Текст книги "Вкус твоих ран (ЛП)"

Автор книги: Виктория Альварес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

Глава 6

– Я знал об этом с того самого момента, когда впервые увидел ее глаза там, в спальне, которую мы с Эйлиш так никогда и не разделили. Мы тогда только что похоронили ее, я был совершенно разбит и заставил себя думать, что увиденное было лишь плодом моего воображения. Что на самом деле ничего странного с моей дочерью не происходит, что сходство с матерью объясняется наследственностью и ничто из объяснений князя Драгомираски в Новом Орлеане не имеет к ней отношения. Я знал, что вы сочтете меня ненормальным, поэтому никому из вас не сказал о моих подозрениях. Я позволил вам думать, что меня снедает лишь смерть жены, но, с прошествием времени, ситуация осложнилась. Пока Хлоя была младенцем, я относительно легко воспринимал возгласы окружающих «Как же она похожа на Эйлиш» или «Какое для тебя утешение, что дочь стала живым воплощением ушедшей супруги». Можно подумать, мне от этого могло стать легче. Но когда она немного подросла… – Оливер немного помолчал, глядя в окно невидящим взглядом на покрытые снегом готические склепы. – Как только Хлоя начала говорить, все ее слова лишь подтверждали мои сомнения. Меня она стала называть не «папа», а «Оливер». Мои мать и сестра посчитали это очаровательным, но я… я в это время смотрел ей прямо в глаза и видел, что обращается ко мне не девочка. Внутри нее просыпалась взрослая женщина, словно бабочка, постепенно покидающая кокон, дабы обрести новое тело, которое еще ей незнакомо, но при этом возвращающаяся в уже знакомый ей мир. Это ее «Оливер» не было зовом, желающего привлечь внимание ребенка. Это было приветствие узнающей меня женщины.

К его вящему удивлению, когда Оливер повернулся к своим друзьям, то осознал, что те смотрели на него вовсе не со скепсисом, а, скорее, с ошарашившей их растерянностью. Теодора сидела с приоткрытым от изумления ртом, и, судя по тому, как девушка побледнела, Оливер понял, что услышанное показалось ей очень даже знакомым.

– Тем не менее, я и тогда попытался себя убедить, что это невозможно. Разве мало дочерей, которые со временем вырастают в точную копию своей матери даже тогда, когда мать умирает, и у девочки не было возможности перенять ее манеры и привычки? – Молодой человек грустно покачал головой. – Я находил происходящему тысячу объяснений, любое из которых мне казалось менее страшным, чем реальность. А тем временем Хлоя повсюду следовала за мной на четвереньках, обнимала меня за ноги и мне лишь оставалось обратить, наконец, на нее внимание, потому что, несмотря на все мои страхи, я полюбил ее всей душой. Иногда, засыпая у меня на руках она вдруг смотрела на меня и говорила: «Я так скучала по тебе, пока ты был в Новом Орлеане», или могла лопотать что-то как любой младенец и вдруг стать серьезной и спросить: «Ты действительно перестал писать? Разве ты мне не обещал еще в Ирландии, что я навсегда останусь твоей музой?». Казалось, что я … схожу с ума. Более того, эти моменты, когда Хлоя становилась Эйлиш, заканчивались также быстро как начинались и она снова становилась самой собой, маленькой девочкой. Все мои попытки поговорить с Эйлиш не приносили никакого результата.

– Погоди минутку, – перебил его Александр, широко раскрыв глаза, – ты хочешь сказать, что твоя дочь не реинкарнация своей матери, а то, что в ней живут две личности?

– Две души, сменяющие друг друга так, что я никогда не могу знать на сто процентов с которой из них я разговариваю в тот или иной момент, пока она не начинает отвечать, – тихо подтвердил друг. – Абсурдность ситуации заключается в том, что после смерти Эйлиш я так хотел вновь поговорить с ней, а теперь, когда знаю где находится ее душа, очень хочу, чтобы она, наконец, обрела покой. Я любил ее больше, чем кого-либо в своей жизни, да и Хлою я полюбил задолго до ее рождения, потому что мы с Эйлиш были очень воодушевлены предстоящим родительством. Но иметь их теперь здесь обеих одновременно просто сводит с ума. И, словно этого мало, за последние несколько месяцев я понял, что наши с Эйлиш отношения – это не единственное, что помнит моя дочь.

– Ты хочешь сказать, что она хранит воспоминания о своей предыдущей жизни? До своего отъезда из Ирландии? – Удивился Август. Оливер кивнул.

– Пару месяцев назад, вернувшись из Шелдонского театра, куда меня заставила пойти Лили, я обнаружил дочь играющей на арфе Эйлиш в гостиной.

– Но это невозможно, – изумленно воскликнула Теодора. – Четырехлетняя девочка не может играть на таком сложном инструменте! Ее пальцы еще не готовы для этого!

– Да, конечно, некоторые ноты она, в силу возраста, сыграть не могла, но в то же время, играла она, словно полжизни провела за инструментом, я даже узнал произведение. Это была Caioneadh Airt Uн Laoghaire, ирландская поэма, для которой Эйлиш придумала аккомпанемент будучи еще подростком.

– Кажется, я помню эту пьесу, – удивился Лайнел. – Не та ли эта мелодия, которую ее мать просила сыграть для нас, когда пригласила в Маор Кладейш?

– Если вы ее знали, то, может, Хлоя услышала, как вы ее напеваете? – неуверенно предположила Теодора. – Не думайте, что я не принимаю всерьез ваши опасения, лорд Сильверстоун, но, очевидно, что смерть жены оказалась для вас сокрушительным ударом. Это не первый случай, когда безутешный вдовец пытается увидеть дух покойной жены в дочери.

– Было еще много чего, Теодора, очень много. Знаете, что она сказала мне вчера утром, когда мы пошли на кладбище к могиле ее матери? Что лучше бы мы принесли розовые цветы, а не белые, чтобы они не напоминали те, которые она положила на могилу своей матери, Рианнон, перед отъездом с острова? Как она могла знать о таких подробностях, если ее там не было?

– А ты уверен, что не рассказывал ей об этом? – поинтересовался Александр.

– Я ей вообще никогда про Ирландию не рассказывал, – с горечью ответил Оливер. – Полагаю, что в глубине души я слишком боялся обнаружить насколько хорошо она уже знает обо всем, что там случилось.

– Может, она узнавала все это от Мод, – предположил Август. – Ведь она тоже была с нами на похоронах миссис О’Лэри. Если Хлоя когда-нибудь слышала ее разговоры с твоей матерью или сестрой, то могла узнать о белых цветах и…

– Нет, Август, она сама мне сказала, что никто с ней об этом не говорил. «Я помню это точно также как и все, что связано с мамой», – Оливер тяжело вздохнул. – Если бы дело было только в одном лишь необъяснимом феномене, я бы не заподозрил Константина Драгомираски, несмотря на то что знаю, насколько его интересуют подобные вещи. Но у меня из головы не выходит мысль о том, что они принадлежат одной семье, и то, что происходит с ним могло произойти и с Эйлиш.

– Подождите, – еле слышно переспросила Теодора, вцепившись в подлокотники кресла. – Что вы имеете в виду, говоря об «одной семье». Какое отношение Константин имеет к…

– Он является дядей Хлои, – обреченно ответил Оливер. – Эйлиш была старшей сестрой вашего патрона или, если точнее, сводной сестрой. Короче говоря, ее настоящим отцом был Ласло Драгомираски.

– Нет, – пробормотала Теодора. – Быть такого не может. Ваша жена была О’Лэри, лорд Сильверстоун! Ее отцом был владелец замка, в котором мы познакомились!

– Он был им для окружающих, включая саму Эйлиш…, но это была всего лишь история, придуманная Кормаком О’Лэри и его женой, чтобы избежать сплетен. Александр поведал мне об это перед возвращением из Нового Орлеана, потому что мать Эйлиш рассказала ему обо всем незадолго до смерти. – Пояснил Оливер. – У Рианнон была связь с князем Ласло, которая прервалась, когда он решил ее бросить. На тот момент никто не знал о беременности и до сих пор мы полагали, что об этом по-прежнему никто не знает…

– Тем не менее, он узнал, – закончил за него Александр. – Узнал, что где-то есть маленькая частичка его души, отщепленная от него двадцать четыре года назад, часть его самого, которая жила в Эйлиш, а потом, после ее смерти, перешла к Хлое. Поэтому Хлоя – это словно новая Эйлиш, точно также, как и Константин – это новый Ласло. История повторяется.

– «Новая жизнь после новой смерти», – добавил Лайнел. – Именно так он сказал нам тогда, на берегах Миссисипи… что Драгомираски обречены на реинкарнацию.

Судя по выражению лица Теодоры, она не была бы ошарашена больше, даже если б, например, прямо сейчас спрыгнула с поезда на полном ходу. Хайтхани, придя в себя после изумления, вмешалась:

– Все это, конечно, интересно, но мне с трудом верится, что в Европе, в 1909 году может произойти нечто подобное. Может, все-таки, дело в цепи нелепых случайностей.

– Да, вся эта реинкарнация звучит очень странно, – согласился Август.

– Нет, Август, я говорю не про реинкарнацию. В Индии все верят в цикл вечного возвращения, в возможность душ переселяться из тела умершего, в тело родившегося. Но расщепление души? Душа, разделенная на две ветви без потери силы и целостности для каждой из них?

– А может… может как раз что-то и было нарушено? – произнес Оливер, и взоры присутствующих обратились на него. – Может, именно это сподвигло Драгомираски похитить мою дочь. Уверенность в том, что по ее вине он ощущает себя неполноценным… – он простонал от безысходности. – Господь всемогущий!

– Означает ли это, что он собирается снова объединить две ветви? – сам себе не веря сказал Лайнел. – И будет растить Хлою, чтобы однажды, когда она вырастет…?

– Нет, – поспешил перебить его Александр, увидев побледневшего как мел Оливера. – Константин Драгомираски всегда планировал жениться на Теодоре. Он же сам называл ее своей нареченной, когда мы с ним познакомились!

– Если приказ пристрелить меня среди ночи является современным способом ухаживания, то да, можно считать, что мы помолвлены.

Теодора говорила с такой болью и грустью, что присутствующие не знали, что и сказать.

– Поверить не могу в то, что слышу. Этот мерзавец покушался на вашу жизнь? – после затянувшегося молчания спросил Александр.

– Три дня назад, когда я вернулась в наши парижские апартаменты на острове Сен-Луи, он ждал меня в своем кабинете, – объяснила девушка. – Поначалу я ничего странного не заметила. Мы поговорили о том, о сем, я рассказывала ему, как ходила за покупками, что заказала Уорту подвенечное платье… пока он не произнес нечто, совершенно выбившее меня из колеи, – тут она взглянула на Оливера. – Он спросил почему я не проинформировала его о том, что вашу тещу зовут Рианнон. Я даже не сразу поняла к чему это, но…

– Видимо, князь и сам узнал обо всем совсем недавно, – пробормотал Оливер, – и, полагаю, это стало для него полной неожиданностью. Как вы ответили?

– Что мне и в голову не пришло утомлять его такими подробностями, но Константин не стал ничего слушать. Просто сообщил, что на днях обнаружил нечто, на корню меняющее все планы, и что он очень сожалеет, но на этом наши пути расходятся. Теперь-то я понимаю, что тогда случилось: он узнал, что в Оксфорде есть кто-то, способный принести гораздо большую пользу через несколько лет, чем я. А так как я знала слишком много, он не мог позволить мне уйти просто так. Он решил просто стереть меня с лица Земли прежде, чем я доберусь до вас.

– Но, если вы всегда были одной из фавориток высшего европейского общества, – удивился Александр, – что навело его на мысль о том, что вы решите попросить помощи у нас?

Прежде чем ответить, Теодора встретилась взглядом с мрачным как никогда Лайнелом и пожала плечами.

– Думаю, мое присутствие здесь не имеет особого значение, а вот тот факт, что всеми своими связями в обществе я обязана именно патрону, то, как только я свяжусь хоть с кем-нибудь из них…

– Они тут же известят князя Драгомираски, и он снова натравит на вас своих псов, – закончил за нее Август. Сочувствующая Теодоре Хайтхани села на один из подлокотников кресла девушки. – Боюсь, вы правы – лучше вам никому не показываться на глаза.

– Да, но я не собираюсь прятаться в четырех стенах, – воскликнул все больше нервничающий Оливер. – После того, что нам рассказала сейчас Теодора, вижу, что этот человек способен на что угодно ради достижения своих целей. А Хлоя – всего лишь маленькая девочка, она не может за себя постоять. Да она ни дня в своей жизни не провела вдали от меня! – он закрыл лицо руками. – Не знаю, что я могу сделать, но сделать хоть что-нибудь я должен!

– Разумеется, но я не думаю, что этот Уиллоуби должным образом отреагирует на твои объяснения, – задумчиво произнес Александр.

– И что же нам в таком случае делать? – вставил Лайнел. – Сидеть сложа руки, пока этот сукин сын не сбежит с девочкой?

– А вы и не должны ничего делать, – ответил ему Оливер. – Это касается только меня…

– Похоже, ты никогда так и не прекратишь говорить глупости, Твист. В конце концов, – Лайнел отошел от камина, – Рождество – отличное время для посещения Парижа.

– Согласен, – кивнул Александр. – Думаю, нам стоит отправиться туда сегодня же.

– Да что вы такое говорите? – Оливер ошарашенно переводил взгляд с одного на другого. – Вы действительно собрались ехать со мной, несмотря на серьезный риск?

– Раз уж мы вместе разъезжали, ловя приведения и разбираясь с проклятиями, что навело тебя на мысль, что мы не сделаем тоже самое ради твоей дочери? – профессор положил ему руку на плечо. – Пусть Скотленд Ярд работает на территории Англии, но сидеть и ждать результатов мы не будем. Если за всем этим стоит Драгомираски, что с каждой минутой мне кажется все более вероятным, то в эту самую минуту похитители уже пересекают Ла-Манш.

– А если они направляются в Париж к князю, то вам понадобится наша помощь, – добавила, поднимаясь со своего кресла Теодора. – Я могу провести вас в его апартаменты на острове Сен-Луи.

Ее слова оказались для Оливера такой неожиданностью, что он не сразу среагировал.

– Благодарю вас за предложение, Теодора, но я не думаю, что… Все мы знаем, что вы тоже находитесь в опасности, и, если, сопровождая нас вы снова окажетесь в поле зрения своего бывшего патрона…! Никогда себе этого не прощу.

– Если Константин хочет меня убить, он сделает это где угодно, и не важно, где я при этом буду находиться, – сухо ответила она. – Например, он прямо сейчас может ворваться в этот дом со своими людьми, покончив заодно и с Уэствудами. Может напасть на меня, как только я выйду на улицу или даже появиться ниоткуда посреди Хайгейтского кладбища. Но если я буду сидеть и размышлять об этом, то вскоре сойду с ума.

– Тем не менее, ваше предложение выглядит слишком компрометирующим для той, кто еще недавно собирался связать свою жизнь с этим негодяем. Серьезно, Теодора, вы вовсе не должны…

– Я предлагаю вам то, что должна была сделать, когда была еще девочкой, а Константин лежал в колыбели – удавить его собственными руками. Вместо этого я совершила страшную ошибку, привязавшись к нему, не имея представления о том, в какого монстра он может превратиться, – она тряхнула головой, в черных глазах пылала решимость. – Я не позволю, чтобы кто-то снова расплачивался за мои ошибки, даже если князь утянет меня за собой в ад, когда я покончу с ним.

ЧАСТЬ 2

Три рыцаря

Глава 7

Студия была такой маленькой, что дневной свет едва пробивал себе дорогу среди собравшихся в ней людей и бросал целую симфонию теней на прислоненные к покрытым трещинами стенам картины. Сидевшая перед мольбертом Вероника Куиллс молча проклинала всех своих соседей-художников, которые именно сегодня решили устроить одну из своих зажигательных вечеринок. Она планировала закончить картину, над которой работала, «Рождественское утро в квартале Пигаль[1]», но царившая вокруг нее болтовня не давала ей сосредоточиться и настроиться на мысли о юной проститутке, которая, по замыслу, с грустью вспоминает невинные рождественские дни своего детства, поднимаясь из постели, где накануне ночью вновь предала саму себя. «Все чего я достигла, так это что выглядит она как с похмелья, – подумала Вероника, проводя кистью по старым выпускам «Французского Меркурия», чтобы убрать излишки краски. – Когда же они заткнутся?»

– Я только хотел сказать, что подобные сцены выглядят совершенно мертвыми и нет смысла пытаться их оживить, – очень категорично заявлял в эту самую минуту молодой человек, сидящий верхом на повернутом спинкой вперед стуле. – Какой смысл в написании революционных манифестов, если затем мы лишь повторяем извечные запылившиеся клише, подобные этому?

– Да ладно тебе, Пабло, ты тоже писал проституток, – напомнил ему один из художников. – И, по твоим же объяснениям, тебе это казалось вполне себе новой и рискованной темой.

– Да, но я не писал то, что оставляют позади парижские джентльмены, проведя время в борделе. Ни одна из моих девиц не была похожа на кающуюся Магдалину.

– Значит, им повезло: не стоило тебе так часто к ним ходить, – ответила Вероника.

Мужчины расхохотались, и даже позировавшая для Вероники девушка усмехнулась на своем убогом пьедестале. Она сидела, подогнув одну ногу и запустив руки в белокурые волосы, словно расчесывая их после пробуждения. В студии, несмотря на установленный маленький обогреватель, было так холодно, что девушка время от времени начинала дрожать. Вероника даже рисовала в митенках[3].

Пабло подошел, чтобы взглянуть на ее работу. Когда он наклонился поближе к Веронике, на его правый глаз соскользнул темный локон.

– Видишь теперь, что я имею в виду? Идея-то хорошая, но слишком традиционная. На протяжении многих веков художники пишут подобные картины: все одинаковые, без индивидуальности, без души.

– Как думаешь, если я тебе сейчас тресну, смогу ли вскрыть твою башку и увидеть душу?

– Я серьезно, – настаивал молодой человек, не обращая внимания на усмешки приятелей. – Ты выше всего этого… выше академизма старой школы, которого все от тебя ждут. Как же ты собираешься присоединиться к революционному искусству, если не избавишься от этого балласта.

– По правде говоря, я слишком устала, чтобы об этом думать, – Вероника покачала головой, встряхнув спутанными каштановыми кудрями, достигающими талии. – Хотя бы иногда мне хочется писать без какой-либо сверхидеи.

– Дело твое, – ответил он, пожимая плечами. После короткого спора, некоторые предложили пойти что-нибудь выпить в «Проворном кролике»[4], другие посетовали на пустые после вчерашней пьянки карманы, а Пабло напомнил, что сегодня же вечером должен уехать в Барселону. В конце концов, все договорились проводить его на вокзал. Молодой человек похлопал Веронику по плечу и добавил: – Увидимся в следующим году. Постарайся не общаться с англичанами слишком часто, или так и будешь писать банальности.

В ответ Вероника поморщилась, не отводя взгляд от кисти. Когда мужчины, шутя и смеясь, покинули, наконец, студию, Вероника облегченно вздохнула, наверное, впервые за весь день. Удивительно, но с некоторых пор все эти дебаты о том, что современно, а что нет, что является истинным искусством, а что – чем-то незначительным и преходящим, стали навевать на нее невероятную скуку. Когда она, не обращая внимания на советы своего дяди Александра, покинула Оксфорд дабы окунуться с головой в жизнь парижской богемы, то почувствовала, что у нее вот-вот начнется совершенно иная, новая жизнь. Возможность поселиться в старом корабле, расположенном в лабиринтах Монмартра, в этом скоплении комнат с протечками и скрипучими шаткими лестницами, известном под названием Бато-Лавуар[5], казалась ей высшей степенью бунтарства. Поначалу все ей казалось действительно интересным, но с каждым днем, проведенным в окружении художников, Вероника все больше понимала, что это место не для нее. Она не знала, чего ищет, но была уверена, что не никогда не найдет нужного в этой студии, которую делила с полдюжины шумных и склочных художников, которые не умели работать в тишине. Не найдет она искомого и в постелях, куда ее пытались зазвать лишь тогда, когда было слишком холодно.

Она даже не могла тешить себя душещипательными воспоминаниями о былых страстях. Прошли годы с тех пор, как она в последний раз провела ночь с Лайнелом дождливым октябрьским днем, вскоре после возвращения из Нового Орлеана. Тогда она притащила его за руку в Адский переулок, чтобы вызвать у него хоть какую-то реакцию. Но взгляд, который бросил Лайнел на раздевшуюся перед ним Веронику, полный отчаяния, боли, ярости, показал девушке, что даже так она не сможет ему помочь. Все, что она могла тогда сделать это уснуть рядом, положив голову Лайнела себе на грудь и закусив губу, чтобы не проклинать во весь голос ту, которая смертельно ранила ее друга.

Сама не зная почему, девушка вдруг вспомнила о Свенгали, своем питомце вороне, который пару месяцев назад погиб, попав под колеса экипажа на Монмартре. Он словно принадлежал другой жизни, в которой Вероника была Вероникой, которая еще не видела разницы в том, что она хотела дать миру и тем, что мир хотел от нее получить. Девушка не сразу заметила, что ее кисть остановилась, стирая контуры розового соска.

– Похоже, на сегодня мы закончили, – недовольно произнесла она.

Не было смысла продолжать работу, когда мысли витают так далеко. Пока модель спускалась с помоста, Вероника собрала рисовальные принадлежности и отнесла их на столик у окна. Сунула кисть в банку с растворителем, рассеянно помешала, глядя на город, окутанный таким густым туманом, что делало его похожим на парилку. С высоты Монмартра, парижские улицы казались бесконечными гирляндами фонарей, цепочками света, напоминающими процессию затерянных душ.

Определенно, настроение у Вероники было мрачнее некуда. Девушка еле сдержала вздох разочарования, стряхивая кисть и обращаясь к модели:

– Ширма в углу, рядом с неиспользованными холстами. На твоем месте я бы пододвинула ее поближе к огню – сейчас так холодно, что ты можешь заболеть.

– В этом нет необходимости, – прозвучал голос с сильным акцентом уроженки севера Англии. – Ты провела столько времени рисуя меня, что знаешь мое тело лучше меня.

Удивленная Вероника повернулась и увидела, что девушка подошла к мольберту. Она по-прежнему была обнажена, по плечам рассыпались волосы цвета патоки. Локоны лежали волнами как после того, как поспишь с заплетенными косичками. Натурщица с улыбкой показала на холст:

– Мне нравится, – произнесла она. – Если честно, я боялась, что ты окажешься из этих современных художников, которые рисуют рот на ухе, а глаза на шее.

– Ты представить себе не можешь, что я готова отдать ради того, чтобы ты повторила свое определение кубизма перед моими коллегами, – рассмеялась Вероника. – Если честно, авангардизм – это не мое.

– Я поняла это после вашего разговора. У вас и правда не сильно много общего, помимо профессии, – ответила девушка. Она направилась к ширме взять блузку и продела руки в длинные рукава. – Надеюсь, ты ни с кем из них не сблизилась по-настоящему. Романтические отношения между художниками были бы сущим кошмаром. Два эго, сражающихся друг с другом!

– Я и сама точнее бы не сказала. Похоже, ты хорошо знаешь этот мир, эээ…

Вероника со стыдом осознала, что не помнит, как зовут натурщицу, а ведь наверняка ей об этом говорили. Девушка улыбнулась.

– Эмбер, – закончила за нее та и протянула руку. – Могу я называть тебя Вероникой?

Рукопожатие было на удивление крепким, почти крестьянским. Вблизи Вероника увидела, что девушка еще красивее, чем казалось на первый взгляд. Голова словно сошла с полотен Боттичелли – волосы точно такого же оттенка темного золота Вероника видела три года назад в галерее Уффици[6], когда ездила с дядей во Флоренцию. Глаза того же цвета и рот, крупный и чувственный, того самого природного красного цвета, который невозможно повторить ни одной помадой. Пока Вероника ее разглядывала, Эмбер наклонилась взять что-то из сумки.

– Можно? – спросила она, показывая кисет с табаком. Вероника кивнула. – Присоединиться не хочешь? Я с обеда не курила, не представляешь как мне это сейчас надо.

– Спасибо, лучше не надо. Париж и так развратил меня более, чем достаточно за эти два года.

– Да ладно тебе, – усмехнулась Эмбер, ловко скручивая сигару. Прикурив от свечи, девушка с наслаждением затянулась. – «Зеленую ведьму»[7] пробовала? Не думаю, что поразвлечься с парой бокалов абсента является смертным грехом. Все парижские художники так делают.

– Меня волнует не столько спасение души, сколько похмелье. Последний раз, когда меня позвали с собой в Бато-Лавуар, я не могла подняться с постели до следующего вечера. Если бы меня тогда увидел мой дядя, то не прислал бы больше ни гроша.

– Ага, значит, ты – девушка из приличной семьи? – веселилась Эмбер. – Паршивая овца, чьим родственникам лишь остается оплачивать ее проказы?

– Можно сказать и так. После смерти отца я жила в Оксфорде с дядюшкой Александром. Он преподает в Магдален-колледже, так что, сама понимаешь, он не из тех, кто оценит богему. Если честно, у нас вообще ничего общего, но это не значит, что я его не люблю. – Вероника помолчала немного и улыбнулась. – Невероятно, но я до сих пор вспоминаю о нем каждый раз, когда делаю нечто, что может показаться ему не женственным. Боюсь, я никогда не стану идеальной племянницей.

– Ох уж эта английская мораль, – ответила Эмбер. – Как мне все это знакомо. Я тоже родилась в Англии, но много лет назад переехала в Париж. Мой отец провел здесь почти всю жизнь, хоть и является уроженцем Йоркшира.

«Йоркшир, – подумала Вероника, – так вот откуда этот акцент». И тут, словно ее вновь настигло влияние дядюшки, она осознала, что разговаривает с едва знакомой женщиной, которая до сих пор сидит перед ней раздетой. Одно дело позирование и совсем другое, вести себя так, будто все в порядке вещей.

Похоже, Эмбер прочла ее мысли, так как начала застегивать блузку и сказала:

– Я как раз собираюсь к нему, чтобы провести вместе последние часы Рождества. Почему бы тебе не пойти со мной, чтобы на время отвлечься от всего этого?

– Что? – изумленно переспросила Вероника. – Присоединиться к тебе с отцом?

– Именно так. Думаю, это не самая подходящая ночь, чтобы быть одной, а твои приятели явно не вернуться в ближайшие несколько часов. У тебя есть какие-то другие планы?

По правде говоря, планы Вероники состояли в том, чтобы разогреть остатки предыдущей трапезы и устроиться поудобнее на кровати с романом Джорджа дю Морье[8]. Не самое интересное времяпрепровождение, но, тем не менее, девушка сомневалась в ответе.

– Благодарю тебя, Эмбер, но я не уверена, что твоему отцу это понравится. Как ты сама сказала, Рождество принято проводить в семейном кругу и…

– Да не собираемся мы его проводить в семейном кругу! Все наши остались в Англии и, боюсь, что сейчас кровные узы мало что для меня значат. Или, по крайней мере, – добавила она, поколебавшись немного, – не в том смысле, в котором это принято в обществе.

Эмбер затушила сигарету о стоявшую на столе переполненную пепельницу. К тому моменту, как она снова повернулась к Веронике, на ее лице вновь появилась улыбка – красный мазок на лице цвета слоновой кости.

– Ладно, что скажешь? Скромная вечеринка с горсткой друзей и парой бутылок шампанского. Я бы рада и дальше тебя уговаривать, но, чтобы успеть на ужин с отцом, мне пора уходить, дабы успеть на поезд до Версаля, который отходит через час.

– Что ж, в таком случае, не будем задерживаться, – вздохнула Вероника. – Твоя взяла, правда, я все еще сомневаюсь. Даже не знаю? Что подумает твой отец, когда ты меня ему представишь.

– Возможно, тоже самое, что твой дядюшка подумал бы обо мне, что ты – безнадежный случай.

Вероника рассмеялась, немного воспрянув духом, и поспешила собрать кисти, прислонить свеженаписанную картину к стене, пока Эмбер заканчивала одеваться. Пока они болтали, туман сгустился еще сильнее и Солнце, вот-вот готовое остановится прямо над мансардами Монмартра, казалось обернутым в вату серебряной монеткой. За окном почти ничего не было видно, поэтому Вероника собиралась, не поднимая глаз, но если бы она, все же, взглянула в окно, то увидела бы отражение Эмбер, вытаскивающей из сумки какой-то предмет и прячущей его под блузкой. Предмет, слишком похожий на пистолет.

–

[1] Пигамль (фр. Pigalle) – район красных фонарей в Париже, расположенный вокруг площади Пигаль. Находится на границе 9-го и 18-го муниципальных округов. Площадь названа в честь французского скульптора Жана-Батиста Пигаля (1714–1785). Когда-то парижан и гостей города в квартал Пигаль влекли запретные развлечения вроде фривольного кабаре «Мулен Руж» и театра ужасов «Гран Гиньоль» (последний ныне закрыт). В наше время Пигаль известен своими многочисленными секс-шопами на площади Пигаль и главных улицах. Прилегающие к ним переулки заполнены борделями. Южная часть площади Пигаль занята музыкальными магазинами, где продают музыкальные инструменты и принадлежности.

[2] Mercure de France (с фр. – «Французский Меркурий») – литературный журнал, издающийся в Париже с 1672 (с перерывами).

[3] митенки – перчатки с обрезанными пальцами.

[4] «Проворный кролик» (фр. Le Lapin Agile) – традиционное парижское кабаре на холме Монмартр (18-й муниципальный округ), в котором с XIX века начинающие поэты декламируют стихи собственного сочинения или исполняют песни. На месте кабаре ранее находилась деревенская забегаловка, которая неоднократно меняла свои названия. Сначала она была известна как «Встреча воров», затем, названная по настенным изображениям серийных убийц, – «Кабаре убийц». Кроме Пикассо и Тулуза-Лотрека постоянными посетителями «Кролика» были поэты и писатели Поль Верлен, Макс Жакоб, Франсис Карко, Гийом Аполлинер, Жан Риктюс; художники, графики и иллюстраторы Ренуар, Утрилло, Модильяни, и другие деятели искусства.

[5] Батом-Лавуамр (фр. Bateau-Lavoir), «корабль-прачечная», «плавучая прачечная» – знаменитое парижское общежитие на Монмартре, в котором в начале XX века проживали многие знаменитые художники, включая Пикассо и Модильяни.

[6] Галеремя Уффимци (итал. Galleria degli Uffizi, буквально – «галерея канцелярий») – один из наиболее старых музеев в Европе.

[7] Абсемнт (фр. absinthe от др. – греч. ἀшЯнийпн – полынь горькая) – алкогольный напиток, содержащий обычно около 70 % (иногда 75 % или даже 86 %) алкоголя. Важнейший компонент абсента – экстракт горькой полыни (лат. Artemisia absinthium), в эфирных маслах которой содержится большое количество туйона. Абсент чаще всего имеет изумрудно-зелёный цвет, но также может быть прозрачным, жёлтым, синим, коричневым, красным или чёрным. Зелёный цвет напитка обусловлен хлорофиллом, который разлагается на свету, во избежание чего абсент разливают в бутылки из тёмного стекла. Благодаря характерному цвету абсент получил прозвища «Зелёная фея» и «Зелёная ведьма».