Текст книги "Пляска в степи (СИ)"
Автор книги: Виктория Богачева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 42 страниц)
Задумавшись, Звениславка не сразу увидала, что по крыльцу поднимаются княгиня Мальфрида с княжичем, который приходился Ярославу единокровным братом. Он-то и был законным сыном старого князя Мстислава. Она знала лишь, что звать его Святополком, да накануне на пиру тот выпил лишнего и побуянил слегка, пока кто-то из дружинников его не увел. А еще она знала, что лицо княгини Мальфриды кажется ей смутно знакомым, только вот Звениславка никак не могла взять в толк, где могла видеть ее раньше?..
– Княгинюшка! – Святополк улыбнулся ей, словно наевшийся сметаны кот.
Он придержал мать за локоть, чтобы остановиться на крыльце напрочь Звениславки. Она склонила голову перед княгиней Мальфридой и с опаской поглядела на ее шебутного сынка. Выделялся он среди прочих мужей, тут уж ничего не скажешь! И захочешь пройти мимо – не пройдешь, обернешься вослед, чтобы поглядеть! Носил он богатые ткани: шелк да парчу да червленые сапоги, богато украшенные и расшитые золотой нитью! На плечах меховой плащ скрепляли фибулы с драгоценными каменьями, и даже тесемка, которой мужчины перехватывали волосы на лбу, была у него соткана из шелка!
Смутившись, Звениславка опустила взгляд, прекратив бесстыже разглядывать своего деверя.
– Как тебе терем-то наш, по душе пришелся? – насмешливо спросил Святополк.
Он взгляда от нее, напрочь, не отводил. Все смотрел на кику да на румянец на щеках, на ладони, привыкшие к тяжелой работе, на тоненькую, простенькую свиту. Смотрел и нехорошо, опасно щурился.
– По душе, княжич, – хриплым из-за волнения голосом отозвалась Звениславка.
Она шагнула назад, врезавшись спиной в высокие поручни. Дальше отступать ей было уже некуда.
– Не дюже богатый, нет? Верно, в южных землях вы тоже в теремах живете? Не в землянках же?
Он уже в открытую над нею потешался. Улыбался колко и зло, смотрел недобро. Даже мать одернула его.
– Макошь светлая, сын! Что говоришь-то ты.
– Права ты, матушка, – он склонил голову в лживом смирении. – Слыхал я ведь, что много приданого с собой княгинюшка наша привезла! Стало быть, все у них в южных княжествах ладно.
Звениславка вскинула голову, выпрямляясь, и разжала пальцы, что судорожно стискивали свиту на груди. Чувствовала она себя зверьком, глупым зайчонком, угодившим в ловушку. Уразуметь не могла, с чего злоба такая исходила от Святополка, отчего тот говорил с ней так! Ничего ведь она ему не сделала, пары слов накануне не сказала!
– Брат, государыня.
Ярослав в два шага взлетел на крыльцо, и Звениславка испытала прилив острой благодарности.
– Братец! – Святополк улыбнулся ему еще шире, чем улыбался до того Звениславке. – Уже трудишь себя, я гляжу, не жалея?
Простая холщовая рубаха на князе промокла на вороте от пота да выбились из-под кожаного ремешка наспех перевязанные волосы.
– Ты тоже, говорят, не скучаешь. К боярам моим в гости захаживаешь, – Ярослав дернул уголком губ.
– Правду тебе говорят. Не мог не зайти да не поклониться старому, доброму другу нашего отца, – тот притворно развел руками и вновь поглядел на Звениславку.
– Поздравляю тебя со свадьбой, брат! Вчера я выпил лишку, уж не серчай. А нынче вот с княгиней твоей, наконец, встретился, хоть парой слов обмолвился.
Что-то было не так, подумала Звениславка. Она толком и не знала ничего ни про князя, ни про семью его, но даже она почувствовала, как накалился вокруг них воздух, как запахло тревогой.
– Худо мне, – сказала княгиня Мальфрида и железной хваткой сомкнула на запястье Святополка пальцы в перстнях. – Отведи меня в горницу, сынок.
– Как скажешь, матушка, – елейным голосом отозвался княжич, обнял мать за плечи и медленно повел за собой в сени.
Князь и Звениславка остались на крыльце вдвоем. Ощущалось, словно погрозилась да минула буря, не меньше. Ярослав хмурился, смотря вслед брату, и по привычке искал ладонью рукоять меча, чтобы стиснуть. Но в спешке, завидев издалека Святополка подле жены, он оставил меч там, где упражнялся с кметями.
– Я пришлась не по нраву твоему брату, – не выдержав повисшего молчания, Звениславка сказала первое, что пришло в голову.
Может, ей стоило подумать еще немного. Но князь неожиданно усмехнулся.
– Мало сыщется людей, кто пришелся бы, – Ярослав посмотрел на нее, и его взгляд малость потеплел. – Лучше тебе не говорить с ним без особой нужды.
Звениславка подавила неуместную улыбку. Будто она намеревалась! Мало приятного было слушать обидные, злые слова. Ей казалось, за недолгую беседу Святополк Мстиславич вылил на нее ушат помоев и вылил бы еще, не вмешайся князь.
Ярослав огладил короткую, русую бороду и окинул жену задумчивым взглядом. Размышляя, он закатал повыше рукава рубахи, и Звениславке бросился в глаза его старый, витой шрам на правом предплечье. На левую руку была наложена свежая, чистая повязка. Еще поутру ее не было.
– Чеслава! – что-то решив, Ярослав поглядел в сторону кметей и поманил к себе воительницу рукой.
Она даже ходила по-мужски, отметила Звениславка, пока Чеслава шла к ним через двор. Широко, вразвалочку, уперев руки в бока.
– Звал, княже? – спросила она, остановившись подле крыльца.
Смотрела она только на него, а Звениславку будто намеренно в упор не замечала.
– Хочу, чтобы ты за княгиней Звениславой Вышатовной приглядывала да всюду следовала, куда бы она ни направилась.
Обе женщины удивленно уставились на князя. И если Звениславка просто подивилась странному приказу: что может угрожать ей в княжьем тереме, тереме ее мужа, то Чеслава казалась недовольной и даже задетой.
Но с князем не спорят и не пререкаются, и потому она сжала зубы, склонила голову и тихо сказала.
– Я пригляжу, княже.
– Мстиславич, ты никак наших кметей молодых испужался? Ушел и не возвращаешься!
Над Ярославом подтрунивал десятник Стемид. Звениславка приметила и запомнила его еще накануне, поскольку тот ходил с полностью обритой головой, кроме одной длинной пряди на самом затылке. Да и ее десятник зачем-то синил. Стемид держал в руках два деревянных меча и одним махал в сторону князя. Как водится, рубахи на нем не было, и Звениславка старалась пореже на него смотреть. Ей делалось холодно от одного токмо вида! Зато вдоволь можно было разглядеть темно-синие, странные узоры у него на груди.
– Ты добрешешься, – Ярослав лениво махнул рукой.
Взглянув еще раз на Звениславку, он сбежал с крыльца и направился к заждавшимся его отрокам и кметем. С той стороны раздался смех, зазвучали шутки, и Чеслава проводила уходящего князя голодным, тоскливым взглядом. Поправив закрывавшую глаз повязку, она отвернулась и молча поднялась к Звениславке и встала позади нее. Под надзором воительницы той сделалось гораздо неуютнее. Так уж ли нужно, чтобы ее всюду сопровождала угрюмая девка?..
Чеслава следовала за княгиней тихой, невидимой тенью. Оставалась стоять снаружи, коли Звениславка входила в клеть али амбар, но в остальном же не выпускала ее из вида. Когда пришло время собираться на пир, воительница нехотя уступила молодой княгине и дозволила той войти в свои горницы одной. Молчаливая, недовольная Чеслава заставляла Звениславку нервничать и, по правде, та отчаянно хотела от нее избавиться. Пусть даже и ненадолго, но за полдня она устала от нее безумно.
И потому, оказавшись в горнице, Звениславка счастливо зажмурилась, прижавшись спиной к двери, за которой снаружи осталась Чеслава. Не заладилось промеж ними с самого начала… как бы сказать о таком князю? Осерчает ведь. Отчего-то же он приставил к ней воительницу, хочет, чтобы та ее охраняла.
Открыв глаза, Звениславка вскрикнула от испуга и неожиданности. В углу горницы на лавке, кутаясь в потертый плащ с прорехами, сидела госпожа Зима. Она поднялась ей навстречу и приложила палец к губам.
– Т-ш-ш-ш, дитятко, не пугайся, – сказала знахарка громким шепотом.
С видимым облегчением Зима Ингваровна сняла с головы грязный платок, под которым скрывала волосы. Раньше она его не носила.
Отмерев, Звениславка уже вот-вот была готова наброситься на знахарку с расспросами, но та вновь ее опередила.
– Дитятко, – позвала госпожа Зима, пристально глядя на Звениславку своими холодными, светлыми глазами, – окажи милость, исполни мою просьбу.
Колокольчики в волосах III
Иштар бродила по пепелищу. Под ее ногами – черная, выгоревшая дотла земля.
Местами она еще дымилась, и в воздухе висела серая хмарь, которую не могли разогнать даже сильные степные ветра. Глаза и нос щипало, в горле першило из-за удушающего запаха и летящего во все стороны пепла. Из-за него на щеках оставались грязные, бледно-серые разводы. Колокольчики в волосах Иштар звенели тихо и отчаянно, и этот перезвон напоминал прощальные песни, которые звучали, когда хоронили умерших в бою.
Терем князя, имя которого больше ничего не значило, догорел еще вчера. От него осталась груда черных, обуглившихся бревен да пара выстоявших в пожаре опор – они не сломились и не упали даже в пламени. Посреди остатков терема почти нетронутой стояла огромная, обгоревшая по бокам печь. Словно скала посреди бескрайнего, выжженного моря. Протяжно и громко кричали кружившие над пепелищем черные птицы, заслонявшие собой солнце.
Иштар шла, подхватив полы широких шаровар, и россыпь тонких черных кос змеилась у нее за спиной. Ее тошнило от запаха гари и обожжённой плоти, и она закусила губу. Почему-то вокруг не было никого, кроме нее и громких, назойливых птиц. Она ускорилась. Она должна дойти как можно быстрее, она должна успеть. Испарина выступила у нее на лбу, и Иштар смахнула ее, нетерпеливо дернув рукой. Ее быстрые шаги утопали в сером пепле, оставляли за собой висящее в воздухе облако, которое еще долго не опускалось на землю. Иштар беспокойно перебирала свои браслеты на тонких запястьях: клац, клац, клац.
Огромное, нескончаемое пепелище. Уже остался позади и терем чужого князя, и его не рухнувшие опоры, и старая, крепенькая печка, а выжженная земля все никак не заканчивалась и простиралась далеко-далеко вперед.
Куда бы ни оборачивалась Иштар, видела лишь серую дымку и черное месиво под подошвами своих нарядных башмачков. Даже птицы замолчали в какой-то миг, и их надсадное карканье не разрубало больше висящую вокруг тишину. Теперь Иштар слышала лишь свое прерывистое, испуганное дыхание.
Всхлипнув, она побежала. Косы трепались за спиной, будто нарочно замедляя ее. Нарядные башмачки вот-вот норовили соскочить с изнеженных ступней. Широкие шаровары путались под ногами, и, не выдержав, Иштар запнулась о них, споткнулась и упала лицом прямо на черную землю, громко вскрикнув. Она испачкала ладони и одежду, кажется, даже порвала что-то. И растеряла где-то свои башмачки, так что дальше пошла босиком. Всхлипывая, Иштар брела вперед. Она не знала, куда и зачем. Знала, что должна идти, должна двигаться. Испачканная, в грязной потрепанной одежде, с разбитыми коленями и кровившими босыми ступнями.
Когда посреди бесконечного пепелища показалась палатка, Иштар завопила от радости и бросилась бежать, невзирая ни на что. Она не чувствовала ни боли, ни усталости, лишь ликование. Она ведь уже почти отчаялась и думала, что сгинет, умрет прямо здесь, потому и была готова кричать изо всех оставшихся сил. Иштар не успела и глазом моргнуть, как подбежала к палатке. Она могла бы поклясться, что шла по пепелищу долгие, долгие часы, а тут словно кто-то перенес ее прямо ко входу.
Предвкушая ночлег в надежном укрытии, Иштар откинула тяжелый полог и вошла внутрь, склонив голову. И тотчас же надсадно, глухо завыла, прижимая ладони к щекам. Будто подкошенная, она рухнула на колени и поползла вперед, вытягивая одну руку, а другой зажимая себе рот. Посреди палатки с перерезанным горлом в луже засохшей крови лежал мертвый Барсбек. Еще более красивый и мужественный, чем при жизни, с широко раскрытыми, не верящими глазами. Рыдая, Иштар подползла к нему, протянула руку, чтобы коснуться холодной щеки. Она кричала и кричала, потому что не могла уместить внутри себя боль. Та так и просилась наружу, разрывая, выжигая сердце.
Глубоко, шумно вздохнув, Иштар проснулась.
Сердце отчаянно, громко стучало, заглушая все вокруг. По вискам и шее катился мерзкий, холодный пот, мокрой от пота была и сорочка, в которой она спала. Проведя раскрытой ладонью по лицу, она поняла, что плакала во сне. Снаружи занимался рассвет, бросая розоватую тень на светлые стены палатки.
Сегодня Иштар проснулась в одиночестве: после той ссоры в утро, когда в хазарский стан прискакал гонец от младшего сына Багатур-тархана, Барсбек больше не приходил к ней по ночам. Да и днем старался особо не смотреть в ее сторону и не попадаться ей на пути. Он и одного слова ей не сказал за все это время.
А теперь приснился Иштар мертвым, заставив ее разрыдаться и обнимать себя за плечи, чтобы унять охватившую все тело дрожь. У нее зуб на зуб не попадал – так она тряслась. И сердце все еще глухо и быстро стучало, и живот закручивался в тугой, нервный узел: ни вздохнуть толком, ни рот открыть.
Кое-как Иштар пришла в себя. Растерла по щекам соленые слезы и поднялась, несмотря на тошноту. Она скинула под ноги сорочку, в которой спала, и некстати вспомнила, как всего лишь половину луны назад Барсбек обнимал ее по ночам, и не было ей ни холодно, ни страшно.
Она по нему тосковала.
Иштар надела широкие шаровары и яркую, шелковую рубаху, а поверх – нарядно расшитый кафтан. Достала из шкатулки все свои самые звонкие и веселые браслеты: может, они прогонят ее тоску. Вплела в косы маленькие бубенчики и вздохнула в последний раз перед тем, как откинуть полог палатки и выйти наружу.
Внутренности все еще сдавливал тяжелый кулак тревоги и страха. Такие сны не снятся просто так. Они предвещают беду. Тут не нужно спрашивать и бабку, которая умеет угадывать будущее: понятно, что могут сулить пепелище, сожженные терема, отчаянный бег и содранные в кровь ноги, и мертвый мужчина в палатке Иштар.
Они сулят только смерть.
На воздухе Иштар стало чуть получше. Свежий утренний ветер вернул на ее побледневшие до серости щеки румянец, он же осушил заплаканные глаза. Браслеты и колокольчики в ее волосах привычно, ровно бренчали, и она медленно успокаивалась под их перезвон.
Любила ли она Барсбека? А что значит любить?.. Он был добр к ней, а мужчины редко бывают добры. Хотел взять ее в жены, хоть и знал уже тогда, что отец подкладывает ее под своих союзников или врагов – кому выгоднее. И смирил свою гордость после ее отказа, и продолжил приходить к ней по ночам.
Но кажется, Саркела его любовь пережить не смогла. А ее?.. А что значит любить?..
– Иштар-хатун, – ее окликнул кто-то из свободных слуг, низко склонившись. – Тебя зовет к себе Багатур-тархан.
Она медленно кивнула. Что могло понадобиться от нее отцу столь ранним утром? Утихшая недавно тревога вернулась втрое сильнее, и Иштар поспешила через хазарский стан к шатру отца. Уже не такому роскошному, как тот, что был оставлен позади в день, когда хазарское войско покинуло лагерь и направилось в ханство тархана русов. Багатур-тархан и Иштар единственные ночевали в палатках, остальные воины устраивались на ночлег под открытым небом или навесами без стен.
Отец встретил ее, сидя на раскиданных по земле шкурах перед низким столиком, уставленном подносами и кувшинами. Здесь же лежали раскрытыми свитки с какими-то картами и отцовскими пометками.
– А, Иштар, – Багатур-тархан посмотрел на нее и махнул рукой. – Садись, поешь со мной.
Она не была голодна, но послушно опустилась на шкуру напротив отца и протянула руку к подносу, отломив кусочек пресной сухой лепешки. По сторонам Иштар смотрела настороженным, внимательным взглядом, выискивая подвох. Зачем она здесь? Едва ли потому, что отец заскучал в одиночестве и решил позвать дочь разделить с ним утреннюю трапезу.
– Мои планы изменились, Иштар, – шумно отпив из кубка, заговорил Багатур-тархан.
Он неопределенно махнул рукой в сторону полураскрытых свитков, словно это что-то объясняло. Затем встал, велев дочери сидеть, и принялся вышагивать напротив полога из одного конца шатра в другой.
– Я должен вернуться в столицу.
– Почему? – беспечно спросила Иштар, не показав своего удивления.
Она помнила, как всего лишь половину луны назад отец в этом же шатре переспорил всех своих советников (кроме Барсбека) и убедил их, что нет необходимости возвращаться в столицу и беспокоиться из-за смерти Хазар-Кагана. Что же изменилось с того вечера?..
– До меня дошли тревожные вести, – не объяснив ничего, ответил отец.
Он заложил ладони за пояс у себя на спине и остановился, посмотрев дочери в глаза.
– Ты останешься здесь.
– Но…
– Тихо. Мое войско возглавит Барсбек, и ты останешься при нем. А после, когда он расправится с тарханом русов, то отвезет тебя к Саркелу.
– Отец!
Иштар вскочила на ноги, едва не опрокинув поднос с кушаниями. Она стиснула кулаки, вытянув руки вдоль тела, и впилась в стоящего напротив отца злым и в то же время испуганным взглядом. Спутанные мысли вихрем проносились у нее в голове одна за одной, и Иштар не знала, за какую хвататься первой.
Она знала лишь, что не может допустить встречу Барсбека с Саркелом. Не может любой ценой. Холодный пот прошиб ее, стоило подумать о своем сне. Все складывалось одно к одному.
– Ты не можешь так поступить, – дрожащим, звенящим голосом сказала она.
– Ты моя дочь, – Багатур-тархан фыркнул. – Я могу все.
– Нет, я не это имела в виду… – сбивчиво пояснила Иштар. – Ты не можешь стравливать Барсбека с тарханом русов, ты же знаешь!
– Глупая девчонка, ты совсем растеряла последний разум! – он засмеялся.
– Барсбек – мой лучший полководец, а не твой послушный раб. Если ему прикажет его тархан, он подчинится. Если я прикажу Барсбеку отвезти тебя Саркелу и собственноручно передать – он исполнит.
Иштар чувствовала, что к глазам подкатили слезы. Она совершенно запуталась. Глупый сон лишил ее равновесия, она уже и не понимала толком, где вымысел и ее надуманные страхи, а где – правда. Знала лишь, что отец ошибается, и Барсбек не обуздает ни свой нрав, ни свою ревность.
Он может быть великим отцовским полководцем, но в груди у него бьется горячее, гордое сердце. Он потому и лучший, что в каждое сражение идет как в последнее, потому что ничего и никого не боится, и полон кипящей, чистой ярости. Она выплескивается из него всякий раз, как он берет в руки саблю.
Барсбек вспыхивает как пожар в степи: так же стремительно и смертоносно, от малейшей искорки, а иногда и вовсе без нее. Достаточно и луча солнца. И разгорается в одно мгновение, и сметает, уничтожает все на своем пути, не щадя ничего и никого. Он не стерпит ни отцовской, ни саркеловской насмешки, и все непременно закончится кровью и смертью.
Все это вихрем пронеслось у Иштар в голове, и она всхлипнула, закусила губу, пытаясь сдержать слезы. Уж их отец точно не потерпит. Щеки пылали, она чувствовала это. Щеки и лоб, и изнутри она словно тоже горела, и поднималась волна удушающего, липкого страха.
Страха за его жизнь.
– Отец, пожалуйста, я клянусь, что сама поеду к Саркелу. Не нужно… не нужно посылать к русам Барсбека.
Багатур-тархан посмотрел на дочь так, словно видел впервые в жизни.
– О чем ты говоришь, Иштар? Кто тебя спрашивал?
– Отец, – уже прорыдала она, некрасиво закрыв ладонью рот.
Перед ее глазами стояли образы мертвого Барсбека из ее сна и выжженной дочерна земли, по которой она бежала, но не успела его спасти. Вспомнились слова, которые он шептал ей по ночам, прикосновения пальцев, когда он гладил ее по лицу или убирал упавшие на лоб волосы. Как ласково называл ее цветком. Мгновения щемящей, пронзительной нежности, которых не было у Иштар ни с одним из мужчин: ни до него, ни после. Сердце болело так, что хотелось кричать.
И потому Иштар рухнула перед отцом на колени, рыдая, и подползла к нему по земле, и вцепилась ладонями в полы кафтана, и склонилась, повисла на нем.
– Пожалуйста, отец, Саркел же его убьет, – кое-как выдавила она из себя, пытаясь обуздать истерику и рыдания, что рвались прямо из груди. Из сердца.
Багатур-тархан брезгливо отдернул кафтан, пытаясь стряхнуть дочь, словно назойливую муху. Он шагнул назад, но Иштар держала его крепко, и потому ему пришлось склониться, стиснуть ее плечи и хорошенько встряхнуть. Своей железной хваткой он зацепил несколько подвесок в ее волосах, и они порвались с тихим треском, и по земле, жалобно звеня, рассыпались звонкие колокольчики.
– Дочь рабыни, ты совсем забыла свое место! – сказал ей отец и с размаха влепил пощечину, которая оглушила ее на несколько мгновений и отбросила обратно к столу.
Растрепанная, ошеломленная Иштар поднесла ладони к щекам. Отец носил тяжелые перстни, и два из них оставили на ее лице глубокие царапины. Во рту сделалось солоно. Кажется, она поцарапала себе язык и десну кусочком отколовшегося зуба.
– Я высеку тебя при всем войске, если еще раз услышу такое. Если ты еще раз откроешь свой рот, – прорычал взбешенный отец, стряхнув с руки кровь.
В один шаг он подошел к ней и пнул до блеска начищенным сапогом в живот, отчего Иштар свернулась в комок и застонала. Следующий удар пришелся в бок, третий – по ребрам.
– Ты поняла меня? – уже совершенно спокойно спросил Багатур-тархан, занеся ногу для нового удара.
– Д-да, – прохрипела Иштар, и больше ее не били.
– Ты звал меня, Багатур-тархан?
Откинув полог, в шатер вошел Барсбек.
Иштар инстинктивно дернулась назад, попыталась отползти подальше и от него, и от по-прежнему нависавшего над нею отца, но уперлась лопатками в стол. Не глядя в сторону полководца, но всей кожей чувствуя на себе его взгляд, Иштар взвилась на ноги и выбежала прочь, низко склонив голову. Место удара пульсировало. Давненько уже отец не поднимал на нее руки…
Она выбежала и не видела, как дернулся ей вслед Барсбек, поймав лишь трепыхание откинутого полога. Как молча перевел взгляд на Багатур-тархана и поглядел себе под ноги, замечая рассыпанные колокольчики. Он ничего не спросил и не сказал.
В полдень того же дня Иштар вместе с войском провожала отца.
В знак великого уважения Барсбек сам подвел Багатур-тархану жеребца и подал ему поводья. Иштар сидела верхом на своей смирной кобылке и смотрела на отца мертвыми, сухими глазами, поджав губы так сильно, что они превратились в тонкую нить. Она сняла свои звонкие браслеты и вытащила вплетенные в косы колокольчики. Впервые за очень долгое время ее приближение не предвещал мелодичный, нежный перезвон. На щеке Иштар под несколькими глубокими царапинами от перстней медленно расцветал синяк. На ее ребрах и животе отпечатались следы сапог тархана. В этот раз отец не пожалел для нее ни силы, ни удара.
Он не сказал ей больше ни слова после того, как она выбежала утром из его шатра. К чему? Все уже решено. Багатур-тархан уезжает, Барсбек остается. Они уничтожают шатер тархана русов, и Иштар привезут к Саркелу словно бесправную рабыню, захваченный военный трофей. Впрочем, она и была рабыней. А после этого – Барсбек умрет, потому не в его силах будет обуздать свой гнев. Его убьют свои же хазары, бесконечно верные и преданные лишь Багатур-тархану.
Отец с небольшим отрядом людей скакал на юг, в столицу, а Иштар, нахмурившись, все смотрела и смотрела ему вслед. Ничего еще не решено, думала она упрямо. Я сбегу. Или утоплюсь. Даже у бесправной рабыни собственного отца осталось еще немного гордости. Саркел не получит меня живой, и Барсбеку будет некого везти русам.
Хазары давно уже разошлись, а Иштар все стояла на том же самом месте и, не переставая, поглаживала кобылу поверх густой гривы. Уже осело облако пыли из-под копыт лошадей, увезших ее отца, а Иштар по-прежнему не двигалась. Она щурилась против солнца и смотрела вдаль.
По человеку всегда можно сказать, что он был наказан. Меняется походка, меняется выражение лица. Он ходит, сгорбившись и втянув голову в плечи, и даже слегка боком, словно сторонится каждого встречного. Оберегает тело в россыпи синяков. Это все Иштар уяснила еще в далеком детстве, наблюдая за собой и за другими. Она очень сильно постаралась не показывать ничего из этого, когда спешилась, наконец, с кобылы и передала поводья рабу. Постаралась выпрямить голову, расправить плечи, гордо вздернуть подбородок. Но едва ли у нее получилось.
Тем вечером Иштар не пошла к общему костру, чтобы разделить ужин с воинами. Она осталась в палатке и запалила фитиль маленькой масляной плошки. Она бросала в огонь сухие травы и жгла тонкие веточки, пристально всматриваясь в тяжелый, горьковатый дым. Мать ее матери умела угадывать будущее, заглядывая в дым. Иштар же не умела ничего, но она все равно подкидывала в пламя все новые и новые травы, пока глаза не покраснели и не начали слезиться. Наверное, и в ее будущее заглянула однажды старуха, потому и дала ей то снадобье. Потому и стала Иштар пустоцветом.
Все лучше, чем рожать таких же безмолвных рабынь, как она, судьбами которых станет распоряжаться их отец, как ему только заблагорассудится. Скажет лечь с незнакомым стариком – и ты ляжешь. Захочет продать – и ты покорно пойдешь за своим новым хозяином.
Лицо Иштар болезненно скривилось. Какое счастье, что она никогда не возьмет на руки свою маленькую дочку, и никто не сможет отобрать у нее дитя.
Когда потревоженный распахнутым пологом воздух резко погасил маленький огонек и рассеял дым, Иштар подняла голову. Скрестив на груди руки, у полога стоял Барсбек. Неодобрительным взглядом он окинул разложенные вокруг Иштар ветки и травы, втянул носом дым и резко скривился.
Смотреть на него было больно, и потому Иштар отвернулась. Хватит ей на сегодня боли, пусть он уйдет.
– Почему твой отец зол на тебя? Что ты натворила? – спросил он так, словно и не было тысячи лун, когда они делили постель, и он обнимал ее ночами.
Он не дождался от Иштар ответа и потому заговорил сам.
– Багатур-тархан приказал связать тебя, чтобы ты не убежала.
Не выдержав, она вскинула на него яростный взгляд и вытянула перед собой руки.
– Так давай.
Едва ли ему понравилась ее дерзость, но Барсбек не подал вида. Он шагнул вперед, тотчас заняв собой все свободное пространство маленькой палатки, и, подобрав полы широкого кафтана, опустился перед Иштар на корточки. Против воли его взгляд то и дело возвращался к ее опухшей щеке с синяком и царапинами. Утром, стоя у полога в шатер тархана, он слышал глухие звуки ударов. Думал, наказывают ленивого раба, но, войдя, увидел валявшуюся на земле Иштар.
Он ненавидел ее за то, что она сказала тогда. Что она ему не жена, и у него нет права ей приказывать. Ненавидел, но отчаянно тосковал.
– Я хочу мира в своем войске, Иштар. Мне хватит немирья с русами.
Она упрямо мотнула головой, но вытянутые руки все же спрятала. На Барсбека она по-прежнему старалась не смотреть, потому что всякий раз перед глазами возникал образ мертвого мужчины из ее сна. Он сидел к ней вплотную, и его лицо было так близко – она могла увидеть и тонкие светлые шрамы на щеках, и глубокие морщины на лбу и меж бровями, и серые холодные глаза.
Иштар прикрыла глаза. Если не видеть его лица, должно быть легче.
– Уходи, – сказала она глухо и почувствовала, как рядом с ней дернулся, услышав, Барсбек. – Я не хочу с тобой говорить.
Она, как никто, знала, каким гордым был ее полководец. Знала, что, если она прогонит его, тот не станет упрашивать. Так и случилось. Все еще сидя с закрытыми глазами, Иштар почувствовала колыхание воздуха у лица, а после на нее легонько подул свежий ветер, и она услышала, как зашуршал поднятый полог палатки.
Если Барсбек разлюбит ее, то не разозлится, когда придет время отдавать ее тархану русов. А чтобы разлюбить, он будет меньше на нее смотреть. И больше не будет приходить к ней по ночам в палатку, чтобы согреть. Может, тогда у Иштар получится улизнуть. Она сбежит, и отец не сможет продать ее Саркелу.
Когда Барсбек ушел, она свернулась на мягкой шкуре в клубок и укрылась сверху плащом, чтобы заглушить свои всхлипы. Внутри болело так, как не болело еще никогда. Ни один удар отца не причинял ей такую боль, как когда она прогнала Барсбека, и тот молча ушел. Но Иштар знала: так будет лучше. Так она его сбережет от участи, которую увидела во сне.
Если бы маленькая Иштар прилежнее наблюдала за старухой, матерью ее матери, когда та смотрела в дым, чтобы разглядеть будущее, если бы маленькая Иштар прилежнее училась у нее, то сейчас бы она понимала, что тщетно надеется на то, что у Барсбека получится обхитрить судьбу.
Но Иштар так и не научилась заглядывать в дым и потому, выплакав все слезы, заснула в ту ночь с надеждой в сердце.
***
Солдаты шептались за его спиной, и не просто так. Обозлившись на Иштар, он высек семерых за незначительнейшие провинности. И велел готовить войско к наступлению, невзирая на последний приказ Багатур-тархана. Жалкую крепость русов они возьмут и без осадных орудий, ни к чему их ждать.
Два юных хазарина помогали Барсбеку облачаться в доспех и возились с ремешками кирасы, и он чувствовал исходивший от них страх. Наверное, боялись быть запоротыми в кровь. Но сейчас он уже остыл, и ярость не застилала глаза тяжелой, багряной пеленой.
Он сам закрепил на воинском поясе ножны с саблей, взял в левую руку кистень и вышел из палатки. Юноши побежали за ним, держа в руках лук, полный стрел колчан и копье. Снаружи Барсбека ждал оседланный жеребец и несколько сотен хазар, которых он поведет сегодня в бой. Багатур-тархан хочет, чтобы они взяли шатер Нишу-хана, и Барсбек исполнит его волю.
Русы уже знали, что они идут. Невозможно спрятать в степи столь огромное войско. Так даже лучше, зло усмехался Барсбек. Пусть знают, что я иду. Тархан русов даже попытался направить гонцов, попросить у соседей подмоги. От хазарской стрелы ускользнул лишь один из пяти, но едва ли он поспеет передать весть от своего тархана до того, как все будет кончено.
Войско снималось с места еще до рассвета, в мрачных утренних сумерках, оставляя позади себя совсем немногое: Иштар и хазар, которые будут ее охранять. Сторожить, чтобы не сбежала. Барсбек хотел бы позабыть ее имя и лицо и никогда больше не вспоминать.
Не смотря по сторонам, он натянул поводья и слегка ударил пятками по бокам жеребца. Страшным, разрушительным оружием была хазарская конница. Она сметала все на своем пути – людей, укрепления, любые преграды. Точные, свистящие стрелы пробивали любую кольчугу и за пару сотен шагов. С запаленным огнем, они играючи поджигали деревянные шатры русов. Острые, тяжелые копья сбивали на землю всадников или же убивали под ними лошадей. Изогнутые сабли рубили головы, кистени в щепки разносили щиты, сминали и дробили кости.
Русам не на что надеяться. Никто не переживет следующую ночь.
