Текст книги "Месть палача"

Автор книги: Виктор Вальд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 33 страниц)

– Мы слышали и видели многие тяжелые и большие мечи, чаще всего привезенные доблестными рыцарями, направляющимися в святые земли. Есть и у нас особое оружие. Но таких мечей я не видел, ни у друзей, ни у врагов, – вместо приветствия и прочих слов, положенных, согласно «Книги церемониалов», тягуче вымолвил Иоанн Кантакузин. – Что скажешь, мой катепан Фока?

Тот, кому была поручена стража «Золотой палаты», боком вытиснулся из плотного круга придворных и народа, окольцевавших пятерых воинов вышедших на внутреннюю площадь «Золотых ворот» и возложивших у ног василевса свои мечи.

Катепан Фока только присел у грозного оружия, но так и не решился взять ни единого меча в руки. Ни крупных, но привычных, трех мечей каталонцев, ни тех двух «чудовищ», от которых не мог оторвать свой взгляд автократор.

– Испанские мечи мне знакомы, – наконец осмелился подать голос Фока. – Отличные клинки из отличной толедской стали. Таким не страшны никакие удары. Крепки и даже редко когда зазубриваются… Но эти?.. Слышал многое о них, но вижу впервые. Могу сказать, что для таких мечей нужна невероятная сила, сноровка и умение. Если такие воины есть, то редкий смельчак решиться выйти против такого меча.

– Что уж сказать о разбойниках, – согласно кивнул головой василевс тысячу раз сам участвовавший в кровавых сражениях. – И где же эти – «невероятно сильные» и «умелые»?

– Это я! Рыцарь Арни де Пелак, – тут же поднялся с правого колена французский рыцарь. Он даже не повернул голову на тяжелый и продолжительный вздох главного каталонца, более похожий на рык недовольного льва.

– Вот как? – поднял брови автократор, осматривая доспехи чужеземца. – И откуда ты, славный рыцарь?

– Я только два дня назад, как прибыл в этот город из далеких земель Франции. Я готов послужить вашему императорскому величеству своим мечом «Коготь дракона». И сейчас я докажу то, что достоин двойного жалования и себе, и своему оруженосцу Жаку со вторым мечом, имеющим имя «Пламенеющий».

Не дожидаясь ничьего согласия, француз тут же схватил «Коготь дракона» и указал взглядом на «Пламенеющего» своему оруженосцу.

В тоже мгновение толпа дрогнула и, как волна от брошенного в воду камня, расширила круг, настолько насколько позволяла площадь и масса различного люда, собравшегося в этот день на ней. А в центре так и остался василевс, стоящий в позолоченной колеснице, его верный возничий, и (хвала Господу!) два десятка варягов из личной охраны Иоанна Кантакузина и… Никифор.

«Этих не устрашит ни один меч», – с уверенностью подумал автократор.

Но по мере того, как два рослых, сильных и умелых чужестранца стали размахивать и упражнять свои страшные мечи, эта уверенность стала истончаться.

Даже было ужасно осознавать, что все то, что оттачивалось многие столетия в мастерстве владения оружием византийскими войсками, не годилось против этого нового оружия и тех приемов, что демонстрировали эти чужеземные воины. Мало того, что огромные мечи немногим уступали по длине копьям, и, пожалуй, превосходили секиры по сокрушительной мощи, они показали себя удивительно изменчивыми, и пригодными для любого бой.

Ближний бой, дальний бой, защита, нападение, рубящий удар, колющий… А еще множество хитрых перехватов оружия и защита, ловкие обводы и захваты, удары плечом, ногой – все это было продемонстрировано так ярко и так устрашающе, что когда вспотевшие чужеземцы, наконец, остановились, зрители еще долго приходили в себя, прежде чем разразиться восторгом.

Восторгом, который очень быстро сменился унынием.

Одна и та же мысль в различной форме овладела многими головами. Едва слышно и только для Никифора ее озвучил сам василевс:

– Моя империя находится между Сциллой и Харибдой[231]231
  Так древние греки называли двух мифических чудовищ, которые обитали по обоим берегам Мессинского залива и нападали на корабли, проходившие между ними.


[Закрыть]. Восток и Запад. Как уцелеть от их зубов и когтей?..

– Изучим, поймем. Следует принять рыцаря на службу… С двойным содержанием, – вздохнул Никифор. – Да и остальные…

– Ах, да! Остальные, – встряхнул головой Иоанн Кантакузин и внимательно посмотрел на опустившихся на одно колено каталонцев, которые не изменили этого положения в пяти шагах от колесницы василевса, несмотря на угрожающие взмахи ужасных мечей. – Что скажут остальные?

– Виновны, – глухо из тяжелых доспехов послышался голос сурового Дона Альвара де Руна.

– В чем? – не понял и изумился автократор.

– Спокойствие города нарушено. Я строго накажу рыцаря, который… Если ваше императорское величие… Для всякого каталонца дисциплина и воинский долг… Что тут скажешь? Но сердце рыцаря… Хотя все же долг рыцаря… И этот француз… Он не с нами. Готовы служить и впредь с честью…

– О чем говорит этот рыцарь? – не выдержал тяжелых слов главного каталонца на своей земле Иоанн Кантакузин.

– Он говорит, мой автократор, что сожалеет о том, что его рыцари и этот француз со своими мечами нарушили спокойствие граждан нашей столицы. Но долг рыцаря прийти на помощь слабым, особенно если это касается дамы его сердца, – быстро выговорил Никифор, и чуть подумав, добавил: – Юные, любящие сердца. Не всегда нужно строго к этому относиться. Я говорю с точки зрения закона.

– Ах, какой тут закон! – махнул на него платочком василевс. – Убить разбойников, похищающих девственниц для торговли ими… Скажи мне рыцарь француз, а оказали ли эти разбойники сопротивление после того, как вы предложили им сдаться и вернуть вашу красавицу?

– Еще как сопротивлялись! Но мой «Коготь дракона»… Никто еще не смог устоять против этого грозного меча в моих руках! – гордо выпрямился Арни де Пелак.

– Ты достоин быть принят на нашу службу, – кивнул головой Иоанн Кантакузин.

– С двойным… – начал было французский рыцарь, но его опередил Никифор.

– С двойным содержанием. Я прослежу, чтобы рыцарь был полезен на нашей службе. Неплохо было бы отметить, если есть на то ваша милость, и других каталонцев. Ревностно службу несут. Нужно было бы подумать и об их денежном содержании…

– О! Если ваше императорское величество взглянется на нашу верную службу, наши воины и впредь… – неожиданно скоро сказал первую половину Дон Альвар де Руна и умолк, то ли устав, то ли решив подумать о произнесенном.

За своего командира закончил его первый помощник рыцарь Дон Гуан:

– …будут оберегать спокойствие достойных граждан Византии и бороться с каждым кто осмелится покуситься на их жизнь и свободу. А главное для нас ваша безопасность и спокойствие. В этом готовы поклясться…

– …и принести присягу, – теперь уже твердо и уверенно закончил мысль своего помощника сам Дон Альвар де Руна.

– Это замечательные и надежные воины. На их содержание есть некоторый золотой запас, – шепнул у края колесницы Никифор.

– А что, они служат без золота? – изумился василевс, наклоняясь к своему парадинасту.

– Так уж случилось, – хитро улыбнулся Никифор.

– Старый лис, мудрый лис, – усмехнулся и василевс, а затем громко озвучил свое решение: – Быть по тому.

– О! Как это щедро и справедливо! Слава мудрости и доброте василевса! Да продлит Господь его счастливые дни! – послышались со всех сторон возгласы присутствующих при этом каталонцев.

Эти крики по тайному знаку Никифора тут же подхватили немногие из константинопольцев, к которым ту же присоединилось множество других жителей столицы, знавших, что щедро оплачиваемые наемники, не позволят себе неприятных выходок с теми, на чьи налоги содержатся.

– И нам повезло и тебе повезло, мой друг, рыцарь Рамон Мунтанери, – в радостях обнял молодого рыцаря Дон Альвар де Руна. – Кланяйся императору и благодари его за прощение. Ведь он прощен, ваше императорское величество?

– А он, за что? – с интересом уставился на приятного лицом Рамона Мунтанери автократор.

– Как за что?.. – пожал плечами командир каталонцев. – Это он оставил свой пост у «Золотых ворот» и отправился вночи с этими двумя французами освобождать свою даму сердца.

– Оставил пост, – нахмурился Иоанн Кантакузин. – Есть ли этому прощение?

* * *

На этот вопрос не нашелся, что ответить даже Никифор.

Он стоял перед ответом своему владыке, а в его голове-книге сами по себе листались страницы.

И почему же так? Только лишь перенапряжение многих месяцев борьбы за свое положение, а в конечном итоге – за жизнь?

Страхи и боязни, создание ловушек для других и ловкое перепрыгивания тех, что заготовлены для него. Сотни людей на первых страницах памяти, и в десятки раз больше в последних. Тысячи документов и десятки тысяч устных докладов. Армия, флот, суды, налоги, торговля, продовольствие…. Как только успевало все это записываться в ту книгу, что была так удобно устроена в голове, и в которой каждая страница легко находилась и прочитывалась? Как было удобно листать и находить нужное!..

– …И во сколько же тебе все это обойдется, Никифор?

На какой это странице? Ах, да! Вот она – вчерашний разговор с другом-врагом Гелеонисом, стершего собственное имя в пользу чужеземного – Даут!

Кто мог подумать, что мягкий юноша Гелеонис, изнеженный и утонченный, станет изощренным, коварным и жестким Даутом, который все полезное от службы императорского дворца в Константинополе перенесет в пропахшую лошадиным потом черную палатку Орхан-бея, и, наложив на это искусство пласты восточной мудрости, терпения и хитрости, создаст тайную службу, с успехом противостоящую византийской дипломатии и тайному секретариату?

И этому человеку нужно было ответить, как временному союзнику, полезному сейчас и, возможно, в счастливом будущем.

– Во сколько? Бывают такие ситуации, когда говорить о цене не приходится. Золото – самое изменяющееся в мире вещество. Вот оно лежит кружками монет, слитками и украшениями. А вот оно уже превратилось в грохочущее оружием войско, в корабли, наполненные товаром, в грозные крепостные стены. Еще некоторое время и то же войско, и тот же флот, и те же сооружения переплавляются и становятся опять золотом. Вот красавица – гордая и неприступная. Она воротит нос и затыкает уши при твоей попытке к ней приблизиться и заговорить. Вот народ, ненавидящий тебя, плюющий в лицо и кидающий камень в спину. Дай им пригубить волшебства золота и уже очень скоро будешь измучен вопросом, как снять красавицу со своей шеи, и как очиститься от болота лести и угодничества вчерашних недоброжелателей? И они потерпят, когда ты станешь вытягивать из них волшебство, капля за каплей. Золотую монетку за золотой. До тех самых пор пока совсем не очистишь их. А вычистив, тут же опять получишь презирающих тебя…

– Никифор, остановись! – рассмеялся тогда Даут. – Мой вопрос звучит не более, как сочувствие…

– Сочувствие?! – рассмеялся тогда и сам Никифор…

А ведь действительно, была бы с ним хотя бы одна единственная добрая душа, то она посочувствовала тому, что парадинаст империи, с кровью оторвал от собственных сбережений многое, что ушло на оплату крикунов, лазутчиков, вербовщиков и многих других, без которых сегодняшний театр для единого зрителя василевса не мог бы состояться. Свои – кровные, ибо все нужно было сделать быстро и тайно.

И сколько же золота на все это ушло? Где эта страница? Где? И нужна ли она сейчас, когда требуется что-то другое, что не даст сорвать это прекрасное театральное действие, которое сейчас губит его единственный нужный зритель.

«Есть ли ему прощение?»

Чудовищный по краткости и сущности вопрос. Ведь еще со времен древних римлян покинувший свой пост у ворот или на стене воин карался смертью. Византия прямой наследник гордого Рима, и хотя суровость и непоколебимость последнего несколько смягчило время и обстоятельства, но все же…

«Нужен ответ. Нужен ответ! Скорый и правильный!»

Но эта скорая и правильная мысль вдруг перелистнулась и предстала страницей расходов, ранее запрашиваемой, опоздавшей и не нужной сейчас.

А она горит золотыми чернилами по дорогущему пергаменту. Сколько строк, ах, сколько строк! Вот они расходы, чтобы послать галеру в Каталонию. Оттуда корабль должен был привезти полсотни головорезов для личной охраны Никифора и его богатств. Выбор правильный – каталонцев ненавидят все и поэтому они не посмеют сделать лишнего шага в чужой стране. Будут вынужденно верны. Тем более за деньги. Во-вторых, они прекрасные мореходы, лучшие в Средиземноморье, моряки, которые с удовольствием приняли не только навигационные навыки, но и многие морские названия и приказы, используемые теперь даже византийцами. Это важно, ведь в случае бегства морем для Никифора лучшей морской и абордажной команды не будет. И что же?..

Вместо полусотни приплыли многие сотни. Приплыли и начали совсем другую жизнь для скромного помощника эпарха Константинополя. Это «чудо», это «христианское войско» вначале смутившее Никифора своей численностью, а значит расходами, так все прекрасно устроило. С него началась уверенность и стабильность в Константинополе. Вокруг него стали скапливаться одиночки-рыцари из Европы желающие сразиться за веру с османами. С оглядкой на крепкий кулак прибывших, в армию Византии потянулись разбежавшиеся еще недавно воины самого византийского войска. Устроило Никифора и то, что смущенные своей незапрашиваемой численностью каталонцы долго не препирались и согласились усесться на стенах Константинополя за «хлеб и воду». Никифор-то знал, что в их землях свирепствует голод. На том и выехал. Теперь у него была своя личная гвардия – каталонцы.

Расходы, конечно. Хотя это теперь уже из государственной казны. Но для гостей из Каталонии это – все еще милость самого Никифора. Казалось бы, хорошо, но вышло еще лучше!

Каталонцы предоставили шанс выловить проклятого «синего дьявола». Спасибо Дауту за подсказку и за девицу. О чем только думал этот верный пес Орхан-бея? Неужели о том, что Никифор и впрямь посредством Шайтан-бея будет искать милости османского владыки? Наивно, ох, наивно. Что там крепкий, но малый вождь дикого народа? Никифор сморит на мощный Запад, на его вершину, на папский престол, на руку, что должна благословить его на императорский трон в обмен на церковную унию.

Вот куда далеко заглянул сын простого торговца из нищего квартала Константинополя!

Разве тут остановишься перед расходами, даже если они умопомрачительны.

О, сколько золота, о, сколько трудов. И все это может оказаться напрасным оттого, что Никифор упустил маленькую деталь – старухой с запиской он вынудил молодого каталонца забыть о долге и покинуть пост…

И что теперь? Что?

И пока Никифор находился в некотором замешательстве, василевс поднял свою властную руку. После этого должно последовать слово. Слово, отменить которое так же сложно, как и волю Господа.

«О, Господи! Сколько же я потратил на это сил и… золота! И почему же я об этом не подумал заранее? Оставленный пост… Оставленный пост…» – с горечью метался в мыслях Никифор и закрыл глаза, будто сейчас по его голове будет нанесен жесточайший удар.

* * *

– Стены города Константинополя священны! Священна и служба тех, кто оберегает их. Покидающий священные стены не только нарушает свой воинский долг, он оскверняет… Что это? Что? Кто это?

Грациозно поднявший руку в стиле древних правителей гордого Рима василевс Иоанн Кантакузин был вынужден прервать свои справедливые слова, едва заметив, что плотно стоящая толпа в немом изумлении, а скорее восхищении стала образовывать проход. Будто раскаленный нож лег на головку сыра, будто железный лемех распластал жирную землю, будто жезл Моисея раздвинул воды. От низких дверей правой стороны башни Золотых ворот до расступившегося первого ряда народа у колесницы василевса образовался проход, по которому, приложив молитвенно руки к груди, шагала девушка непривычной красоты.

Прошли времена классического женского греческого носа, ушла навсегда пропорциональность черт лица, уже нельзя было с первого взгляда уверенно сказать – эта женщина дочь Эллады. Гигантский котел вечной войны переплавил на греческой земле множество враждебных армий и народов – славяне, варяги, болгары, венгры, арабы, турки… Но остались их чада – дети насилия или вынужденного сожительства. Дети тех детей уже имели другой цвет кожи, изгиб губ, цвет глаз и волос. Через столетия от продолжающегося смешения крови народов появился совсем другой тип женщины, разительно отличающийся от академических статуй древних времен. Это были женщины солнечного юга – гибкие и выносливые, как трава степей, быстрые и пронырливые, как ветер, жаждущие свободы и простора, как птицы, жаждущие удовольствий и дорогих подарков, как засеянные нивы дождя.

В Византии эти женщины смогли добиться едва ли не равных прав с мужчинами. Они распоряжались хозяйством, наследовали имущество, их дела рассматривали суды. Они никогда бы не согласились вернуться в классическую красоту дочерей древней Эллады с их домами-тюрьмами и мужьями деспотами, не позволяющими своим женам самостоятельно выйти за ворота их жилища. Они сами стали деспотами своих мужей, изгибая пухлые губы, стреляя маслинами глаз из-под черных изгибов бровей, мелко вздрагивая грудью и призывно шевеля бедрами. В совместной борьбе за себя и все, что рядом с ними, византийки стали очень похожи друг на друга. И не меняющиеся пристрастия ко всем этим подаркам мужчин – шелковым столам[232]232
  Нижняя рубашка.


[Закрыть], к плащам с таблионами из парчи, жемчужным оплечьям, венцам, митрам, тиарам и прочему – не могли скрыть схожесть лиц и фигур. Низкорослые, с широкими бедрами, с большой грудью они имели смуглую кожу, черные, рано седеющие волосы (от чего приходилось их осветлять бычьей мочой), сочные губы и миндалевидный разрез глаз.

По крайней мере, таковыми были почти все те, кто относился к простолюдинкам Константинополя. Те же из византиек, кто проводил свои годы в тиши и в прохладе садов дворцов были совсем другими, во многом сохранившими чистоту крови, и резко отличающиеся от уличных торговок собой и тем, на какое ремесло способны их мужья, как благородные лошади от степных полудиких лошадок. Но их практически невозможно было встретить на улицах, площадях и в тавернах города. Они восседали на балконах своих дворцов или следовали по улицам на крытых ношах. На них показывали пальцами, обсуждали и смертельно завидовали те, в крови которых смешался Запад и Восток. Они поражали белизной кожи, строгой красотой лица, грациозностью движений и неподвижностью головы.

Была ли таковой приближающаяся к василевсу девушка? Да, и даже более.

Ее высокому росту, стройности тела и необычной даже для благородных византиек чистой и белой северной коже могли позавидовать даже самые благородные из благородных. А то, что с ее лица можно было писать образ Богоматери, и говорить не приходилось. Достаточно было только взглянуть в ее огромные зеленые глаза, на тонкий нос, узкий подбородок и скромный разрез губ. Одетая в дорогие византийские одежды эта девушка резко отличалась от множества присутствующих здесь у Золотых ворот. А еще с первого взгляда можно было понять, что она чужеземка и этого не могли скрыть никакие местные шелковыми одеяниями.

– Кто ты, дитя? – опустил свою строгую руку василевс, едва девушка приблизилась к его колеснице.

Но вместо ответа девушка пала на колени и тихо промолвила:

– Простите нас, король.

– Кто? – не понял Иоанн Кантакузин.

В голове Никифора тут же захлопнулась непослушная книга и тут же открылась нужной страницей.

«О, Господи, за что такое суровое испытание!» – едва не застонал парадинаст империи и улыбнулся, счастливый от того, что у него все мигом наладилось в голове.

– Мой счастливый василевс! Я должен кое-что пояснить. Это важно и… забавно, – приподняв кончики губ еще выше, Никифор вплотную подошел к колеснице и даже позволил себе приманить внимание Иоанна Кантакузина движениями ладоний.

Заинтригованный василевс чуть склонился над своим верным слугой Никифором.

– Не хотелось бы начинать с неприятного… Но это начало. Вы помните Джованни Санудо?

– Этого мерзавца и наглеца? – изумленно поднял брови василевс.

– Да того самого, что принес некоторые… Неприятности нашей державности.

– Этот герцог, в компании госпитальеров[233]233
  Рыцари ордена Госпитальеров в повествуемое время владели островом Родос, отвоеванного ими у Византийской империи.


[Закрыть] захватил наш остров Лесбос… Это всего лишь неприятность? И мне пришлось лично его выбрасывать оттуда.

– Это было так давно… По молодости лет этот горячий Джованни был на многое глупое способен. Но потом… Но потом он стал на службу Господу. Говорят, Господь ему все простил за те ратные подвиги, что сотворил он будучи братом-гостем Тевтонского ордена. И не только ратные… Многие очень знатные дамы… Гм-м-м… Как это сказать… Как это правильно выразить…

– Что ты хочешь сказать, Никифор? Неужели то, что эта прекрасная девушка плод этих самых твоих гм-м-м…

– Она воспитывалась в северных землях, во дворце короля. Поэтому все повелители для нее короли. Что еще сказать?.. Что знаю, то и скажу. Этот мерзавец герцог Джованни Сануда, в последнее время оказавший империи множество услуг и даже предоставивший в наше распоряжение двух знатных и великих мастеров строительства крепостей и военных механизмов из Венеции, направился в эту самую Венецию не только за этими нужными для войны мастерами, но и за… (Никифор скосил глаза на девушку). Вот только в пути на герцога и его людей напали разбойники. Раненый Джованни на миг потерял из виду эту особу. Но ее спас славный молодой рыцарь из каталонцев. Тех, кто сидят на землях Аттики. При этом он сам был опасно ранен, но девушка выходила его. Они полюбили друг друга…

Для большей правдивости Никифор склонил лицо и даже чуть порозовел на щеках над жиденькой бородкой.

– А это может быть интересно для моей Ирины, – смягчился василевс.

– Долг! – вдруг громко и четко произнес Никифор. – Долг христианина и рыцаря позвал молодого воина на стены Константинополя…

– Долг христианина и рыцаря, – кивнул головой Иоанн Кантакузин.

– А любовь… Что поделаешь, когда сердце… А душа… Едва молодой рыцарь узнал, что его любимая схвачена по пути к нему, в Константинополь, разбойниками, а те разбойники содержат свою пленницу в нескольких кварталах от его места службы, то…

– Довольно. Ты как всегда приятно осведомлен, – остановил своего парадинаста Иоанн Кантакузин и тут же обратился к девушке: – Встань, красавица. Я думаю, что услышу еще много любопытных подробностей. Интересно их будет послушать и нашей василисе, и многим при дворе и не только… Скажи мне сейчас – эти разбойники… Были ли они грубы с тобой?

– Нет, ваше величество, ведь им было все известно обо мне. Но этот Даут… Это страшный человек… Он усыпил тех монахов, а затем… Затем он перерезал им горло. Это было так страшно. Так ужасно… А потом он привез меня сюда. Мне дали хорошие одежды и хорошо кормили. Но я узнала, что нахожусь в Константинополе, и что здесь мой… рыцарь Роман Мунтанери. Мне не позволяли с ним увидеться и даже подать какую-либо весточку. Мое сердце страдало. Я молилась вдень и вночи… И он пришел! Пришел за мной. А еще он просил не выходить из башни, ни при каких условиях. Но… Как я могу?.. Ведь это он из-за меня… Из-за наших чувств. Не наказывайте его, ваше величество. Пощадите. На коленях прошу…

И девушка опустилась на колени и тихо заплакала. К ней тут же рванулся Рамон Мунтанери, но его удержали те из стражи василевса, что уже успели окружить рыцарей в ожидании воли автократора.

– Да кто-нибудь… Да поднимите же ее! – с чувством в голосе велел василевс.

Первым у девушки оказался Никифор. Он же ее и подвел к колеснице Иоанна Кантакузина.

– Пощадите! – тихо промолвила красавица.

И тут же после тайного сигнала Никифора верному Семенису, что стоял в первом ряду, над головами собравшихся, вначале тихо, но громче и с нарастанием прокатилось: «Прости их, наш справедливый василевс!» И когда возглас стал оглушительным настолько, что на него сбежались даже торговцы и покупатели с Воловьего форума, Иоанн Кантакузин поднял обе руки:

– Да будет воля на то Господа и моего справедливого и верного народа!

В общем шуме радости и одобрения вначале единично, а потом настойчивее прозвучало: «Венчать молодых! Венчать!»

– Что они желают? – подозвал ближе Никифора василевс.

Парадинаст пожал плечами и улыбнулся:

– Как и всегда: хлеба и зрелищ.

– Подведите его! – велел автократор, указав на молодого рыцаря. Когда стража подвела Рамона Мунтанери, василевс спросил: – Достойна ли тебя и мила ли сердцу эта девушка?

Рамон Мунтанери взглянул на залитое слезами лицо своей милой Греты и протянул ей руку.

– Да, ваше величество. Назвать ее своей женой – мечта уже многих месяцев. Но эта девушка… Я уже говорил с ней об этом. А она… А она…

– Как же?.. Как? Моя мама… Мой…

Она едва не произнесла «Гудо», но василевс перебил ее.

– Герцог Джованни Санудо не откажет самому василевсу в малой просьбе.

– Джованни Санудо! – ахнула девушка. – С ним моя мама. Значит, я скоро увижу свою маму.

Расслышав только «Джованни Сануда» и увидев, как румянец радости вспыхнул на ее частично прикрытых накидках щеках, Иоанн Кантакузин искренне рассмеялся:

– Ах, негодник Джованни. Ладно. Быть венчанию. И скорому! Сам буду присутствовать. С василисой Ириной и двором! Быть большому угощению моему любимому народу от казны!

И пока народ славил мудрость, справедливость и щедрость василевса, сам автократор наклонился над Никифором:

– Осталось только притащить на венчание этого мерзавца Джованни Санудо.

– Его галера уже с обеда бросила якорь в гавани Юлиана[234]234
  Гавань располагалась вблизи Большого императорского дворца в Константинополе.


[Закрыть], – тут же ответил все знающий парадинаст империи.

* * *

Толпа константинопольцев густыми рядами скапливалась возле узкого входа в ворота Керкопортовой башни. Только что охочие до всяких зрелищ горожане умилялись давно не проводимой игрой петрополемос. Горячих голов, готовых принять участие в этой опасной игре, в Константинополе почти не осталось, как не осталось и воинского духа, готового показать свою удаль за овацию и дубовые венки. Для того чтобы вывести множество толкающихся уже с утренней зари у дворца-цитадели Влахерны зевак и мешающих готовить свадебные столы у его стен, Никифор пригласил за призовые две бочки вина и сотню золотых всех желающих поучаствовать в любимейшем народном состязании.

Сразу же набралось до сотни добровольцев. Так уж случилось, что половина из них были моряками и с ними связанные, вторая половина объединилась вокруг пастухов, прибывших с вечера в столицу на знатную свадьбу, устроенную по милости и от щедрости самого василевса. Два отряда и почти все зеваки, не теряя времени, отправились за стены города к узкой части Ликоса. Эта тихая река, несущая свои воды с горных возвышенностей, доходила до половины Константинополя и укрытая затем за старыми стенами Константина в подземное русло, оканчивала свой путь в гавани Феодосия мусором и нечистотами. Но здесь перед новыми стенами столицы ее воды дышали свежестью и прохладой.

По крайней мере, до тех пор, пока оба отряда добровольцев не стали по противоположным берегам реки и не принялись за ту игру, что более напоминала военную стычку. Вооруженные множеством камней, а также свинцовыми шарами, которые можно бросать из пращи, участники игры по команде стали швырять друг в друга опасные предметы, точное попадание которых гарантировало радостные крики и аплодисменты зрителей. Мене чем за час отряд моряков был вынужден отступить от кромки воды. Более точные в бросках камней и в метании пращи пастухи успели поразить более двух третей из проигравших, пятерых из которых унесли с игрового поля добровольцы-депутаты из зрителей[235]235
  В византийской армии депутаты – это воины, которые должны были следовать за боевым порядком и эвакуировать раненых с поля боя.


[Закрыть].

Омыв свои раны и окрасив воды Ликоса в пятна крови, и победители, и побежденные отправились вновь к стенам цитадели Влахерны, во дворцовой части которой уже расположился прибывший василевс со своей василисой Ириной и большей частью придворных. Но в узких воротах Керкопортовой башни они смешались с множеством зрителей, уже спешащих на новое до сих пор невиданное зрелище устроенное рыцарями Запада.

Передавая из уст в уста незнакомое название «Бугурт»[236]236
  Старо-французское – bouhourt или buhurt «бить».


[Закрыть], множество изодранных в давке в воротах, тех, кто был за стенами, разочарованно вздохнули – лучшие места, с которых был отлично виден рыцарский турнир, уже были заняты другими зеваками, подтянувшихся из городских кварталов раньше, а сама схватка двух групп рыцарей уже подходила к концу.

Еще два рыцаря-каталонца сдерживали затупленным для этого группового поединка мечами и топорами троих франкских и германских рыцарей, но по их усталым взмахам оружия и низко опущенным щитам можно было судить о том, что их силы на исходе.

Ловкие и хорошо знающие свое дело оруженосцы продолжали выводить и выносить тех из своих хозяев, кто был сбит с ног и получил травмы ранее. Опоздавшим зрителям только оставалось догадываться, каким зрелищным был этот поединок не знающих пощады и слова «Сдаюсь» рыцарей из Испании и противостоящих им рыцарей из других королевств Европы.

Могучие, смелые, умелые, великие рыцари! Но имеющие более легкое защитное облачение каталонцы были заранее обречены на поражение, так как в «Бугурте» нельзя было применять «грязных» приемов и добивать противника ударом кинжала через щели доспехов.

Сидящий за маленьким столом, покрытым дорогущей парчой Рамон Мунтанери плотно сжал губы. Еще в начале рыцарской схватки ударом секиры по шлему его друг Райнольд был выбит из рядов каталонцев. В двойне неприятно это было и оттого, что сильный и точный удар нанес французский рыцарь Арни де Пелак. А когда от мощного удара щитом повалился на песок устроенной арены могучий Дон Альвар де Руна, молодой рыцарь едва не пожалел, что он сегодня жених и не может принять участие в «Бугурте», проводимом в честь его свадьбы.

Его и милой Греты.

Вот она сидит за своим свадебным столом, покрытым такой же дорогой тканью, всего в пяти шагах от Рамона Мунтанери. Целых пять шагов! И что за странный обычай у этих византийцев! А как хочется быть рядом и вложить ее руку в свою, горящую огнем счастья и радости! Но велено соблюдать обычаи. Велено теми, кто устроил пышную свадьбу, не потребовав у небогатого молодого рыцаря ни единой серебряной монетки.

Как ни прекрасно это событие, как ни приятно и ни радостно, но Рамон Мунтанери никогда бы не решился на столь щедрое угощение и пышность всего того, что было устроено у стен Влахерны. И от этого молодой рыцарь чувствовал какую-то неловкость.

Ну, не может он позволить себе дорогие и огромные ковры, покрывающие специально возведенные деревянные подмостки для благородных гостей! И, наверное, не стал бы тратить огромные деньги на бесчисленные живые гирлянды из цветов и листьев дуба, флаги, полотнища, огромные, горящие в день, факела. А что сказать о длиннющих столах для благородных и далее вдоль улиц для черни? Столах, уставленных не только хлебом, пивом и дешевым вином. Еще с ночи горят костры, а в их пламя стекают соки сотен овец, коз и свиней.

А еще множество акробатов, фигляров, фокусников, дрессировщиков животных и борцов, что тут же приступили к развлечению толпы, едва рыцари под шум восхищенной толпы удалились в свои палатки. А над всем этим действом канатоходцы пошли по натянутым на значительной высоте своим канатным дорожкам, размахивая факелами. И народ уже не знал, куда направить свои глаза – то ли на этих смельчаков, то ли на ловкачей, что бросали в воздух и ловили стеклянные хрупкие шары, а также вращали сосуды с водой, не проливая из них ни капли. А тут еще появился дрессированный медведь, изображая неудачника, выпивоху и простеца. Ему мешала ученая собачка, вытаскивающая по команде хозяина из рядов зрителей то «скупца», то «расточителя», то «рогоносца», а то и настоящего воришку.