Текст книги "Месть палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 33 страниц)
Но самое ужасное было впереди. И это знал Гудо, и к этому готовился. Но, когда все же явился он, «господин в синих одеждах» содрогнулся.
«Вот я и нашел тебя, мой дорогой мальчик Гудо. Я знаю – ты велик, как страх в глазах многих, ты знаменит, как античный герой, и даже любим кое-кем. К тебе нужно было бы обратиться по-другому. Но для меня ты – мой дорогой мальчик Гудо. Я знаю, ты ждал и боялся моего возвращения. Но я же говорил, что всегда буду с тобой. Как личность ты создан мной. Никто так не терзал и ни кто так… не любил тебя как… я! Я знаю, ты не желаешь говорить даже с моей тенью. Но я знаю, что закапывая мое холодное тело в гнилом месте у башни подземелья Правды, ты не удержался и обронил слезу. О чем была та слеза?»
«Я не хочу тебе отвечать. Мои уста крепко сжаты, на душе свинцовая печать, а на сердце самая надежная в мире броня. И если ты слышишь меня, то это неуправляемость мозга. Та неуправляемость, которую ты так долго и тщетно изучал, замучив до смерти сотни людей. Не нужно называть меня «мой дорогой мальчик». Так ты не говорил мне никогда при жизни…»
«Смерть на многое дает право. В том числе и на бескорыстную искренность… Ты же заметил…»
«Да. Однажды я заметил, как в глазах мучителя и учителя мэтра Гальчини на мгновенье вспыхнул огонек тепла и нежности… Как к любимому сыну… Это было тогда, когда я… Я не желаю вспоминать, что я сделал с тем несчастным. Я видел твой взгляд и подумал, что ты горд за мое страшное и безукоризненное умение палача. Все равно, как отец за сына, превзошедшего его в ремесле. Та теплота в твоих глазах меня хлестнула в сотни раз больнее, чем твой кнут по моему телу. Но я вспомнил… Когда предавал твое многогрешное тело земле об этом мгновенье. Я и сам не заметил собственной слезы. Прости меня, Господи, за эту слезу, как и за все содеянное мной…»
«Не спеши каяться за содеянное. Ты же сам знаешь, что вылечил и помог много бо́льшему числу людей, чем тем несчастным, кого убил и навредил. Это во много сотен раз более. И это тоже от меня. И от учения и от понимания».
«В этом месте нет ничего. Даже того единственного, на что был щедр даже такой бездушный человек как ты».
«Ты об огоньке надежды? Зачем он тебе. У тебя есть я. Я всегда буду с тобой, мой дорогой мальчик…»
«Каждый раз, когда ты являешься моему мозгу, я боюсь, что схожу с ума. Настолько ты вещественен, что, кажется, я могу прикоснуться к тебе и ощутить тело. Неужели мне приятно вспоминать самое жуткое, что было в моей жизни? Ведь получается я сам зову твой дух».
«Жизнь человека – въющаяся веревочка, но гнилую часть ее нельзя вырезать, а эти концы связать. Поэтому приходится быть чрезвычайно осторожным и внимательным к неудачным и печальным отрезкам жизни-веревочки. Поэтому человек часто оглядывается на прошлое. Даже не желая этого… Но мне пора. У тебя гость».
«Гость? Да, я слышу. Но…»
«Я не прощаюсь, мальчик мой дорогой…»
Гудо так и не смог сообразить, сколько прошло времени от того мгновения, как его приковали к стене, до этого скрипучего открывания двери.
Дверь открылась, и яркий факел заставил закрыть глаза.
– Ты узнаешь меня?
Этот голос был знаком Гудо. Он с трудом заставил себя приподнять веки. Затем он еще долго присматривался к лицу вошедшего:
– Сильверо Пальмери.
– У тебя исключительная память, Гудо. Хотя… Наверное, ты часто вспоминал сына несчастного старика Энрико Пальмери, умерщвленного по приказу дожа Андреа Дандоло на проклятом острове Лазоррето.
– Ты прав. Я вспоминал тебя. Вспоминал в лагере наемников Франческо Гаттилузио, под Римом, когда выяснял причины смерти дожа Андреа Дандоло. Особенно вспоминаю сейчас, в этой темнице. Ты самая вероятная причина смерти крепкого телом дожа. Ах, если бы не ты…
– Ты необычайно проницателен, мой друг. Я буду так тебя называть. Именно ты указал мне на убийцу моего отца.
– И тем осложнил все для себя. Но тогда я просто желал, чтобы ты помог мне во имя всего того доброго, что сделал я для твоего отца на острове Лазоррето. Я просил тебя помочь освободить мою Аделу. Тебе, одному из важнейших и богатейших людей Венеции, это было под силу. И ты обещал. Но…
– Гнев затмил мой разум. Едва я покинул шатер сына османского бея Халила, там, на берегу, возле города Галлиполя, какой-то бес вселился в меня. Я уже не мог не о чем другом думать, как только уничтожить виновника смерти моего отца.
– И ты убил дожа Андреа Дандоло. Я сразу же подумал об этом, едва услышав о его смерти.
– Дож вышел в большой морской поход. Я снарядил четыре галеры за собственные деньги и стал его правой рукой в этом походе. Во время бури я угостил его отравленным вином. Теряя сознание, он упал и разбил голову о мачту. Всем показалось это естественной смертью. Буря, дождь, качающаяся скользкая палуба…
– Эта естественная смерть лишила меня возможности договориться с ним. Говорили, что Андреа Дандола самый умный из живущих на земле. Мы бы смогли договориться. Договориться с нынешним дожем мне, по-видимому, не суждено.
– Это так.
Сильверо Пальмери надолго умолк. Затем он тихо застонал и промолвил:
– Я даже не знаю, как тебе помочь? Даже я, тот, кто приставлен охранять тебя, как главный распорядитель Дворца дожей и командующий наемной гвардией. Из этой темницы нет выхода. Охрана следит за каждым. А за каждым охранником следят стражники «сббиро». А за теми есть также следящие. О каждом шаге каждого тут же сообщают Совету десяти.
– Сможешь ли ты помочь моей женщине? Помнишь о моей Аделе, и об обещании помочь ей? Ты знаешь, что-нибудь о ней?
– Я знаю о ней. Как и то, что она самое слабое и уязвимое твое место. Любимая женщина – всегда самое слабое место любящего мужчины.
Но Гудо уже, кажется, не слышал своего тюремщика.
– Андреа Дандоло… Я бы смог с ним договориться. Почему же Господу так угодно, чтобы этот Марино Фальеро был глух ко мне и к моему простому жизненному желанию. Ведь у него также есть женщина. И судя о том, как он говорил о ней: «Это моя-то юная, прекрасная и умнейшая жена!», он любит ее. Такой человек должен был меня понять. Почему же так, а не иначе? Неужели Господь не дал ему крупицу сострадания и жалости?.. Проклятие палача… Проклятие палача…
Гудо продолжал тихо говорить, но его гость уже пятился к двери:
– Мой друг, мне, кажется, я смогу тебе помочь. Ты мудрый и опытный человек. Ты прав. Это интересно. И я прав. Женщина самое слабое место у любящего ее мужчины. Это важно. Это интересно. Кажется я… Мне пора. Я ухожу. Но помни, я выполню свое обещание, во имя моего покойного отца.
* * *
«Праведник умирает в терпении, хотя и в скорби, но кротко. Грешник же умирает страшно. Крик, ругань, вокруг него всё и все страдают. Предсмертные болезни нужны, как воздух. Эта болезнь выявляет грубые, греховные стороны жизни, раскрывает всю сущность человека, начинает представлять перед Судом Божьим, что случится с ним после смерти. Предсмертная болезнь оставляет в душе глубокий и четкий отпечаток, с которым ему… Прости, мой дорогой мальчик – прервемся. К тебе опять гость. В твоем положении всякому гостю следует радоваться…»
Этот гость был многоопытным и многознающим. Он вошел в темницу с жировой свечой, некоторое время держа ее сбоку от себя, давая глазам Гудо привыкнуть. Да ему и не нужно было освещать свое лицо. Голоса вполне было достаточно.
– Узнал меня? Вижу, узнал. В этой тюрьме так заведено, что первые три дня узник не получает ни еды, ни воды. Это первый шаг, который должен вразумить его…
– Второй шаг – привести его в комнату пыток и показать узнику орудия пыток. Мне известны все шаги, направленные на то, чтобы сломить волю и сознание всякого упорствующего.
– Ты – многоопытный палач. Я об этом извещен, как и о том, что ты невероятных знаний и умения лекарь. И тем и другим ты был бы очень полезен Венеции. Как жаль!.. Как жаль, что…
– О чем ты сожалеешь, умник Абеле Дженаро?
– Умник?
– Именно так тебя величает дож. Но в его словах ирония, я же вкладываю в них другой смысл.
– В словах дожа не только ирония. Он люто ненавидит всех кто, моложе и умнее его. Значит, практически всех в Венеции. Года и характер нашего пятьдесят пятого по счету дожа Венеции не оставляют надежду на лучшее. А как тут не вспомнить, что сама природа противилась воздвижению на столь высокое место этого человека. Всю первую неделю октября Венеция была окутана таким густым облаком тумана, что о нем не могли вспомнить даже старожилы. Я потом посмотрел в хрониках города, и там не было ссылок на столь странное событие. Так вот, в этом тумане «Бучинторо», государственная галера дожа, везшая Марино Фальеро из Кьоджи, не смогла подойти к Моло. Тогда Фальере со свитой пришлось пересаживаться в маленькие лодки. Но даже лодки, управляемые опытными гребцами, пропустили пристань у Понте дела Палья* (венец. Соломенный мост) и высадили дожа на Пьяццету, куда привезли и тебя.
Ты проходил и видел две огромные колонны на этой маленькой площади, где ведется торговля пищей и вином. Эти колонны сделаны из красного мрамора и привезены с Востока около двух сотен лет тому назад. Одна колонна носит имя святого Теодора, так почитаемого венецианцами. Статуя святого украшает вершину колонны. На другой колонне установлен бронзовый крылатый лев, как символ святого Марка. Возможно, ты успел обратить на них внимание.
– И внимание обратил, и знаю, что в Венеции на месте между этими колоннами совершают казни, – тихо сказал Гудо. – Мне рассказывал об этом мой… мастер по пыточному искусству.
– Верно. Это, действительно, место казни злодеев. Прибытие дожа во дворец со стороны этих двух колонн тогда многих опечалило, как предзнаменование чего-то страшного. Многие и сейчас уверенны, что поражение нашего флота при Портолуньо явилось следствием этого. Но мне кажется – ужасное, что ждет Венецию, еще впереди. Я говорил со многими достойными людьми нашей республики… И жаль, что они не разделяют моих опасений. Более того, даже такая катастрофа как Портолуньо, не омрачила и не заставила призадуматься их, как и весь народ Венеции. Сегодня, в последний четверг перед Великим постом, они празднуют церковный праздник, весьма любимый ими – Giovedi Grasso – жирный четверг. В эти мгновения, согласно народным традициям, и вельможи и простолюдины ловят свиней вокруг Пьяццы и Пьяццеты. Это делают они в память о том, что мощи святого Марка перевозили, укрыв от глаз магометан свининой[309]309
Мощи апостола Марка были вывезены из захваченной арабами Александрии в 829 году. Поскольку предания связывают проповедь христианства в городах Венецианской лагуны с апостолом Марком, купцы решили перевезти его останки в Венецию и спасти их от осквернения мусульманами, которые начали строить мечети, разрушая для этого христианские храмы. Останки евангелиста положили в корзину, а сверху прикрыли кусками свинины, к которым не могли прикоснуться мусульмане, даже при таможенном осмотре.
[Закрыть]. Затем будут этих свиней жарить, пить вино и состязаться в построении живых пирамид[310]310
Forze di Ercole – геркулесовые упражнения, когда группа людей взбираются друг другу на плечи, образуя живые пирамиды.
[Закрыть]. Через несколько дней народные празднества окончатся, и тогда дож устроит пир в своем дворце. Радоваться и веселиться бы старику. Но его года не позволяют обжираться сочной свининой и топить желудок в сладком вине. Поэтому в эти дни он особенно деятелен в упрек всем гуляющим.
Он желает спуститься в подвал своего дворца и…
– …и заняться мною? – неучтиво, как и свойственно простолюдину, перебил Гудо.
– Именно и печально. Мне так жаль, что…
– Много сожалеть – много потерять. «Не сожалеть о прошедшем, не просить дважды, трудиться в удовольствие» – таков был девиз моего наставника по кровавому ремеслу. Но мне недавно сожалелось о смерти дожа Андреа Дандоло. С ним я смог бы договориться…
Без всякой учтивости, как простолюдин, и как-то совсем по-свойски Абеле Дженаро так же прервал узника:
– Это был великий дож Венеции. Первый из венецианцев, получивший ученую степень и преподававший в университете Падуи. Написанный им свод законов Венеции и история мира от Сотворения до 1280 года, восторгают всех мыслящих людей. Он восстановил Венецию после землетрясения и спас город во время великой чумы. Его ум был направлен на процветание и благополучие Венеции. С ним бы ты договорился. А Марино Фальеро… Он никогда не был бы избран дожем, если бы не его активное участие в подавлении бунта Баймонте Тьеполо[311]311
Попытка государственного переворота, предпринятая в Венеции в 1310 году.
[Закрыть] и не рьяная поддержка папы, как упокоившегося, так и ныне здравствующего. Скоро ты предстанешь пред ним. Уступи старику, не упрямься. Я дал тебе слово, я его сдержу. Твой и его гнев погубят весьма нужное и полезное для Венеции дело. Наш дож необычайно вспыльчив и скор на руку. Еще в молодости, будучи подестом Тревизо, он прославился тем, что ударил по лицу епископа, опоздавшего на шествие. С тех пор характер его не улучшился. Он скор на гнев, но и не откладывает прощение. Помни об этом.
– Я буду помнить, – тихо согласился Гудо, и с сожалением вздохнул, едва свеча оказалась за дверью.
* * *
– Смотри, что ты здесь видишь?
Гудо криво усмехнулся:
– Это «кресло признания». Острые шипы на нем не дают ни малейшей возможности пошевелиться. Твое кресло, палач, еще к тому же подогревается снизу, вызывая страшные ожоги. Дыба-ложе. Оно имеется во всех пыточных камерах, где есть опытный палач. Вращая барабан, можно вызвать страшную боль, растягивая несчастного мученика. Если подрезать мышцы, это ускорит разрыв тканей. Можно накладывать щипцы. Особенно чувствительно это для женских сосков. Можно прижигать каленым железом. У тебя хорошая жаровня, палач. Дыба-подвес… Самая распространенная пытка. Океан вариантов и возможностей. Хотя и считается у судей легким вариантом пытки… Что еще?.. Ах! Пирамида «бдения». Последний, кого я сажал на нее, был Мартин. Жив ли ты еще? Проклятый Мартин! Хорошие щипцы – «ведьмин паук». Железный сапог с шипом. Коленодробилка…
– Достаточно, – разочаровано произнес палач. – Разденьте его.
Помощники палача тут же приступили к Гудо, но тот остановил их тяжелым взглядом:
– Я сам. Мне дороги эти синие одежды.
Гудо быстро сбросил с себя свои знамениты одежды, и выпрямился во весь свой огромный рост.
– Любопытно. Весьма любопытно.
Палач был на добрых два десятка лет старше «господина в синих одеждах», но его морщинистое лицо и седые волосы не могли обмануть Гудо. Крепкое, стальное тело, узловатые мышцы на руках, бычья шея. Такие и в старости не теряют силу, мощь и выносливость. Такого невозможно сбить с ног одним ударом. И очень трудно прикончить голыми руками. Да к тому же в этой комнате пыток у венецианского палача шестеро помощников. Богатый город Венеция, и его необходимости могут себе позволить такое расточительство.
В свете многочисленных факелов, дышащих жаром жаровен и металлических корзин отчетливо и впечатляюще смотрелись все следы войны и пыток, что нестираемыми печатями «украшали» тело Гудо.
– Это от меча. Нож. Сарацинская сабля. Это от кнута. От стрел. Жгли и прижигали тебя множество раз. А сколько же раз тебя пытали, страдалец?
Гудо усмехнулся самой жуткой из всех улыбок, на которые он был щедро одарен дьяволом:
– Таков, как я есть, я родился от соития дыбы и кнута. Боль причина моего второго рождения. Так что в этой камере пыток я в чреве матери. Мне тепло и уютно. Я знаю о пытках и о боли все. Если сможешь – удиви!
Венецианский палач отшатнулся. Он что-то невнятно пробормотал и отправился в дальний угол, к столу с вином и жареным мясом.
Через некоторое время оттуда донесся голос пыточного мастера:
– Уже время. Приковать его к стене! Скоро будут гости.
А через время венецианский палач подошел к прикованному Гудо с куском мяса на ноже и с кувшином вина.
– Подкрепишься? – с неподдельным участием и долей сочувствия спросил он у своей жертвы.
– Не откажусь, – кивнул головой Гудо. – Еще никогда не приходилось вкушать с рук палача, если эти руки – не мои собственные.
Палач подставил горлышка кувшина и осторожно влил в рот прикованного узника большое количество вина. Теплая благодать разлилась по телу Гудо, а щедрый кусок сочной свинины и вовсе развеселил его.
– О чем твой смех несчастный? – сдвинул брови венецианский палач.
– Это смеюсь не я. Это смеется мэтр Гальчини.
– Гальчини? – брови палача поднялись неестественно высоко.
– Еще бы! Ему никогда еще не приходилось видеть, как палач пытает палача. Он уже приготовился к этому зрелищу. Вон там у стола.
Венецианский палач быстро обернулся и передернул плечами:
– Стол пуст. Ты быстро опьянел… Ты слишком быстро опьянел. Или ты уже сошел с ума?
– У меня сегодня важный день. Я должен сохранить голову в ясности и в трезвой памяти. В такие мгновения вино – просто вода. А я не пил уже очень давно. Так что первый шаг позади, равно как и второй. Я ознакомился взором с тем, с чем должно ознакомиться мое тело при помощи твоего искусства, палач.
– Все ты знаешь. Шаги, пытки… Даже как-то и неинтересно с тобой.
– Далее постараюсь тебя не разочаровать…
Но эти слова Гудо произнес уже в спину, уходящему за дверь палачу.
* * *
Палач вернулся в сопровождении Абеле Дженаро, а также нескольких судей и писцов, которые тут же стали устраиваться у большого стола и того поменьше, что был ближе к прикованному к стене узнику. Не промолвив и слова, служители закона расставили чернильницы, положили возле них пучки перевязанных и наточенных перьев, разместили кувшины с вином и миски с едой. Некоторые из младших писцов тут же принялись жевать корки хлеба, с желанием поглядывая на эти кувшины.
Вскоре поднялся старший из судей, и провозгласил клятву о том, что каждый находящийся в этой комнате не обронит ни единого слова об услышанном здесь, ни при каких условиях. Все присутствующие громко подтвердили эту клятву.
После этого старший судья обратился к палачу:
– В случае упорства и нежелания этого узника ответить на мои вопросы, какое ты, палач, предлагаешь применить первое воздействие на упорствующего?
Палач медленно подошел к Гудо и внимательно посмотрел в его глаза. Затем он так же неторопливо направился к судейскому столу:
– Достопочтенный главный судья Светлейшей Республики Венеции! Я представил этому человеку орудия своего мастерства. Я говорил с ним. Я говорил с теми, кто мог сказать о нем нужное по долгу службы. Я услышал то, что о нем говорят другие. Я и ранее слышал об этом «господине в синих одеждах», в том числе и невероятное и невозможное. Я пришел к выводу, что любая известная мне пытка, примененная к телу этого человека, не заставит его говорить то, чего он не пожелает.
Абеле Дженаро, на это заявление, согласно кивнул головой и даже улыбнулся. Судья же вскочил на ноги и растеряно обвел взглядом оторопевших своих и помощников палача:
– О чем говоришь ты, старик? Величайший из палачей! Ты, мастерство которого заставляет рыдать и признаваться даже камни и железо. О чем ты говоришь?
– О том, что понимаю и вижу, – спокойно ответил палач.
– Это предательство Венеции! – закричал судья. – Ты об этом горько пожалеешь, безумный старик. Ты!.. Ты!..
Не найдя больше подходящих слов, главный судья выбежал из комнаты пыток.
В вынужденном безделье оставшиеся судьи и писцы принялись за принесенную пищу и вино. Помощники палача обступили своего мастера и что-то возбужденно ему зашептали. Лишь Абеле Дженаро сохранил спокойствие и приблизился к узнику:
– Я предполагал, что так случится. Палач Джеромо – уникальный палач. Он знает все о своем ремесле. И людей он видит даже лучше, чем банкир отсчитывающий золото клиенту. Теперь дело за тобой. Будь благоразумен. Помощники Джеромо тоже знают свое дело. Но для них пытка не искусство, а ремесло и средство выживания. Помни об этом.
Гудо молча кивнул головой.
В непонятном ожидании прошло довольно много времени. Наконец дверь широко распахнулась, и в комнату для пыток стремительно ворвался Марино Фальеро.
Дож тут же бросился к палачу с вытянутыми руками. Но вовремя опомнившись, он опустил руки, не коснувшись того, прикосновение к которому лишает чести.
– Ты постарел и поглупел, палач Джеромо. Я помнил тебя великим и непревзойденным. Теперь я вижу тебя слабым и ненужным. Ненужным мне и Венеции. Ступай домой! Твоя дальнейшая участь печальна. Ты больше не великий палач Венеции!
– Решать Совету Десяти! – тут же подал голос Абеле Дженаро. – Мы расследуем этот случай.
На эти слова дож тут же вспыхнул гневом:
– Совет Десяти! Вы кость в моем горле! И вас всех нужно отправить по домам и назначить по каждому из вас следствие. Это потом. А ты, палач, оставайся. Ты сейчас все увидишь и услышишь. Этот сын дьявола ответить правдой на все мои вопросы. И знаешь почему? Потому что вы все глупцы и бездельники. А я!.. Я!.. Давайте ее сюда!
По приказу дожа двое стражников скрылись за дверями и вскоре появились, сопровождая…
– Адела! – тихо застонал Гудо, а затем громко, не в силах сдержаться воскликнул: – Моя милая Адела!
Но женщина, оставленная без поддержки стражников, сухим листом опустилась на холодный каменный пол. Она осталась безучастна и к присутствующим, и к страшным орудиям пыток, и даже к громкому возгласу Гудо. Это было болезненное безразличие, сломанной и, скорее всего, обезумевшей женщины, не принимающей никакого внешнего мира.
– Адела, моя милая Адела. Что с тобой произошло? Что они с тобой сделали?
Гудо рванулся вперед, но крепкие короткие цепи только издевательски звякнули и больно впились в запястья рук и в лодыжки ног.
На это дож лишь громко и злорадно рассмеялся:
– Эй вы, палачи, знайте свое дело! Разденьте ее!
Гудо взревел:
– Я отомщу каждому, кто прикоснется к моей женщине! Кто коснется даже ее волосинки на голове! Если не смогу это сделать сейчас, я вернусь из самых глубин ада и жестоко убью каждого, оскорбившего прикосновением эту женщину! Клянусь самой страшной клятвой палача! Клянусь именем «синего дьявола»! Клянусь! Клянусь! Это месть палача настигнет каждого, прикоснувшегося к этой женщине в желании принести ей боль и унижение!..
И без того ужасное лицо узника превратилось в лицо престрашнейшего демона. Писцы и судьи, вскочив со своих мест, прижались к стене. Помощники палача застыли, не решаясь сделать ни малейшего движения.
– Ах, вы подлые трусы и ничтожества! – в чрезвычайном гневе закричал дож. – Негодяи! Даже в присутствии дожа, вы позволяете себя быть слабаками и презренными червями. Вы предаете своего дожа! Вы предаете Венецию! Трусы! Трусы! Но рыцарь Марино Фальеро не знает что такое трусость. Его не запугает даже сын дьявола!
С этими словами дож схватил сухой старческой рукой волосы несчастной женщины и с силой приподнял исхудавшее тело.
В наступившей гробовой тишине небесным громом прозвучали слова жуткого узника:
– Я убью тебя, Марино Фальеро! Именем Господа я исполню свою клятву!
Гудо напрягся всем телом. От этого напряжения запело железо. Невероятно, но изготовленные лучшими мастерами Венеции оковы не выдержали! Одна за другой разорвались цепи на руках «сына дьявола». Гудо посмотрел на обрывки цепей и попытался сделать шаг.
– Убейте, это исчадие ада! – отпуская свою жертву, взмолился Марино Фальеро. – Убейте, убейте, убейте!
Но никто не сдвинулся с места, пораженный сверхъестественной силой узника. Страх настолько сковал всех присутствующих, что не было даже сил наложить на себя спасительное крестное знамение.
Вот уже освободилась и правая нога жаждущего мести гудо. Еще одно усилие и…
В стремительном прыжке палач Джеромо оказался за спиной узника и вонзил в основании шеи острую иглу.
Невероятно дикая боль тут же пронзила тело несчастного. Но еще хватило сил, чтобы повернуться в полкорпуса.
Увидев глаза, наполненные то ли слезами, то ли немыслимой болью, отчаянием и печалью, венецианский палач всадил рядом с первой иглой вторую и едва слышно прошептал:
– В память о моем великом учители мэтре Гальчине.
* * *
– Это вновь ты, мой учитель и мучитель? Ты встречаешь меня на пороге ада? Не думал, что в аду так темно…
– А ты открой глаза…
Нет, это не голос мэтра Гальчини. Это голос совсем другого человека. Того, кто просился в друзья. В корыстные друзья. Тот, в дружеском участии которого, нуждался «господин в синих одеждах».
– Это ты, умник Абеле Дженаро? Ты так же, как и я, в аду?
– Совсем туда не желаю, и тем более не тороплюсь даже в райские сады. Открой глаза.
– О, сколько же боли и испытаний пришлось мне перенести за мою многострадальную жизнь! В последний десяток лет я был готов ко всем мыслимым и немыслимым пыткам. Я не знал границ своей силе и воли. Но сейчас… Мне так трудно поднять веки…
– Я же говорил, что это длительный паралич. Не всякое тело с ним может справиться за столь короткое время, – прозвучал другой голос, не принадлежащий советнику.
– Кто с тобой, Абеле Дженаро? Нет, постой. Не говори. Кажется, это голос палача Джеромо?
– Для тебя, Гудо, Джеромо не палач. Он твой спаситель. Открой глаза.
– Участь палача Джеромо – вечные муки в аду. Видно скучно мне там не будет. Найдется, с кем поговорить, поделиться мастерством. Уверен, он, как еще один ученик мэтра Гальчини, – отличный собеседник.
– Да открой же ты глаза!..
– Ладно, ладно… Не кричи так, палач. На палача нельзя кричать никому. Даже судьям, даже королям… Как не хитри и не пытайся извернуться – я палач Гудо.
– Может мне его ударить? Я не знаю такого закона. Но думаю палачу можно коснуться палача, не оскорбив его чести и не осложнив жизнь.
– Значит и мне это можно… Если ты, палач, мой спаситель, прими эти слова за шутку. Ладно, я понял. Я жив и не в аду.
Гудо медленно, с легким стоном приоткрыл веки. Ошибиться было невозможно. Это свет – яркий солнечный свет.
– Где я?
– Ты в покоях палача Джеромо, – с облегчением вымолвил один из трех глав Совета Десяти.
– Как это возможно?
– Теперь многое возможно. Хотя и не все. Но в покоях палача тебя не станут тревожить. Тем более что твой главный тюремщик Сильверо Пальмери дал на это согласие, как и я. Видишь ли, всем показалось, что палач Джеромо убил тебя по приказу дожа. Собственно говоря, и убил. Ты был мертв. Не знаю как, но венецианский палач, дал тебе дыхание, когда дож и судьи покинули камеру пыток. Вот уже пошла вторая неделя, как он приводит твои жизненные соки, что были остановлены иглами, в свои естественные каналы. Его снадобья и настойки воистину волшебны.
– Значит, все это время я был между небом и землей?
– Это так, – согласился палач Джеромо.
Гудо усмехнулся, приподнялся и облокотился на несколько пуховых подушек, покрытых узорчатой венецианской тканью.
– Богато живешь, палач, – кивнул головой узник, после того как он медленно обвел взглядом убранство жилища палача.
– Мэтр Гальчини не одобрил бы этого, – улыбнулся Джеромо, – но сейчас другие времена. Другие нравы. И… У меня очень много работы. Венеция щедро ее оплачивает.
– Так значит, мэтр Гальчини…
Палач останавливающе поднял руку:
– Однажды, про себя, я назвал его «отцом». Каждый его истинный ученик – мой брат. Не стал же и ты убивать брата?
– Я не называл Гальчини «отцом». Никогда. Но я благодарен тебе, палач. Я жив, а значит…
Острая мысль пронзила голову Гудо, заставив его вздрогнуть:
– Я жив, а что же с Аделой? А дож? Не мог он потерять интереса к ней и ко мне…
– Верно, – согласился Абеле Дженеро и широко улыбнулся.
– Твоя улыбка говорит мне о том, что он или простил нас, или ему сейчас вовсе не до нас.
– Верно мыслишь, Гудо. Именно! Ему сейчас не до вас. Венеция охвачена смутами, – с восторгом заявил один из глав Совета Десяти.
– О чем ты говоришь с такой легкость? – удивился Гудо.
– Пожалуй расскажу, – кивнул головой Абеле Дженаро. – В то вечер, когда ты умер… Скажем так. Крайне расстроенный дож не нашел ничего лучшего как продолжить пир в своем дворце. Там было множество знатных венецианцев и гостей. Там же присутствовал и… Скажем так – один из молодых и знатных венецианцев. От него и начались неприятности. Этот молодой человек спьяну начал нескромно привлекать к себе внимание одной из служанок жены нашего дожа. Взбешенный предыдущими событиями в камере пыток, Марино Фальеро пришел в ярость и приказал вышвырнуть наглеца из дворца. Но этот буян умудрился проникнуть в зал Большого совета и оставить на троне дожа надпись. Сейчас скажу точно эти слова: «Марино Фальеро жену-красавицу содержит, а другие тешатся». Этим он желал уязвить дожа. Но только привел в невероятную ярость старика. Ему бы произнести несколько суровых слов и приняв во внимание возраст юноши и хорошую его репутацию, слегка наказать. Можно было заставить принести извинения и отпустить его восвояси в дальние земли, а сварливый старик разбушевался со всей нетерпимостью старого человека к нахальному и дерзкому юному поколению. Но власть дожа ограничена рамками клятвы, и поэтому Марино Фальеро развернул привычные для него интриги среди знатных людей Венеции, чтобы осуществить свою месть наглецу и ему подобным. Дож потребовал принятия закона, защищающего его честь и достоинство, а так же карающий тех, кто посягнул на них. Еще он угрожал, что, если такой закон не будет принят, он лично займется обидчиком и теми, кто его покрывает. Далее более.
К настроению старика прибавилось еще несколько случаев, укрепив его в этом решении. Богатые и знатные венецианцы, среди которых был и начальник Арсенала, подали жалобы дожу о том, что они были оскорблены и даже избиты молодыми аристократами. Я говорил тебе о том, что Марино Фальеро в молодости сам был скор на руку и ударил епископа, тянувшего с выносом причастия. Теперь он желал покарать всех молодых смутьянов. Он нашел себе союзников среди стариков, которые говорили: «Опасных тварей нужно связать. Если на них нет управы, их нужно уничтожить». История знает множество случаев, когда аристократы восстают против аристократов и возглавляют народное движение. Но под силу ли это восьмидесятилетнему старику, тем более тому, кто находится во главе такого сложного государства как Венеция? Впрочем, на его стороне сейчас служители Арсенала. А это крепкая и хорошо обученная в военном отношении огромная масса ремесленников. С давними традициями личной преданности дожу. Они выделяют ему телохранителей и сопровождают дожа на торжественных шествиях. Венецию ждут трудные дни. Простолюдины во главе с дожем против лучших людей Венеции. У Совета Десяти много работы. Так что я покину вас.
Кивнув головой на прощание, Абеле Дженаро тут же удалился.
Если бы он задержался, хоть на миг, то смог бы увидеть, как шелохнулись губы Гудо. Он мог бы услышать (по долгу существования Совет Десяти должен все видит и все слышит) шепот Гудо:
– Женщина самое слабое место у любящего мужчины… Ты выполняешь свое обещание, Сильверо Пальмери…
* * *
– Вначале я вырезал все эти фигурки из мягкой сосны. Потом долго трудился над такими же, только из бесценной моржовой кости. Затем мэтр долго и настойчиво учил меня, как передвигать эти фигурки по клеточному полю. И наконец, он стал вбивать в мою голову мудрость древней игры под названием «шантрандж»[312]312
Персидская настольная логическая игра, непосредственный предшественник шахмат.
[Закрыть]. Каждая проигранная партия стоила мне дополнительного дня голода или ночных занятий. Я рад Джеромо, что могу вот так запросто проиграть тебе. Рад и тому, что играю в удовольствие.
– А я рад тому, что сегодня впервые за эти месяцы обыграл тебя. А особо рад тому, что ты зовешь меня просто Джеромо. Но сегодня мы, по-видимому, в последний раз имеем такую счастливую возможность. Я уже извещен о том, что с завтрашнего утра у меня будет очень много работы. Жаль, что ты не сможешь мне помочь. Твоя помощь была бы бесценной.
