Текст книги "Вкус твоих ран (ЛП)"

Автор книги: Виктория Альварес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

– Оливер! – почти завизжала сестра, чуть не заставив его подпрыгнуть. – Боже мой, Оливер, ты себе не представляешь, через что мы прошли! Мы думали, что вот-вот нагрянет полиция и скажет, что тебя нашли мертвым в какой-нибудь канаве, или тебя избили, или…

– Считается, что самый мелодраматичный в семье – это я, так что постарайся успокоиться, – не прерывая разговор, мужчина оглянулся, чтобы взглянуть на снующих по огромному залу людей. – Я не могу рассказать о том, чем именно сейчас занят, но, возможно, скоро найду Хлою. Я постараюсь вернуть ее домой.

– Оливер, я умираю от страха. Можно узнать, во что ты ввязался?

– Я и сам все время себя об этом спрашиваю, – вздохнул он. – Послушай, Лили, у меня нет времени долго разговаривать. Есть ли какие-то новости из Скотленд Ярда?

– С тех пор как ты уехал – ничего. Им не удалось установить личности проникших в дом бандитов, но, кажется, пару дней назад в доме твоего друга Лайнела обнаружили тело мужчины, одетого в такую же черную одежду, а на крыше еще одного, покрытого коркой льда. Оба были в лыжных масках, как и те, которых мы видели.

– Да, на него тоже напали в Рождественскую ночь. Тебе удалось поговорить с главным инспектором?

– С Уиллоуби? Он сейчас руководит расследованием и явно готов перевернуть с ног на голову всю страну ради обнаружения Хлои. В Оксфорде только об этом и говорят, мы едва можем выйти на улицу. Мы выходили только чтобы похоронить Мод на кладбище Сент-Джайлс, – грустно добавила девушка. – Мама подумала, что ей бы понравилось покоится рядом с Эйлиш. Она очень ее любила.

Оливер не знал, что и сказать. По ту сторону телефонного провода послышалась какая-то неразбериха и, когда разговор возобновился, говорила уже не Лили, а леди Сильверстоун.

– Оливер? – прозвучал уставший, но нетерпеливый голос. – Святые небеса, ты себе не представляешь, как я рада тебя слышать. Ты должен вернуться как можно скорее.

– Мама, я уже объяснил Лили, что сейчас очень занят. Долго объяснять, да и способ связи не самый надежный, но, думаю, мы на верном пути и …

– Оливер, – тон матери прозвучал так решительно, что молодой человек замолчал. – Я серьезно: возвращайся домой прямо сейчас. Дело не только в нашем беспокойстве за твою безопасность, но и о последствиях твоего отсутствия. Инспектор Уиллоуби постоянно спрашивает о тебе, и мы уже не знаем, как объяснить твое отсутствие.

– Что ж, скажите ему правду: я уехал попытаться спасти мою дочь. Полагаю, я имею полное на это право, с учетом того, как медленно продвигаются его агенты!

– Но он же не может не заподозрить, что происходит что-то странное, особенно после обнаружения тел в доме Лайнела. А ты знаешь, что двери были нараспашку, а хозяйка дома лежала на лестнице с пулей во лбу? И что комната твоего друга перевернута вверх дном и повсюду следы борьбы? Оливер, я знаю, что у тебя и так достаточно проблем, но дело в том, что Скотленд Ярд подозревает, что именно Лайнел убил тех людей. И если ты влезешь в это дело, то спасение Хлои усложниться еще больше. Сейчас твоя семья нуждается в тебе больше, чем друзья!

– Прошу прощения за непослушание, мама, но я уже слишком глубоко увяз. Моим приоритетом является Хлоя, и я не собираюсь отступать, зайдя так далеко, сколько бы проблем мне это ни принесло.

– Но это же полный абсурд, и ты прекрасно это понимаешь! Я понятия не имею что ты собираешься делать и почему не хочешь нам об этом рассказать, но…!

– Я вынужден закончить разговор, – заторопился Оливер, увидев, что Кернс вышел из кабинки. – Я очень занят, но попытаюсь тебя послушать и вернуться домой, как только смогу. Берегите себя.

– Подожди, Оливер! Ты так и не сказал, где ты и …

Чувствуя себя чрезвычайно виноватым, Оливер повесил трубку и пару мгновений смотрел на покачивающийся провод, пока как голос его матери постепенно растворялся в невидимом лабиринте чужих разговоров.

–

[1] Главпочтамт курорта Карловы Вары – важный рубеж, отделяющий торговую и курортную части города Карловы Вары. Почта была построена в 1903 году по планам архитектора Фридриха Зеца. В свое время это было одно из самых современных почтовых учреждений Австро-Венгрии. На высоте третьего этажа над пилястрами установлены аллегорические скульптуры, символизирующие Телеграф, Железнодорожный транспорт, Водный транспорт и Почту. Здание почты – памятник архитектуры, охраняемый законом.

[2] Бемхеровка (чеш. Becherovka, нем. Karlsbader Becher-Bitter) – чешский травяной ликёр, производящийся в Карловых Варах. Первоначально эту ликёрную настойку делали как желудочное лекарство. Крепость составляет 38 %.

[3] …Говорят, что сова была раньше дочкой пекаря.

Вот и знай после этого, что нас ожидает.

Благослови бог вашу трапезу!

Акт IV, сц. V, строки 41–43 (перевод Б. Пастернака).

Уильям Шекспир. Гамлет, принц датский

Отсылка на старую английскую легенду: Наш Спаситель зашел в пекарню, где как раз готовили хлеб, и попросил немного. Хозяйка магазина тотчас же положила для него в духовку кусок теста, но дочь отругала ее за то, что этот кусок был слишком большим, и хозяйка уменьшила его до очень маленького. Однако сразу после этого тесто начало подниматься и достигло огромных размеров. После чего дочь пекаря выкрикнула: «Ух-ух-ух», – что напомнило совиное уханье. Возможно, за эту злую выходку наш Спаситель превратил ее в эту самую птицу.

[4] Уильям Шекспир.

Глава 16

– Чтобы ты сделала, имея друга, которого любишь как брата, если видишь, что он вот-вот в очередной раз совершит страшную ошибку? – тихо поинтересовалась Вероника.

– Я бы напомнила ему, что однажды Теодора его уже бросила, а теперь ему лучше привыкать думать о ней как о миссис Монтроуз, – ответила Эмбер, пока они шли вниз по склону вслед за остальными. – Ты ведь об этом, верно?

– Ты единственная способна читать мои мысли, – вздохнув, согласилась Вероника. – Знаю, что сейчас у нас есть дела поважнее, но я слишком хорошо знаю Лайнела. Я никогда не смогу простить эту женщину, если она снова посмеется над его чувствами.

– Я бы на твоем месте держала себя в руках. Это не твоя битва, и, учитывая нынешние обстоятельства, сейчас следует озаботиться, в первую очередь, собственным выживанием.

Веронике эти слова показались очень плохим знаком, особенно учитывая, что исходили они от всегда такой решительной Эмбер, но предпочла пока ничего не спрашивать. Солнце продолжало подниматься над холмами, и волосы девушки сияли словно золотые нити. Перед выходом из гостиницы, девушка заплела их в полдюжины косичек, удерживаемых гребнем, что сделало ее еще больше похожей на работы Ботичелли. Эмбер указала в сторону показавшихся за поворотом монастырских руин.

– Кажется, пожар, о котором говорил Тристан, особенно повредил эту часть Карловых Вар. Смотри, церковь так обветшала, что я могла бы обрушить ее одним ударом ноги.

– Лучше оставить джиу-джитсу на потом. Предполагается, что мы должны оставаться незамеченными, помнишь? – Вероника оглядела обшарпанные церковные стены, давным-давно лишившиеся штукатурки. – Даже представить страшно, скольким набегам подверглись эти земли на протяжении последних веков.

– Даже не сомневайся в этом. Если б у меня была орава голодных детей, то не погнушалась бы позаимствовать тут парочку кубков, какими бы священными они ни были.

– Ты неисправима, – усмехнулась Вероника. – Ты отправишься прямиком в ад за ересь.

– Все возможно, но, думаю, что прекрасно проведу там время. Почти все, кем я восхищаюсь, окажутся там же, так что скучать не придется. – Эмбер остановилась, когда они уже почти оставили позади похожие на скелеты деревья. – Не хочешь взглянуть? – спросила она у Вероники. – Не думаю, что затерянные души монахинь будут возражать, если мы тут немного пошумим.

– Именно это я и собиралась тебе предложить, – ответила Вероника, и без лишних слов девушки свернули с тропы и пошли по безмолвной, словно застывшей во времени обширной белой пустыне. Где-то вдалеке пара закутанных в шали и платки женщин торопились к своим хижинам, не обращая внимания на заброшенный монастырь.

У входа было нагромождено столько обломков, что Веронике пришлось подождать, пока более ловкая благодаря твидовым брюкам Эмбер влезет на вершину и подаст ей руку. «Надо было позаимствовать пару штанов у дядюшки», подумала девушка, пробираясь внутрь церкви. Здание представляло собой печальное зрелище: пожар уничтожил часть сводов и выкрасил в черный цвет уцелевшие. От стоявших вдоль стен каменных изваяний остались лишь пьедесталы.

– Какой ужас! – тихо произнесла Вероника. Она, как могла, отряхнула юбку и сделала пару шагов, поворачиваясь на каблуках. – Ни один реставратор не сможет это восстановить.

– Не сказала бы, что являюсь ярым почитателем церкви, но, должна признать, выглядит все очень печально. Посмотри, скольких плит не хватает, – Эмбер указала на одну из стен. – Думаю, немалое количество местных хижин построены с использованием растащенных стройматериалов.

Снег неделями проникал сквозь трещины в стенах, укрывая белизной центральную часть помещения. Вероника провела ногой по почти стертой табличке на одной из погребальных ниш. Лишь тогда она обратила внимание на сотни еле слышимых звуков внутри церкви: от звона капель подтаявшего снега до возни грачей, выстроивших гнезда среди остроконечных арок. Вдруг ее внимание привлекло какое-то движение и, повернувшись на шум, она увидела крысу, прошмыгнувшую по какой-то темной лестнице. «Должно быть, там находится склеп, – догадалась девушка. – Наверняка жители использовали гробницы в качестве фундамента. Интересно, что подумали бы усопшие, если бы им сказали обо всем этом при жизни?»

– Взгляни на эту роспись, – вернул ее к реальности голос подруги. Эмбер показывала пальцем на уцелевшие своды. – Солнце, Луна, звезды…

– Ангелы, – продолжила Вероника. И правда: несмотря на заполонившую все поверхности копоть, все еще можно было различить чьи-то лики, выглядывающие из-за золотистых пятен, изображавших когда-то небесные тела. – Знаешь, мне всегда нравилась средневековая живопись. Она такая возвышенная и совсем не похожа на современную…

– Если ты скажешь подобное твоим коллегам с Монмартра, они тут же бросят твои вещи в коробку и выдворят вон из студии. «Как ты собираешься присоединиться к революции в искусстве, если не можешь отказаться от этого балласта?»

Эмбер удалось так точно спародировать интонацию, что Вероника рассмеялась.

– Ты права, именно так они и скажут. Почему они так стараются убедить меня вступить в ряды кубистов, если знают, что меня совсем не интересует это направление?

– Может, у них верный глаз, – пожала плечами Эмбер. – Наверное, они заметили, что у тебя есть для этого стержень, хоть ты сама и не подозреваешь об этом.

Вероника покачала головой. Лицо ее приобрело мрачное, почти подавленное выражение.

– Какая ирония… Два года назад я уехала из Оксфорда, чтобы обрести себя среди французской богемы. Я верила, что на Монмартре, наконец, найду понимание, смогу быть самой собой… – она пнула камешек, который покатился к отвалившейся голове какой-то статуи. – Но дело в том, что со своими приятелями из Бато-Лавуар я чувствую себя точно также, как и в Англии, где друзья дяди Александра смотрели на меня с осуждением за то, что не такой должна быть добропорядочная мисс. Для Оксфорда я слишком несдержанна, а для Парижа недостаточно революционна, – девушка разочарованно вздохнула. – С ума сойти можно.

– А почему бы тебе не быть просто Вероникой Куиллс? – спросила Эмбер, что заставило девушку отвести взгляд от каменной кладки. – Почему ты считаешь себя обязанной что-то кому-то доказывать, чтобы чувствовать себя счастливой?

Удивительно, но она никогда об этом не задумывалась. Вероника открыла рот чтобы ответить, но не нашла что сказать. Может потому, что все люди через это прошли. А, может потому, что она никогда не была особенной, а лишь одной из многих.

– Не понимаю, зачем ты покупаешь кисти, – продолжила Эмбер. – Ты так экспрессивна, что лучшие работы рисуешь выражением своего лица каждый раз, когда говоришь. – Вероника улыбнулась, услышав такие слова. – Если хочешь знать мое мнение, то я бы сказала, что ты теряешь время. Великие художники никогда не нуждались в правилах, писаных для остальных, они создавали свои собственные.

– Я никогда не смотрела на вещи с такой стороны, – признала Вероника, ощутив вдруг воодушевление. – Но, думаю, ты попала в самую точку: может, решение как раз и заключается в том, чтобы сделать что-то по-настоящему свое, когда вернусь в Париж, и тогда все посчитают меня настоящим бунтарем.

– Ну, наконец enfant terrible[1], – Эмбер перелезла через еще одну груду обломков и подошла ближе. – Я могу помочь тебе, если хочешь.

– Я была бы тебе очень благодарна. Ты действительно потрясающая модель, хоть и не…

Голос ее затих, когда Эмбер, не отрывая взгляд от лица подруги показавшийся той странным взгляд, протянула ладонь и провела Веронике по щеке. Видя Эмбер так близко, Вероника снова подумала о том, какие красные у нее губы, и что если бы она все еще рисовала в Бато-Лавуаре, то пришлось бы смешать для них новый цвет.

– Что ты…? – начала она, но слова оказались поглощены ртом Эмбер.

Сказать, что Вероника была удивлена, все равно, что не сказать ничего. Она была так изумлена, что не среагировала даже тогда, когда Эмбер подошла еще ближе, запустила пальцы в ее непокорную шевелюру и стала целовать с большим нетерпением.

– Эмбер, – едва дыша проговорила Вероника, – Эмб… – и вновь слова заглушили губы со вкусом странной смеси меда и табака, которые, как осознала девушка, оказались более искусными, чем любые другие, когда-либо целовавшие ее. Даже сам Лайнел, являющийся экспертом в подобных делах, не обладал таким мастерством. – Погоди… подожди минутку, – удалось, наконец, вымолвить Веронике, отстранив немного Эмбер. – Это не…

– Что, недостаточно революционно? – закончила за нее Эмбер, улыбаясь, что удивило Веронику еще больше. – Надо же, а я-то думала, что открою тебе целый мир. Думаю, нам стоит вернуться в гостиницу и …

– Нет, я не это имела в виду, – поспешно возразила Вероника. – Когда я говорила о твоей помощи, то вовсе не думала о… Я вовсе не из таких женщин, я никогда не…

– Я так и поняла. Да я рассветы видала бледнее, чем румянец на твоих щеках.

Ошеломленная Вероника приложила к щекам ладони и отвернулась, Эмбер же рассмеялась. Сердце билось так, что едва не превратило ребра в лохмотья. «Это от стыда, – убеждала она себя. – От чего же еще?»

– Послушай, мне жаль, что я создала у тебя неверное впечатление о себе, но, по-моему, мы видим наши отношения в разном ключе, – произнесла девушка, тряхнув головой. – Не буду отрицать, что в последнее время я очень сблизилась с тобой, но я всегда считала тебя чем-то вроде… родственной души, единомышленника…

– Именно так и я тебя вижу, – с еще большей непринужденностью ответила Эмбер. – Что ничуть не помешало мне провести последние дни умирая от желания сделать то, что я сделала.

– Но с чего ты вообще взяла, что я могу быть заинтересована в…? Я имею в виду, что такие вещи, наверное, заметны? Почему ты решила, что мне захочется чего-то такого?

– Именно потому, что ты сама мне недавно сказала: я способна читать твои мысли.

Шокированная еще больше Вероника даже не успела ничего сказать: до них вдруг донесся глухой шум приближающихся к церкви шагов. В любых других обстоятельствах подобный звук показался бы безобидным, но сейчас у нее буквально кровь застыла в жилах. Девушка увидела, что Эмбер тоже напряглась, но ограничилась лишь тем, что поднесла палец к сомкнутым губам, призывая к молчанию, и жестом поманила Веронику следовать за ней.

Проклиная себя за неосмотрительность, девушка бесшумно поспешила за подругой по крутым, уходящим вглубь помещения лестницам. Как она и предполагала, лестницы вели в склеп, куда едва проникали лучи солнца. В темноте невозможно было разглядеть что-либо, кроме каких-то бесформенных очертаний, Эмбер тянула ее за руку, увлекая за собой все дальше.

Постепенно шаги стихли. Девушки застыли на несколько секунд, спрятавшись за чем-то, похожим на статую, пока до них не донесся звук, приведший Веронику в ужас: визитеры начали карабкаться по груде обломков.

– Вот дерьмо, – произнесла Эмбер. Вероника заметила в ее руке отблеск металла и поняла, что та вытащила пистолет из внутреннего кармана. – Замри.

– Может, это просто парочка любопытных, – едва слышно сказала Вероника. – Карловы Вары переполнены туристами… Может, кому-то захотелось прогуляться по холмам и …

– Умолкни, – тем же тоном произнесла Эмбер. – Я уже не доверяю даже собственной тени.

Вероника послушалась. Сейчас, опираясь руками о плечи Эмбер, сжавшись в комок на покрытом пылью и паутиной полу, девушке трудно было представить, что несколько минут назад она трепетала от ощущения губ подруги. Глаза постепенно привыкали к темноте, и Вероника стала разглядывать покрытые каменными плитами стены склепа. Некоторые плиты превратились в обломки, и девушка с отвращением заметила, что сквозь дыры виднелись кости, завернутые в полуистлевшие саваны. Часть надгробных плит с готическими надписями были свалены в самом темном углу, скорее всего, грабителями.

Послышался новый звук, перепугавший девушек до полусмерти: шаги, на этот раз внутри церкви, расходящихся в разных направлениях и сопровождаемых едва слышным шепотом.

– Вставай, – произнесла Эмбер, дернув спутницу за руку, и повела ее в тот самый угол, где лежали плиты. – Я только что заметила проход в той стене, за надгробиями. Если постараемся не шуметь, то сможем спрятаться с другой стороны.

– Тут есть еще одна комната? – удивилась Вероника, послушно помогая сдвинуть плиту, которая, будучи полуразрушенной, оказалась не очень тяжелой. К счастью, Эмбер оказалась права – за плитами оказалось свободное пространство. – Думаешь, они ничего не заметят, если спустятся сюда?

– Остается надеяться, что нет. Молись богу, если еще помнишь, как это делается, ибо мне показалось, что говорят визитеры по-венгерски.

Они оставили обломки убранной плиты рядом со статуей, за которой перед этим прятались, и Эмбер словно змея проскользнула в открытый ими проход. Он оказался таким узким, что пришлось протискиваться, но уже через несколько секунд девушки очутились по другую сторону. В новом склепе также было огромное количество обломков плит и подруги прикрыли ими проход. Теперь помещение освещалось лишь едва проникающим в щели светом.

Девушки спрятались как раз вовремя: пара ног, исследовавшая церковь, уже поднималась по лестнице, как вдруг остановилась на верхней ступеньке. Прикрыв глаза, Вероника затаила дыхание и сжалась в комок за спиной Эмбер.

Через пару мгновений, показавшихся вечностью, громкий голос что-то сказал своим спутникам, те ответили, и, наконец, все ушли. Веронике пришлось изо всех сил постараться, чтобы удержать возглас облегчения.

– Они уходят… Поверить не могу: я и правда думала, что мы пропали.

– Этого не случится, пока это, – Эмбер подняла пистолет, – не опустеет окончательно и пока я не забуду джиу-джитсу. В любом случае, может ты и права и это были всего лишь туристы. Тем не менее, хорошо, что мы спрятались, чтобы избежать…

Она не договорила. Вероника ткнула ее в плечо и, повернувшись в сторону подруги, Эмбер увидела, что та стоит, осматривая помещение широко распахнутыми глазами. Удивленная Эмбер не сразу поняла, что случилось. В этой части склепа захоронения были сделаны не просто в нишах: вереница усыпальниц оказалась такой длинной, что не было видно, где же она заканчивается. Более того, надгробия были украшены дворянскими гербами, а каменные эффигии[2] выглядели так, словно были готовы в любой момент подняться и отправиться в бой.

– Этот склеп принадлежит не церкви, Эмбер, – прошептала Вероника. – И похоронены тут не монахи, а Шварценберги. И, кажется, находимся мы в их замке.

–

[1] Enfant terrible (иногда это крылатое выражение встречается в русской транслитерации – анфамн теримбль или анфамн терримбль) – несносный (избалованный, капризный, озорной, непоседливый) ребёнок, происходит от французского выражения, появившегося в XIX веке, которое буквально означает «ужасный ребёнок». В научных изданиях Enfant terrible классифицируется как пример фразеологизма-варваризма – устойчивого оборота, попавшего в русский язык из различных западноевропейских языков без перевода.

[2] Эффимгия (от лат. effigies), или скульптумрное надгромбие – скульптурное изображение умершего, выполненное из камня или дерева. Выполнялось в лежащем, коленопреклонённом или стоящем виде. Скульптурные надгробия также могут иметь форму бюста. Очень часто фигуры изображаются со скрещенными руками или соединёнными в молитве ладонями. Эффигией также называли куклу усопшего, которая использовалась в ритуальных целях.