Текст книги "Месть палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 33 страниц)
– Рыцари? – удивленно поднял свои брови Анри де Пелак.
– Мы служим за «хлеб и воду», как верно ты заметил, – ответил ему Райнольд.
– Не удержусь и спрошу…
– Ах, рыцарь, наш дорогой гость, – вздохнул Райнольд. – Когда пришла весть о том, что рыцари Каталонии прибыли на кораблях спасть христиан Константинополя, а значит христиан всей Европы, мой друг Рамон Мунтанери тут же собрался и отправился к ним на помощь. Как же не поддержать доблестных рыцарей из той самой славной земли, откуда пришли наши предки. Как не встать на защиту Христа? Как усидеть дома? Вот и примчались мы. Потом уже расспросили прибывших из Каталонии рыцарей. Их оказалось совсем немного. По большей части прибывшие – это альмоговары – ремесленники, селяне и моряки. Прибывший из Константинополя корабль набирал воинов, согласных служить здесь, в Константинополе. Но желающих покинуть на время Каталонию оказалось очень много. Проклятая чума убила на этой земле половину, а то и более ее жителей. Города опустели. Торговые пути сместились на юг, в Валенсию. Разоренные горожане, купцы, знать и простые воины голодали. Вот основная причина, толкнувшая многих отправиться в Константинополь. Здесь они и согласились нести стражу за «хлеб и воду». Вот и весь «новый крестовый поход». Видишь как все просто. А мы об этом узнали слишком поздно, так как прибывшие «каталонцы» не слишком оказались разговорчивыми. Даже с внуком Рамона Мунтанери. А вскоре к ним стали присоединятся другие рыцари, прибывшие из Европы в надежде на скорую войну. Их не отпускают за городские стены. Кормят, поят… Все так запуталось… Хорошо, что нам не отказывают в хорошей пище и вине. И мы добросовестно несем службу. Но уже скоро мы будем свободны от данного нами слова и к зиме окажемся дома…
– Дома… – застонал Рамон Мунтанери.
– Говори, проклятая колдунья! А не то я тебя задушу, как змею, – не выдержал душевной боли друга рыцарь Райнольд и уже сам схватил посланницу Греты за одежду.
– Золотой! – хихикнула старуха. – Такие, как я старухи, не боятся смерти. Они боятся только голодной смерти.
– Тогда я тебя на нее и обреку! – в гневе воскликнул Райнольд.
– Постой, мой друг. Отпусти. Эй, Жак, подай мне золотую монету. Только выбери ту, что похуже, – велел оруженосцу Анри де Пелак.
– В пустом кошеле и выбирать не приходится, – глухо отозвался Жак, и долго провозившись в своих одеждах, протянул хозяину золотой кружок.
– Вот старуха, твой золотой. Бери и укажи нам то место, где злодеи укрывают похищенную ими красавицу, – красиво, как в романе, сказал французский рыцарь и протянул монету.
Та тут же исчезла в старушечьих одеждах, а их обладательница повернулась спиной. Но не успела она ступить и шага, как на ее плечо опустилась тяжелая рука Анри де Пелака.
– Ты куда, старая ведьма, собралась?
– Я принесла записку рыцарю Рамону Мунтанери и получила за это обещанное…
– И что же теперь? – едва сдерживаясь, спросил французский рыцарь.
– Что теперь? Теперь иду, куда мне следует…
– А, Грета? – не сговариваясь тут же опять дружно воскликнули рыцари.
– Девушка? Спасайте, раз уж вы – рыцари и вам это нужно…
– Ты укажешь нам путь? – едва различимо произнес Рамон Мунтанери.
– Золотой! – тут же ответила старуха. – Еще один золотой…
– У-у-у-у! – застонали рыцари.
И тут же громче, чем было нужно, воскликнул Анри де Пелак:
– Жак, где этот чертов золотой?! Подай мне, олух!
– Олух. Теперь я олух, – обиженно произнес оруженосец. – Из тех флоринов, что граф де Беранж отдал вам вместе с фризом и «Пламенеющим» в обмен на то, что вы отправитесь на край света и десять лет не ступите на порог замка, теперь уже его дамы сердца, прелестной Изабеллы де Витьи, не осталось ничего. Но есть еще та монета, что вы пожаловали мне, после того, как я «Пламенеющим» сразил с десяток бездельников, что оглушили вас тогда, в городке у Тирольского леса. Тогда вы называли меня иначе…
– Хватит болтать, Жак всякую глупость! Ты же слышишь – дело важное, рыцарское!
– Тогда дело было также важным и рыцарским, – глухо и недовольно пробормотал оруженосец, но все же просунул руку за свою кирасу. – В неизвестном городе, посреди ночи… Как бы опять горожане не стали метать в нас камни и копья?
– Не станут же метать они всякую всячину в тех, кто защищает ворота их города? – в надежде повернулся к каталонским рыцарям Анри де Пелак.
– Мы не отходим от ворот. Стараемся не отходить… Для константинопольцев, да и других греков, слово «каталонец» – ругательное, – вздохнул рыцарь Райнольд.
– Час от часу не легче, – развел руки Анри де Пелак.
– Движение многих воинов насторожит жителей и вызовет их тревогу… Если не большее… Пойду сам. Пусть отряд несет службу и не отходит от ворот. И ты мой друг Райнольд заменишь меня. Если конечно… – и Рамон Мунтанери с надеждой посмотрел на прибывшего из далекой Франции рыцаря.
– Дело важное, дело рыцарское, – усмехнулся тот и с силой вырвал из рук оруженосца только что извлеченный из его тайника в одеждах золотой. – Держи старуха монету и веди нас в логово разбойников. Сколько бы их там ни было, они будут жалеть даже в аду, если встанут на пути «Когтя дракона».
– Мой меч не такой устрашающий, но быстрый, проворный и в достаточно умелых руках. А когда речь идет о Грете, то ее похитителям, будь то «синий дьявол» или сам сатана, не укрыться от возмездия, – выхватывая меч, воскликнул Рамон Мунтанери.
– А особенно от «Пламенеющего» в моих руках! – с готовностью добавил и Жак.
Глава одиннадцатая
Это было до того непривычно, что приходилось часто вертеть головой.
Все верно, все правильно. Вот он – всесильный (после бога и василевса) Никифор. Вот он – привычный и своеобразный Константинополь. Вот они – глупые, умные, праздные и суетящиеся людишки. Вот они – торжественно необъяснимые небеса. От чего же Никифор чувствует себя неуютно? Ведь все так прекрасно, что большего желать, только Господа гневить.
Нужно было все же начать день как обычно; с тысячи утренних докладов мелких чиновников и доносчиков, с вороха документов, с глубоких раздумий в дальней комнате дворца. А потом уже велеть нести себя к воротам дворца. Не ждать под ними, как к этому он привык за многие десятилетия несения службы, а раздвинуть их створки силой власти, как огромный корабль рыбацкие лодки. И не важно, кто утонул и кого раздавило. Важно то, что корабль Никифора идет нужным галсом, и никто и ничто его не остановит.
Это он задумал несколько дней назад. Вот так – не явиться в привычное время на глаза василевса и всего двора, а на много позже, когда его сверх позднее появление обеспокоит многих… И многих озадачит. Вот только как непривычно провести все утро в безделье, тянуть время, как старуха нитку из комка шерсти, класть под худой зад руки, что сами по себе тянутся к книгам и документам, и не звать никого к себе.
А потом, в поздний шестой час[222]222
Византийцы, как и все те, кто использовал юлианский календарь, начинали день на рассвете – hora prima (современные шесть часов утра). Середина утра (наши 9 часов) – третий час. Шестой час – полдень. Девятый час – послеобеденные три часа. Вечер относился ко времени за час до захода солнца.
[Закрыть], велеть слугам готовить ноши, но не те, роскошные, к которым он уже привык, а первые, приобретенные Никифором за малые деньги, когда он получил чин помощника эпарха столицы.
Усевшись на простые ноши и поднявшись на плечах крепких носильщиков, Никифор и стал вертеть головой. Уж очень не привычен был для него путь в столь позднее время. И людей совсем немного, а те, что спешат навстречу, не узнают и не кланяются ему. Да и сами носильщики что-то уж очень медленно несут его туда, где по замыслу парадинаста империи мудрого Никифора должно состояться нужное для него действие. Но не опоздать бы. Иначе пойдет что-то не так. Как жаль, что проклятые латиняне в своем желании унизить и разрушить Константинополь разграбили механические часы на соборе святой Софии. Те ежечасно открывали и закрывали дверцы, и для каждой из двадцати четырех дверей-часов бил свой колокольный звон. Как было удобно следить за временем и днем и ночью!
Теперь уже нет этих удивительных часов, нет и еще трех общественных орологиевкурантов. Время константинопольцы отсчитывают по солнцу и внутреннему чувству. Никифор же – по флорентийским часам, которые он недавно установил в своем дворце.
Только сейчас парадинаст часто крутит с беспокойством головой и никак не может понять – все ли идет по плану, или проклятые носильщики слишком медленно тащатся к дворцу василевса? Как бы не опоздать.
И тут на ум премудрого Никифора пришла мудрость давно почивших в веках гордых римлян: «Ducunt volentem fata, nolentem trahunt»[223]223
Желающего (идти) судьба ведет, не желающего – тащит.
[Закрыть].
От этой пришедшей мудрости парадинаст вскипел и… быстро остыл. Ведь это действие он задумал несколько дней назад.
Все должно произойти по задуманному.
* * *
После того, как носильщики сняли со своих могучих плеч ноши, Никифор еще немного подождал. Подождал до того времени, пока среди недорогих занавесей его особу заметил начальник стражи дворцовых ворот. Этот незначительный чин, обладающий огромным и сильным телом, охнув, поспешил к влиятельному вельможе и в низком поклоне поприветствовал парадинаста империи.
Никифор снисходительно выслушал нехитрые приветствия и, рассеяно взглянув на него, тихо спросил:
– Как здравие нашего мудрого василевса, Теодорикс?
Польщенный тем, что сам парадинаст обратился к нему по имени, начальник стражи дворцовых ворот громче, чем обычно воскликнул:
– Господь милостив к нашему автократору! Да продлятся его счастливые дни в мире и благоденствии!
– Где сейчас василевс? О чем его заботы?
Но вместо могучего стражника ворот ответил стремительно приблизившийся катепан[224]224
Начальник стражи Христотриклиния – «Золотой палаты», одной из главных зал Большого дворца.
[Закрыть] Фока.
– Наш владыка сейчас совершает прогулку по большому саду. Он уже несколько раз спрашивал о тебе, достойный парадинаст.
– Вот как? – устало спросил Никифор.
– Нашему василевсу было любопытно спросить тебя, Никифор о том деле, о котором говорит каждый житель Константинополя.
– О каком деле? – удивленно поднял брови Никифор.
– Как о каком? – в свою очередь изумился катепан. – Тебе неизвестно? Да о нем только и разговоров на Форуме Константина. Сейчас Форум, как улей…
– Форум всегда, как улей, – отмахнулся рукой парадинаст.
Катепан Фока только усмехнулся. Теперь он изменил свой путь. Ему уже не нужно было идти за ворота дворца. Катепан убыстряя шаг, бросился в сторону большого сада.
«И хорошо! – усмехнулся и Никифор. – Теперь можно и мне поспешить к нашему обожаемому автократору».
Но поспешить не удалось. В нескольких шагах от ношей Никифора взял под руку евнух Поликарп. Старик, некогда занимал высокий пост паркимомена, главного среди сотен евнухов, кормящихся при дворце. И не только кормящихся, но и спавших в одних покоях с василевсом, и заботящихся об его безопасности. Эта близость к автократору позволяла старику всякого считать своим подопечным, и всякого, в том числе и василевса, брать под руку:
– Так ты не слышал, о чем говорит Форум Константина? То, что говорит Форум Константина и Акрополь, эти два главных центра общественной жизни нашей империи, – это первое утреннее слово во дворце. А ты это утро пропустил, мой дорогой Никифор. Утро – это что… А то, что ты пропустил событие… Это уже… Уж не болен ли ты, наш уважаемый парадинаст?
– Что же я пропустил? – глупо заморгал веками Никифор. – Неужели упала колонна Константина?
Эта древняя шутка вызвала лишь осуждающий кивок головы старика.
Когда великий Константин готовился объявить город новой столицей, он поспешил поставить на Главной торговой площади колонну со своим изображением. И решил ее сделать из особого пурпурного камня, добываемого только в Иудейской пустыне. Но уже не оставалось времени, чтобы вырубить колону целиком, поэтому ее составили из кусков и скрепили обручами. Поставили такую колонну навремя, но время еще раз подтвердило – нет ничего более постоянного, чем что-то временное. С тех давних времен и ожидали, когда разойдутся обручи, и колона падет[225]225
Эта пурпурная колонна стоит и по сей день возле остановки общественного транспорта у Большого Базара в Стамбуле.
[Закрыть].
– На Большом Форуме поселился новый блаженный Андрей[226]226
Блаженный, над которым часто смеялись и издевались жители Константинополя, еще не принявшие всей душой христианскую веру. Те же, кто уверовал во Христа и стали просветленными, видели, что за блаженным следуют бесы и всякого, кто обижает Андрея записывают в свиток, чтобы наказать их в аду особым способом. Только блаженный запрещал бесам делать это, говоря, что из-за него не должны страдать люди.
[Закрыть]?
И на это предположение Никифора старый евнух осуждающе кивнул головой.
– Ну, тогда настоятели монастырей запретили монахам бегать на Форум за покупками…
– И это не верно, – вздохнул старик евнух. – А тебе бы следовало непременно знать…
– Что знать?
Но бывший паркимомен не успел прояснить казавшемуся растерявшимся парадинасту, то, что ему следовало непременно знать. Запыхавшийся от быстрого бега претор плебса[227]227
Чиновник, в обязанности которого входило наблюдение за порядком в столице. Подчинялся непосредственно василевсу.
[Закрыть] еще издали прокричал:
– Автократор немедленно требует тебя Никифор! Немедленно!
Поравнявшись в скором шаге с уже стоящим претором, Никифор с дрожью в голосе спросил:
– Что случилось?
– Не знаешь? Тогда узнаешь, – и никогда не скрывавший свою неприязнь к Никифору, с которым был очень давно знаком, чиновник криво усмехнулся.
«Смелый человек. Искренне правдивый, – с уважением подумал о нем Никифор, и мысленно добавил: – Но нет более неуживчивого и более печалящего людей, чем такой».
* * *
Глядя на кривые усмешки тех, кто стоял за спиной Иоанна Кантакузина, Никифор и на этот раз не остался без правильной мысли.
«С глупцами проще жить, но уж очень обидно… умирать».
– А-а-а! Наш мудрый и полезный парадинаст! – нарушая дворцовый этикет, первым подал свой голос сам василевс. – Уж не заболел ли ты?
Никифор пал на одно колено и чуть коснулся губами одежд автократора.
Коснулся и ничего не почувствовал. А ведь совсем недавно тело его тряслось, сердце останавливалось, а душа вырывалась только от одной мысли – он удостоен чести приблизиться к василевсу и даже прикоснуться к его одежде. От того памятного дня, когда вместе с должностью эпарха Никифору было предоставлено такое счастье, прошло менее полугода, но как вырос в собственных глазах сын простого торгаша! Он выше самого василевса, его дворца и его столицы! Вот только все это еще нужно переступить.
Переступить не спеша. Согласно задуманного.
– Нет большего счастья для меня, как слышать то, что великий автократор беспокоится о моем здоровье, – глухо сказал Никифор и нарочито медленно поднялся с колена.
– Вижу, устал ты Никифор…
– Дела… заботы… – перебил василевса парадинаст и ужаснулся. Впервые перебил. Перебил слово самого автократора! И так естественно, и так спокойно. В былые времена от такой наглости люди седели на глазах. Но то были другие времена и другие люди.
А Иоанн Кантакузин, казалось, и не заметил такой дерзости. Его голову занимало то, что в этот день было забавным.
«Еще бы, – мысленно согласился с ним Никифор. – Казна пополняется, войско растет. Орхан-бей болен настолько, что уже готов вновь подружиться со своим тестем. Болгары ждут татарскую орду с севера. Сербы готовятся к войне с венграми. Генуэзцы, венецианцы… И даже эти приутихли… Так почему бы не вздохнуть свободно и не позабавиться? Что ж – позабавимся».
– Прости, мой великий автократор. Столько забот, столько важных дел. Не успевают до всего дотянуться не только руки, но и мысли.
– Вижу… И слышу то, что мне только что сообщили…
Иоанн Кантакузин оглянулся на самодовольно улыбающегося катепана Фоку.
– …Я ожидал, что именно ты, Никифор, поведаешь нам в подробностях о том, что так оживило мой Константинополь…
– Оживило? – вновь перебил василевса Никифор и глазом не моргнул.
– Именно! Об этом говорят на Форуме и Акрополе, на улицах и в церквях, у фонтанов и в домах.
– О чем же? – развел руки парадинаст.
Иоанн Кантакузин снисходительно улыбнулся. Огромная свита за его спиной торжествующе исказилась в язвительных усмешках.
– Ты ли это, Никифор? Ты, который знает все и обо всех. Ты, который успевает повсюду и вовремя. Неужели ты не знаешь о ночном происшествии в Арелиане[228]228
Южный квартал Константинополя.
[Закрыть]?
Никифор надолго задумался. Каждое мгновение этой задумчивости играло против него и усиливало его врагов. Но он намеренно держал паузу. Держал до тех пор, пока василевс начал хмурить брови, а лица врагов парадинаста покрылись позолотой счастья.
И тогда Никифор глубоко вздохнул и, пожав плечами, ответил:
– Я знаю только об одном… незначительном происшествии в этом квартале. Трое воинов взломали двери дома. Есть жертвы. В этом должен разобраться претор плебса…
Тут же рядом с Иоанном Кантакузином появился «искреннее правдивый» чиновник, который своей прямолинейной честностью смущал и самого василевса. Посмотрев на того, на ком лежала ответственность за безопасность столицы, автократор только рукой отмахнулся:
– Мой дорогой Никифор! Твои дела и заботы совсем очерствили твою душу и сделали каменным сердце. Ты видишь все через строгие тома закона. И это верно. Но! Ты послушай, как об этом деле говорят на Форуме Константина простые люди. Ты послушай, как утром мне об этом рассказывала василиса[229]229
Виз. императрица.
[Закрыть] Ирина. Моя Ирина!
– Я весь внимание, мой автократор!
«Во внимание» превратились все, кто в этот поздний для дел и ранний для забавы час находился у руки василевса. Хотя по некоторым лицам все же было видно, что эта история несколько поднадоела, рассказанная многократно и многими. Но то, что сам Иоанн Кантакузин решил прояснить происшедшее своему парадинасту, уж очень многим не пришедшемуся по душе, стоило того, чтобы быть «во всем внимании».
– Да! Разумеется, с уст моей обожаемой супруги Ирины, достойнейшей из василис империи, все это звучало куда красочнее и трогательнее. Я даже так и не смогу. Но на то и есть женское сердце, чтобы всякое чувство представить необъятным, как небо, горячим, как солнце, и необходимым, как вода и пища. По мне, ну, и что из того, что разбойники похитили девственницу и решили выгодно продать?.. Такое случается каждый день, и в этом есть моя вина, как отца моего народа. И чего греха таить, не всегда моя справедливая рука настигает злодеев, а мой меч их карает. Тем более приятно, что есть истинные рыцари, готовые выступить в поход по ночным улицам с их многочисленными опасностями, сразиться с разбойниками и освободить красавицу… Я уже говорил, что девица необычайно красивая?
– Нет, мой автократор, – первым ответил Никифор, опередив еще два десятка голосов.
– Да! Красавица! Редкой даже для Константинополя красоты. Ангельской! И что еще… Ах, да! Каким-то чудом, и здесь не обошлось, без ангельской помощи, эта девственница передала своему возлюбленному рыцарю записку, в которой описала все муки душевные, которые она пережила с тех пор, как они расстались. И еще более ужасные, когда она была на море схвачена злодеями, в то время, когда уже виднелись стены Константинополя. Те самые стены, на которых нес свою службу этот достойный рыцарь. Слышите! Он верно служит своему василевсу. Настолько верно, что в час опасности для своего автократора и его столицы с печалью в сердце оставил свою возлюбленную и опоясался мечом. Разве это не прекрасно! Разве это не достойно того, чтобы каждый житель Константинополя говорил об этом?
– И прекрасно, и достойно, мой великий василевс, – в изящном поклоне согласился парадинаст империи.
Осмотрев десятки соглашающе кивающих голов, Иоанн Кантакузин добавил торжественности в свой голос:
– Именно с такими рыцарями нам и суждено восстановить границы империи. С такими воинами можно идти в бой против всякого войска неприятеля. И я пойду впереди войска, зная, что за моей спиной бесстрашные рыцари с благородным сердцем. Втроем отбить даму сердца у сотни разбойников…
– У шестнадцати, – в поклоне уточнил Никифор.
– Даже у двух десятков… Славный подвиг! Да ты, Никифор, все же что-то знаешь. И подозреваю, что подробностей у тебя все же больше чем у моей Ирины и этих…
Василевс небрежно обмахнул рукой своих приближенных, которые теперь уже не так дерзко смотрели на парадинаста Никифора.
– И ты мне все это расскажешь. А пока… Я все же желаю взглянуть на этих рыцарей, и… так ли уж прекрасна девица?
– Прикажите доставить их во дворец? Или… – выпрямился во весь свой незначительный рост Никифор.
– Или? Говорят, все рыцари, пребывающие в нашей столице, уже побывал у окошка этой красавицы. А я что не рыцарь? Наверно не откажут василевсу в гостеприимстве. Да еще говорят, мой народ пребывает в хорошем настроении и…
– Народ будет счастлив, увидеть своего василевса. Так давно мой автократор не радовал его своим сияющим присутствием…
– Решено! – совсем по-дружески перебил Иоанн Кантакузин своего верного слугу Никифора. – Готовьте малый выход василевса из дворца. Наш путь…
И автократор озадаченно посмотрел на Никифора.
– К Золотым воротам! – вмиг ответил тот, немало изумив василевса и всех присутствующих при нем.
* * *
Рыцарь Дон Альвара де Руна был рожден войной, жил войной и должен был умереть на войне. Он почти никогда не снимал тяжелых итальянских доспехов, которые в битве венчались французским шлемом-басцинетом. Этот массивный и крепкий шлем отлично защищал голову рыцаря, но имел очень серьезный недостаток – он не вращался вместе с головой.
Может быть, это и было причиной того, что рыцарь Дон Альвар де Руна если желал на кого посмотреть, то поворачивал голову вместе с плечами. Не отсюда ли знаменитая испанская гордость неподвижной головы? К этому еще необходимо придать тяжелые и единичные слова рыцаря, которые он выговаривал, будто отдавал золотые дукаты из своего кошеля.
– Мечи! – глухо, как из колодца, произнес главный среди прибывших из Каталонии рыцарей.
Французский рыцарь Арни де Пелак кивнул головой, и его верный оруженосец положил к ногам сурового каталонца «Коготь дракона» и «Пламенеющий». Немного поколебавшись, рядом с этими грозными мечами Рамон Мунтанери возложил и свой меч.
– Рыцари, вы поймите нас правильно. Это всего лишь до выяснения…
Попытался загладить суровость своего командира его правая рука рыцарь Филипп Гуан.
Вполовину веса своего начальника Филипп Гуан был идеальным представителем той непростой войны, что уже многие столетия христианский север Испании вел с мусульманскими государствами юга. На нем были одеты легкие доспехи: кожаная куртка, шапель-де-фер, пластинчатые поручи и короткая кольчуга. На мягких сапогах серебряные рыцарские шпоры, укороченные для пешего боя.
Прошло шесть столетий с тех, пор как испанские вестготы были сметены арабами, вторгшимися на Пиренейский полуостров из Северной Африки. Мусульмане распространились по Испании, как капля масла по поверхности воды. Христиане смогли удержать лишь несколько районов на гористом севере полуострова. Отсюда и началась их освободительная война с захватчиками и врагами веры. Попутно христиане воевали и друг с другом. Но при этом они всегда помнили, что земли, на которых благоденствовали арабы, когда-то принадлежали их предкам. Это придавало им жгучее желание возвратить потерянное. К этому огню желания подлил религиозное масло пап Урбан II, который запретил испанским рыцарям участвовать в Первом Крестовом походе, заявив, что их крестовых поход совершается на Пиренейском полуострове. И только тогда, когда Испания будет полностью очищена от мусульман, рыцари реконкисты смогут участвовать в походах на Святую землю. Испанским рыцарям не осталось ничего другого, как вести неуклонную, жестокую и непрерывную войну у себя дома.
Прежняя культура римлян и вестготов полностью исчезла. У испанцев не осталось ничего кроме религии и железа. Здесь вырастали закаленные воины, не знавшие ничего, кроме войны. Они стали жестокими и агрессивными, и теперь рыцари-кавалеристы подобные Филиппу Гуану с успехом громили джинете[230]230
Конные отряды.
[Закрыть] мусульман, утонченных и изнеженных в своих превосходных домах-дворцах юга Испании.
Но так уж случилось. Черная чума костлявой рукой смерти остановила на время кровавую войну. Она же принесла голод и отчаяние. Глядя на то, как умирают потерявшие надежду родные и близкие, и, сокрушаясь от невозможности собрать силы для похода на юг, Дон Альвара де Руна, Филипп Гуану и четыре десятка других достойных рыцарей отправились в чужие земли, где, как известно, всегда лучше, чем дома.
На что они надеялись, возглавив еще три сотни копейщиков и арбалетчиков из Каталонии и Арагона? На поход в мусульманские земли и удачные грабежи? На то, что вытеснят из императорского дворца отряды варягов-телохранителей василевса? На удачное стечение обстоятельств? Трудно сказать… Да и стыдно. Но в первые месяцы службы в Константинополе прибывшие испанцы с умилением на лицах и с радостью в сердцах просто отъедались на вкусной и обильной пище, неся не такую уж и утомительную службу по охране западной внешней стены Константинополя.
Их не утомляли, не заставляли проливать кровь, и никогда не задерживали с выдачей вина и продуктов. Так можно было перезимовать, а весной отправиться на родную землю, выкормленными, поздоровевшими, с запасом пищи, и с тем, что удастся прихватить на прощание.
Но…
Рыцарь Дон Альвара де Руна тяжелым взглядом обвел тех, кто находился в верхней комнате правой башни Золотых ворот.
Эти пришлые, эти прибившиеся, эти чужие… Что им нужно в чужой земле? Ладно, этот Рени Мунтанери и его вассал. Хотя и отделившаяся, но своя, каталонская кровь. Послушен старшим, исполнителен, знает воинскую службу. Но этот француз…
Дон Альвара де Руна скосил свой взгляд на свою правую руку, на изгибе которой лежал французский шлем-басцинет. Заносчивые, вспыльчивые, неразумные французы. Им бы только в бой ринуться, а дальше… А дальше их доспехи будут носить истинные рыцари крепкие телом и умом. Зря все же Дон Альвар согласился принимать в свой отряд пришлых рыцарей с земель Европы. Эти глупцы пришли в Константинополь за тем, чтобы потом у огня замковых каминов, долгими ночами рассказывать о своих подвигах, достойных рыцарских романов. Таких, как этот ночной подвиг, который поверг Дона Альвара де Руна в печаль.
Сидела себе тихо каталонская дружина на внешних стенах Константинополя, плевали в их сторону злые жители столицы, и ничего, слава Господу, не происходило. А теперь… Это же надо такими страшными мечами поднять город на ноги! И плевать Дону Альвару на тот шум, что издают глупцы рыцари, восхваляющие мужество, силу и любовь своего брата рыцаря пришедшего спасти прекрасную даму. Его сейчас более занимали мысли о толпе, что с утра стала собираться у Золотых ворот. А еще более его волновало то, что скажет знать Константинополя, а, в особенности, василевс. Может так случится, что и не перезимуют каталонцы. А это уж совсем печально.
Дон Альвар де Руна тихо застонал, и чтобы приглушить эту слабость громко прочистил горло.
– Рыцарский меч для рыцарских утех, – наконец выдавил главный из каталонцев.
Все присутствующие рыцари с удивлением посмотрели на сурового Дона Альвара. Даже его помощник Дон Гуан. Сделав несколько осторожных вздохов, он тихо прояснил:
– Я докладывал вам, достойный Дон Альвар, что этими мечами были изрублены разбойники и освобождена прекрасная, добрая, милая… Возлюбленная рыцаря Рамона Мунтанери. Нашего рыцаря Рамона.
– Хорошая девушка? – то ли спросил, то ли согласился тот.
– Да. Да! Хорошая, прекрасная, чудная… – не сдержался Рамон Мунтанери.
– Хорошая девушка должна стать хорошей женщиной. А хорошая женщина подобна вороне с белыми лапами, – знающе и поучительно произнес Дон Альвар.
– А таких на этом свете не бывает… Я имею в виду ворон с белыми лапами.
В наступившей долгой тишине поясняющий голос Дона Гуана был неприятен. Почувствовав это, помощник главного из каталонцев на византийской земле отошел к узкому окну башни. Он глянул вниз и тут же отскочил:
– Там!.. Там!.. Море людей и… императорская стража!
– Возьмите свои мечи рыцари. Встретим судьбу достойно. А еще рыцарь из Франции прикажи своему оруженосцу нас сопровождать. Пусть и он не останется со своим «Пламенеющим» от тех «даров», что уготовил нам день сегодняшний, – велел рыцарь Дон Альвар де Руна.
* * *
– А вот и они, – тихо сказал Никифор.
Настолько тихо, что автократор и не услышал. Да и как было услышать, когда василевс Иоанн Кантакузин беспрерывно вертел головой.
«В точности, как я, в прошедший сложный полдень», – тут же подумал об этом парадинаст империи. А еще Никифор вздохнул. Тяжело вздохнул. И было отчего. Ведь только половина из собравшегося у Золотых ворот и половина тех, кто сопровождал малый выход василевса в город, были любопытствующими зеваками. Вторая половина щедро оплачивалась из собственного кошеля парадинаста. В итоге собралась такая толпа, что удивила нелюбимого народом Иоанна Кантакузина и заставила его вращать головой.
А ведь ему не послышалось и не привиделось. Константинопольцы бросали на пути его следования цветы и даже кричали «Слава василевсу». Ну, пусть эти были подкуплены Никифором (уж очень умен и деятелен парадинаст Византийской империи), но ведь никто не освистывал его и не кричал хулительных слов, как это было почти всегда с тех пор, как он придушил государственную измену и казнил многих из жителей столицы. Наоборот, на многих лицах Иоанн Кантакузин видел улыбки. Можно было сказать и большее – лица константинопольцев светились изнутри! Празднично! Как это в лучшие года империи.
Неужели во всем этом одна причина – несколько рыцарей, уничтоживших кубло разбойников в самой столице? А может быть, рождающаяся в народе уверенность в то, что их василевс способен навести все же порядок твердой рукой, при этом сурово карая преступников, от которых страдает каждый гражданин империи. Или все же издерганному налогами, страшными слухами и тяжелыми, голодными буднями народу пришлось по душе приятное для слуха происшествие, тысячекратно по тысяче нашептанное мужьям возбужденными женскими губами – мужчины защитили женщину! Любящий юноша спас любимую девушку! Рыцарь телом и душой вырвал даму своего сердца из когтистых лап жестоких разбойников!
Как бы там ни было, но сейчас все внимание собравшихся было сосредоточено на василевсе Иоанне Кантакузине, в правление которого состоялось приятное и важное для народа событие, которое в последствии станет, возможно, легендою.
– Вот они! – уже громче возвестил Никифор.
– Да это же… – василевс не закончил и только махнул шелковым платком. – Почему мне сразу же не сказали, что эти «спасители дамы» – каталонцы?
– Недобросовестность, неумение правильно отнестись к возложенным обязанностям, глупость, поспешность многих ваших чиновников, мой автократор, – вот причины того, что так трудно мы движемся по пути воскрешения былой мощи и славы империи. Что тут сказать? Что тут спросить? Или спросить и сказать?
Никифор широко обмахнул рукой всех тех, кто стоял за роскошной колесницей василевса.
Родственники, личные друзья, советники, первые помощники, эти высоко вознесенные в чинах и наградах вельможи – все втянули головы в плечи, будто парадинаст махнул не рукой, а огромным разящим мечом.
Таким, например, как возложили у ног василевса ненавистные византийцам каталонцы.
– Любопытно, – сжал губы Иоанн Кантакузин.
Взгляд василевса перемещался от «Когтя дракона» к «Пламенеющему» и не мог остановиться ни на одном из них.
Сиятельные вельможи, воины стражи, множество слуг не устояли на месте и в нарушении малого выезда василевса надавили друг на друга, образовав круг.
