общение никогда не прерывалось надолго... И даже сейчас, он позвал меня, когда понадобилась помощь, и я сразу же приехала, потому что всегда питала к нему особую слабость.

Наверное, в какой-то степени можно было сказать, что сестра Агнета не заменила Беркли мать, но стала ему второй матерью.

– Почему вы говорите, что он не будет вести прежнюю жизнь? Я... я прекрасно понимаю, почему и для чего заключен наш брак, и я не собираюсь как-то ограничивать лорда Беркли, или ставить условия...

– Он просто не сочтет для себя возможным, – она пожала плечами, словно мы говорили об очевидных вещах. – Он так вырос... когда не на кого было полагаться, оставалось полагаться только на свое слово и на свою честь – сперва кадета, после офицера, теперь – дворянина. Если вы поженитесь, он никогда не сделает того, что могло бы бросить тень уже на вашу честь, как его супруги.

Дрожь прошла у меня по рукам и плечам, и в груди зародилось нехорошее предчувствие. Сестра Агнета говорила о вещах, о которых я, признаться, не задумалась сама... И напрасно.

– Поэтому я боюсь, что Ричард будет несчастлив.

– Со мной? – переспросила я, чувствуя себя глупым деревянным болванчиком.

Она проницательно посмотрела на меня и, помедлив, все же кивнула.

– Но не потому, что вы что-то сделали не так, – замялась сестра Агнета, подбирая слова.

Она явно старалась меня не обидеть.

– Вы ему глубоко небезразличны, но, как благородный человек, однажды дав вам слово, он не станет просить изменить условия, на которых только что была заключена ваша помолвка.

«Я постараюсь быть для вас хорошим другом».

Глубоко небезразлична?..

Наверное, тень легла на мое лицо, потому что сестра Агнета всполошилась.

– А вообще, Эвелин, простите меня, старуху. Что лезу не в свое дело и болтаю не думая. Сегодня такой тяжелый день для вас... мы все устали, и лучше отправиться отдыхать. Завтра будет новое утро и новый рассвет.

Губы дрожали и не слушались, но я все же собралась с силами.

– Да, вы правы. Нам давно пора отдыхать, – ломким голосом проговорила я.

Мы очень быстро простились, пожелав друг другу доброй ночи, и я ускользнула в спальню. И лишь когда с головой укрылась тонким одеялом, смогла, наконец, выдохнуть. С облегчением я закрыла глаза, но перед ними одна за другой продолжали мелькать картинки этого бесконечного дня.

Все смешалось: похороны дедушки, предложение лорда Беркли, разговор с сестрой Агнетой. Голова пухла от мыслей, казалось, ее вот-вот разорвет изнутри.

Уснула я с огромным трудом, а проснулась вялой и разбитой. Хотелось лежать под одеялом весь день и никуда не выходить, но позволить себе хандрить я не могла. По спине прокатывался холод, стоило вспомнить, что происходило со мной последние дни.

Я словно жила внутри огромной черной дыры, из которой не было выхода. Горе засасывает, если уйти в него слишком глубоко. Засасывает незаметно, а потом все дни сливаются в одно сплошное серое пятно, и ты уже не отличаешь утро от вечера и не помнишь, что делала вчера.

Поэтому я заставила себя спустить босые ноги на пол и умылась остывшей за ночь водой из кувшина. Надела черное, глухое платье с высоким воротником под самый подбородок и с неброским кружевом на груди – единственным украшением. Траур по близкому родственнику носили год, но если мы и впрямь поженимся с Беркли, то после сорока дней я сменю черный цвет на лиловый.

Не стоит пренебрегать приметами даже в нашем странном случае. Все знают, что невеста в черном – к беде.

Разговор с сестрой Агнетой не шел из головы. Ее слова взбудоражили что-то во мне и зародили сомнения, которых не было, когда я давала согласие.

И ее вскользь оброненное: «вы ему глубоко небезразличны».

Что мне с этим делать, я не знала. Но решила, что самый лучший выход – занять руки чем-то полезным. Я устала сидеть и терзаться, и бесконечно переживать одни и те же страдания. Это душило меня, подтачивало капля за каплей. Я хотела отвлечься, хотела приносить пользу в конце концов. И потому отправилась в «большой» дом еще до завтрака, но, к своему удивлению, ровно на середине тропинки встретилась с Беркли.

– Нам нужно поговорить, – сказали мы одновременно.

– Вы первая, – конечно же, он уступил мне, но я резко мотнула головой.

– Нет, давайте лучше вы.

Он коротко кивнул.

– Я хочу поговорить о вашем отце.

Я не успела ничего ответить, когда желудок громко заурчал. Лучшего момента и придумать было нельзя.

– Вы голодны? – конечно же, Беркли услышал и отреагировал. – Вы не ели? Вы должны есть. Идемте в дом, я прикажу накрыть на стол.

Я молча кивнула и последовала за ним, с удивлением прислушиваясь к своим ощущениям. Я действительно была голодна – позабытое чувство. Не помню, когда в последний раз хотелось что-то съесть. Наверное, еще до убийства дедушки…

Мы вошли в столовую, когда слуги как раз убирали со стола пустые тарелки.

– Леди Эвелин позавтракает здесь, – сказал Беркли, когда к нему обратились взгляды лакеев. – Я выпью еще чашку кофе. Благодарю.

Затем он молча подошел к столу и отодвинул для меня стул, а сам сел напротив, не во главе. Мы ни о чем не говорили, пока лакеи меняли подносы и блюда и расставляли вокруг меня хлеб, сыра, несколько видов холодного мяса, нежнейшее масло, вазу с фруктами. Когда для графа принесли кофе в крошечной чашке, по комнате поплыл горький, терпкий аромат.

– Это эспрессо, – пояснил он, заметив мое любопытство. – Модные заграничные веяния.

Я лишь кивнула и усилием воли прекратила комкать салфетку, что лежала на коленях.

– Зачем вы хотели поговорить о моем отце? – спросила я, встретившись взглядом с Беркли.

– Ешьте, – непреклонно отозвался он и легким кивком указал на многочисленные блюда, что были расставлены передо мной.

Лишь дождавшись, пока я положу себе всего по чуть-чуть, он заговорил.

– Еще только когда вы ко мне впервые обратились с просьбой отыскать мисс Фоули, я запросил старое дело вашего отца, – Беркли начал издалека, и я мгновенно насторожилась.

– Зачем оно вам понадобилось тогда? Ведь речи о нем не шло.

– Это сейчас неважно. Я расскажу в другой раз, если будет угодно, – он отмахнулся, сделал небольшой глоток и поморщился. – Потом наше дело стало разрастаться как снежный ком, и до документов по вашему отцу я добрался далеко не сразу. А когда разобрал их, то понял, что почти все они – какие-то мелкие, неважные бумажки. Оказалось, основная часть производства до сих пор засекречена. Об этом не знал даже мистер Эшкрофт, который помогал с ним.

– Прошло уже пятнадцать лет, – тихо заметила я.

– Да, – отставив чашку, Беркли хрустнул костяшками.

– Я не смогу вам помочь. Я едва помню отца. Какие-то записи могли сохраниться у дедушки или в старом доме, но...

– Но он сгорел. Весьма вовремя, – жестко закончил он за меня.

Я подняла на него ошеломленный взгляд, застыв с поднятыми в руках ножом и вилкой.

– Вы думаете, тот пожар был связан сэтим?

– Я думаю, что одним ударом тогда было поражено сразу несколько целей.

– Понятно, – с трудом сглотнув, я посмотрела на кусок сыра на своей тарелке, который вдруг перестал казаться аппетитным.

– Именно ваш отец, занимая должность Лорда-Канцлера, поспособствовал тому, чтобы магия в нашей стране оказалась вне закона. Под запретом, как и магические артефакты. Он был далеко не единственным, но его мнение сыграло свою не последнюю роль.

– Я не... – я мотнула головой и резко замолчала.

Я не знала? Я никогда не пыталась узнать?.. Я старательно пыталась забыть, кем бы мой отец и что он совершил?..

– Его казнили за хранение в сейфе двух артефактов, – я вновь заговорила. – Один был создан чуть ли не для убийства королевской особы...

Это я помнила по скупым оговоркам дедушки.

– Да, – Беркли кивнул. – Именно так говорили.

Что-то прозвучавшее в его голосе заставило меня поднять голову и посмотреть ему в глаза. Кажется, он ставил под сомнение объяснение, которое было доведено до взволнованной общественности, ведь отца судили в закрытом процессе. Присутствовать на нем не дозволили даже дедушке, а он был единственным живым родственником. И приговор огласили также за закрытыми дверьми, и в газетах были напечатаны лишь краткие выжимки.

– Сейчас Лордом-Канцлером является человек, который считает себя моим отцом, – Беркли усмехнулся. – И при его попустительстве черный рынок в столице достиг невиданных прежде масштабов.

Лицо графа, когда он заговорил о герцоге Саффолке, ожесточилось. Он даже нос нахмурил, словно унюхал что-то очень неприятное.

– У меня есть теория, что пропажа девушек могла быть связана с какими-то ритуалами, – понизив голос, сказал Беркли. – Но, чтобы разобраться в этом, необходимо обладать знаниями, за которые сейчас официально полагается смертная казнь. Пока ваш отец служил Короне, он наверняка вел записи, дневники. Вероятно, практически все было изъято королевской комиссией, но что-то могло затеряться. Сохраниться среди личных бумаг, которые были не тронуты.