Текст книги "Месть палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 33 страниц)
Время, жесткой рукой нетерпения, казалось, физически сдавливало его горло. А внутри, где-то под сердцем, образовался камешек, что вскоре грозился вырасти с булыжник. Глянув на свою начавшуюся трястись руку, Гудо не выдержал и опять начал мерить комнату широкими шагами.
Три на четыре шага свободного пространства его временного жилища не изменились с тех пор, когда трое молчаливых монахов ввели Гудо, скрыв в монашеских одеждах, в этот ничем не примечательный домик на дальней окраине Константинополя. И все эти пять дней Гудо задает своим сопровождающим (как не желательно верить, что они же и стража) один и тот же вопрос: «Когда я увижу Грету?». И все эти пять дней сопровождающий монах по имени Иллиадор, единственный который, кажется, умеет говорить, отвечает: «Когда Господу будет угодно». А в протяжении пяти мучительных ночей Гудо сам себе задает вопрос: «На кого надеешься?» И отвечает на него опять же вопросом: «Чего ты ждешь, Гудо?»
Нет, это становится вовсе невыносимо. Гудо уже и забыл что такое нетерпение. Забыл это неприятное чувство, рождаемое ожиданием. Он десять лет провел в состоянии данного дня и в состоянии данной ночи, а чаще всего в состоянии данного мгновения, когда думаешь только о нем, и ни как не ожидаешь того, что будет завтра и в будущем. И вообще за время мучений-учений в подземелье Правды, забыл, как растягивает тело и душу и не дает усидеть на одном месте присущее человеку чувство острого ожидания.
Только сейчас Гудо понял, что бесконечное терпение, эта броня, надежно выкованная Гальчини, была надежной защитой только в тех условиях, что были созданы великим мэтром. Но стоило шагнуть в мир людей, стоило увидеть его глазами разума, почувствовать сердцем и броня истончалась и давала трещины, первая из которых случилась в тот день, когда он услышал и увидел своих Аделу и Грету. И этот день незабываем. Казалось день случайности, когда неведомая сила направила бессознательного Гудо на лесную дорогу, к доброму купцу Арнульфу, а от него к дому дорогих его сердцу девочек.
Терпение было необходимым условием для учения и познания, поэтому мэтр Гальчини изуверскими испытаниями, а то и пытками, прежде всего, выковал в своем ученике это чувство, параллельно уничтожая и стирая другие. Познание великого учения через боль и безграничное терпение. Этот же путь и у отшельников – познание истины божественного, терпя голод, жажду, одиночество и козни дьявола.
Познавшие истину божественную становятся святыми, познавшие даже величайшее, но человеческое учение остаются людьми.
Гудо, не смотря на нечеловеческие усилия учителя, остался человеком. Да и пусть перевернется в своем котле в аду мэтр Гальчини от этой мысли, что сейчас пришла в голову Гудо – нетерпение терзает его от того, что, не смотря на пережитое и ужасное, он все же просто человек, которому так хочется, чтобы рядом с ним были его любимые и дорогие.
Но прошло уже пять дней и пять ночей, а милой Греты рядом с ним так и нет. А есть все нарастающее беспокойство, грозящее вылиться в гнев, способный произвести необдуманные действия. А это плохо. Нужно терпение и еще раз терпение. Но его нет. Его уже совсем нет.
Но, слава Господу, что-то все же происходит.
Гудо весь превратился в слух. Так и есть, в соседнюю с его комнатой, где обитали трое монахов, кто-то зашел. Гудо ясно слышит шепот, но, не смотря на все внутренние усилия организма, не может разобрать и слова. При этом у него есть еще множество всякого полезного. Вот, например, ноги. Гудо встал с ложа и тихо, как кот на охоте, приблизился к двери. Вот – правая рука. Она тихонько приоткрыла дверь. Вот – глаза. Они видят, как трое монахов почтительно выстроились перед вошедшим, и, наклонив головы, внимательно его слушают. А вот и уши Гудо, которые… Все равно ничего не слышат. Зато…
Зато глаза Гудо увидели у ног вошедшего монаха в большой для его маленького роста рясе и большом клобуке до боли знакомый мешок. Это его мешок, в котором хранилось многое нужное и важное, в том числе и ставшая знаменитой синяя одежда. А еще синий плащ, сшитый для того, чтобы уберечь его девочку в первые мгновения столкновения с османами.
Плащ его девочки… Его милой Греты!
Гудо с силой толкнул дверь. От этого шума и от ужасного лица, еще более ужасного оттого, что на нем стало выражаться то внутреннее, что пытался удержать в себе Гудо, монахи отступили к стене и прижались к ней. Оценивая ситуацию, маленький монах потянулся к мешку, но он уже был в руках стремительно рванувшегося его владельца. Недолго осмотрев свои вещи, Гудо обратился к вновь прибывшему монаху:
– Я уже много дней спрашиваю, когда я увижу Грету?..
Маленький монах попытался улыбнуться, но его улыбка осталось не заметной на его невыразительном лице:
– Когда Господу будет…
Не ожидая окончания опротивевшего ему ответа, Гудо, сверкнув гневом в расширенных глазах, схватил маленького монах за горло.
– Ты скажешь мне верный ответ. Клянусь в этом. Ведь сейчас с тобой говорит палач из подземелья Правды, где правду говорили даже камни.
Тут же сильный удар в голову опрокинул палача из далекого прошлого на глиняный пол комнаты. Гудо медленно встал на колени и медленно поднял голову. У стены в невозмутимых позах стояли трое сопровождающих монахов, а уже у двери с мешком, готовился на выход их маленький собрат. Но едва он коснулся ручки двери, пружина в теле Гудо выпрямилась и перенесла его к тому, кто должен был сказать правду.
Хорошо, что умелый воин Гудо, несмотря на то, что гнев туманил его мозг, вовремя обхватил за пояс и повернул маленького монаха к его собратьям. Это помогло бывшему наемнику защититься телом святого отца от множества ударов, многие из которых сам Гудо узнал недавно.
Едва нападавшие, осознав по воплям своего собрата, что их удары пришлись не на того, отошли на несколько шагов, Гудо отбросил воющего избитого святого отца к стене:
– Удары древних мастеров… Панкратион! Вы из тех пастухов, что разлучили меня с моей дорогой Гретой?
– Вернись в свою комнату! – с угрозой сказал единственно говорящий из теперь уже стражи, Иллиадор.
– А если не вернусь? – усмехнулся Гудо.
Но эта улыбка не произвела должного воздействия, что ранее заставляло каждого отвернуть лицо.
«Серьезные бойцы», – подумал Гудо и нахмурил брови.
Но и это никак не устрашило «серьезных бойцов».
– Вернись! – повторил Иллиадор и с видимым удовольствием сжал свои огромные кулаки.
Уже пленник Гудо отрицательно кивнул головой. Тут же Иллиадор по всем правилам великого панкратиона, выставив голову вперед, направил ее в живот не послушного узника.
«Пришло время вспомнить твои уроки, дорогой друг Никос».
Вместе с мыслью о добром человеке, Гудо повернул свой корпус, как учил Никос, и нанес сильнейший удар локтем в движущеюся спину обманутого встречным приемом Иллиадора. Тот никак не ожидал, что вместо живота противника встретит головой деревянную дверь, да еще сокрушительный удар по позвоночнику.
Глядя на неподвижного брата Иллиадора, один из двух оставшихся на ногах монахов с трудом расклеил свои губы:
– Кто же открыл тебе секреты древней борьбы? Ладно, не важно. Мы будем более осмотрительны.
И тут же оба монаха, размахивая руками, как крыльями мельницы, устремились к своему узнику. Получив несколько болезненный ударов, в основном от ног, что так неожиданно появлялись из-под ряс нападавших, Гудо отступил к столу и выпрыгнул на него. Но это не остановило длинных и крепких ног мастеров панкратиона. Подсеченный ударом по обеим лодыжкам, узник монахов тяжело рухнул на крепкий стол. Тут же пара сильных рук схватила его за горло, а вторая стала наносить удары по корпусу опрокинутого противника.
Какого же было изумление того их монахов, что наносил удары в корпус, когда избиваемый им человек легко поднялся и, повернувшись к ним лицом, сказал:
– А теперь я.
Монах глянул в сторону и увидел, как его брат по вере стоит на коленях и держит руки на уровне глаз. Сквозь пальцы рук из глаз и далее по лицу этого монаха сочилась кровь. Большего он не увидел, так как огромный кулак Гудо раздавил его нос в сильном ударе.
Быстро отдышавшись, Гудо поднял маленького монаха, и положил его на стол:
– Я не всегда, но слишком часто выполняю свои обещания. Может ты не знаешь…
– Я знаю все о тебе, – тихо и очень невыразительно сказал маленький монах.
Гудо взглянул в лицо этого тщедушного телом неприметного человечка и строго спросил:
– Кто ты и что пришел сказать?
– Я отец Иеремий. Я все скажу, и не от того что ты мастер пыточного ремесла… Великий мастер! А оттого, что я и наш прот, отец Александр, искренне желают тебе помочь.
– Откуда ты знаешь, что я великий мастер?
– Я знаю не только это. Вот уже два года, как по поручению отца Александра, я пребываю в пределах Константинополя и внимательно слежу за всем, что может интересовать святогорских старцев и особенно отца Александра.
– Почему особенно отца Александра? – вскинул брови Гудо.
– Он наш прот. Прот земли афонской. Главный среди святогорских старцев.
– Главный! – воскликнул великий мастер пыток и почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. – Я уже знавал человека, что лез в мою душу в мрачных подвалах, очень похожих на ваш Афонский колодец-темницу. Что отец Александр? Он таков же? Кто он, отец Александр, которому я рассказал многое, как на исповеди? А по сути – на исповеди. Не от него ли твои знания обо мне? Человек он или… второй Гальчини?
– Нет! Нет! – поспешил заверить отец Иеремия. – Тайна исповеди священна. И никто, даже прот земли афонской, не смеет ее нарушить, даже при гибельных условиях для святого Афона. А знания мои оттого, что я многое проведал и со многими говорил здесь, в Константинополе. Еще я читал письма и переписку папских легатов со своим дьяволом-папой. А еще переписка бальи[150]150
Посланник Венеции в Константинополе.
[Закрыть] с венецианским дожем… И многое другое.
– Пронырливые вы, святые отцы, – зло процедил сквозь зубы Гудо. – От вас не спрячешь тайны ни в бумагах, ни в душе. А я так проникся доверием к отцу Александру… Но это потом. Скажи мне сейчас, где моя Грета? И не испытывай на себе мое искусство палача.
Лицо отца Иеремия покрыли мелкие капли пота. Но после короткого раздумья он ответил:
– Случилось печальное, – посмотрев, как побледнело лицо палача, святой отец тут же замахал руками. – Нет! Нет! Ты не то подумал… Я и сам не знаю… Я знаю, что…
– Говори! – схватил маленькие ручки Гудо и сильно сжал их своими огромными лапищами.
– О-о-о-й! – вскрикнул отец Иеремий. – Все скажу. Все! Этот… Даут! Да, Даут! Он бежал из той хижины, где он находился. Он и девушку с собой потащил. Мы не знаем, где они.
– Я знаю, – уверенно произнес Гудо.
– Вот как?! – изумился святой отец. – И где же?
– В Константинополе. Он не вернется к своему повелителю без меня. Он знает, что мне нужно в Константинополе, и на собственную погибель решил меня не отпускать. Для этого ему и нужна Грета. Если он что-то сделает с моей милой Гретой, его ждет семь смертей, и каждая ужаснее предыдущей.
– Но прежде, его смерти желает отец Александр! – не сдержался святой отец, и тут же от отчаяния, что выдал важное, закрыл глаза.
– И от чего так? – нахмурился Гудо, поворачивая руки святого отца в суставах.
Не в силах выдержать боль отец Иеремий выкрикнул:
– Он при побеге убил инока Иоанна, брата нашего прота…
* * *
– Ты помнишь, что я тебе говорил?
– Не многое из того, что мне было приятно и полезно.
– Я говорил, что хотя и не всегда, но очень часто выполняю свои обещания.
Маленький монах тяжело вздохнул и посмотрел на тонкую веревку на своем запястье.
– Так вот, – продолжил Гудо. – Я тебя сейчас отвяжу от своей руки, но если ты отойдешь от меня более чем на три шага, я сломаю тебе ногу. Это легко.
– Верю, – кивнул головой отец Иеремий, и украдкой огляделся.
Несмотря на печальные времена, близость врагов, и неуверенность в завтрашнем дне, Константинополь все еще был весьма оживленным городом. Вернее первая половина дня, когда по привычке, выработанной за множество веков, коренные горожане шли на центральные улицы, площади и конечно на Акрополь и Форумы, за новостями, пищей и различными товарами.
Еще час-два и улицы станут пустеть. Тогда уже будет невозможно призвать на помощь, обратившись к сострадательным христианам. А главное, невозможно будет затеряться среди людей от этого проклятого палача. Еще оставалась надежда на городскую стражу, но… Но как объяснить ей не во вред святому делу и отцу Александру, что этот страшила в одеждах простолюдина должен избавить отца Иеремия от проклятой веревки и от самого своего присутствия. Причем (О, горе!), этот ужасный палач должен следовать за святым отцом, как щенок, и выполнять все его указания. Одно исключало другое – и освободиться, и не упускать из вида «господина в синих одеждах», как однажды назвал его прот земли афонской.
Но, слава Господу, веревка уже снята с руки отца Иеримия. Зато дано обещание – сломать ногу. Ох, и трудную службу назначил прот земли афонской. Как быть? Как извернуться? Ну, ничего… Что-нибудь придумает опытный во многом отец Иеремий. Не зря именно ему отец Александр доверил такой трудный промысел, как надзор за святым городом Константином и за его сверх непростыми обитателями.
– Иди сюда! – строго велел «господин в синих одеждах».
Здесь, у кучи строительного песка, палач вручил в маленькую ручку святого отца прутик и разровнял песок.
– Начертай здесь.
– Что? – вздохнул отец Иеремий.
– Ты сказал, что хорошо знаешь этот город.
– А ты… Да, ты поймешь. Я знаю, ты поймешь, – опять вздохнул святой отец.
В давние времена, сам святой василевс Константин острием копья начертал на земле, каким должна быть столица его империи. Через множество веков святой отец прутиком стал повторять то, что из мысли великого человека уже много веков выросло в камне, мраморе и в великолепии.
– Константинополь стоит, как и вечный Рим, на семи холмах. Правда, при Константине стены обводили только пять холмов, но уже при василевсе Феодосии стены передвинули на запад, и получился второй Рим на священных семи холмах. Вот этот треугольник – мыс между Мраморным морем и заливом Золотой Рог. На кончике треугольника огромный дворец василевса. Севернее – первый холм и Акрополис. Возле дворца Ипподром…
Отец Иеремий водил прутиком по песку и мельком бросал взгляды на своего мучителя. Страшное лицо, звериное… Но глаза умные, взгляд сосредоточенный. Без сомнения этот палач все запомнит до малейшей мелочи, что будет отцу Иеремию угодно начертать.
– …А это – главная улица Константинополя Меса[151]151
Виз. Средняя.
[Закрыть]. Она тянется с запада на восток. От Золотых ворот через форум Аркадия, Воловий форум, форум Феодосия, он же Бычий, и Константина до площади Августеон. Эти форумы устроены для торговли. Здесь самые богатые лавки с дорогими тканями, одеждой, драгоценностями и благовониями. На других площадях торгуют скотом, мясом, рыбой, зерном, хлебом, вином, сухими фруктами и овощами, мылом, воском. Здесь, от Бычего форума, от триумфальной арки Феодосия, Меса расходится в две стороны – главная часть идет на запад к Золотым воротам, а вторая – на северо-запад к Андрианопольским воротам. Хочу отметить круглый мраморный форум Константина. Рядом с ним большой рынок булочников, где можно сытно и недорого поесть. А здесь переулок «Долина слез». Там продают рабов и там самые последние новости из дальних стран…
– А теперь покажи мне, где находится мясной рынок?
– Мясной? А это на площади Стратигии. Вот здесь.
– А где располагается дворец этого… Главного… Бюргермейстера… Никифора!
– А-а-а! Эпарха Никифора. Вот здесь, у площади Августеон. Но сейчас он, скорее всего, во дворце василевса в Пигах[152]152
Виз. «Источник» – район Константинополя вблизи стены Феодосия в западной части города. Название получил от вытекавших в этом месте нескольких целебных родников. Здесь находился один из дворцов византийских василевсов.
[Закрыть].
– Хорошо. Черти и ничего не упускай. Если что…
– Знаю. Знаю! Ты сломаешь мне ногу.
– Нет. За это я сломаю тебе руку.
Отец Иеремий очень тяжко вздохнул и продолжал еще в течение часа.
– Хорошо, – наконец успокоился проклятый палач и надолго погрузился в задумчивость.
Отец Иеремий, теперь с угодливостью во взгляде, в который раз осмотрел ужасное обличие своего мучителя, его простые одежды, состоящие из огромной шерстяной туники коричневого цвета, подпоясанной зеленным полотняным поясом, широких, на восточный манер, штанах, прикрывающих кожаные сандалии, и в немыслимо большой головной накидке, укрывающей его безобразно огромную голову и до половины лицо. Все это он купил за отобранные у отца Иеремия деньги, не торгуясь, за целых двадцать василиконов[153]153
Серебряная монета времен византийских императоров Палеологов.
[Закрыть]!
Нет, не то что святому отцу было очень жаль потраченного серебра (хотя и это имело место), но все же это деньги церкви и для церковных нужд. Хотя бы для того, чтобы купить лепешку и соленую рыбешку. Должно еще остаться на большой кувшин имбирного пива. Но разве что скажешь этому «господину в синих одеждах»? Только и знает, что ломать руки и ноги…
– Еще укажи мне где, находится еврейский квартал? – неожиданно велел палач.
Отец Иеремий удивленно вскинул брови, но не посмел ослушаться.
– Здесь, возле устья Золотого рога. Этот квартал славится драгоценными камнями и…
– Хорошо, – нетерпеливо перебил «господин в синих одеждах». – А теперь я хочу знать… Ты сам говорил, что многое успел проведать и многое узнать. Ведь так?
Святой отец втянул голову в плечи:
– Я не Господь Бог.
– Я не спрашиваю у тебя что-то философского. Например, что было раньше яйцо или курица. Я тебя спрашиваю, где сейчас может находиться проклятый Даут?
Отец Иеремий уже привычно вздохнул:
– Если бы я знал… Тогда бы я вошел в большое почтение у самого прота земли афонской. Легче мне ответить на твой «философский вопрос».
– Вот как? – изумился Гудо.
– Согласно Книге Бытия, на пятый день Бог создал птиц. А затем дал им приказание размножаться. Следовательно, курица появилась раньше яйца[154]154
Книга Бытия 1:20–22.
[Закрыть].
– Интересно, знал ли об этом проклятый Гальчини? Знал, если и тебе это известно… Вот только… Зачем он меня так мучил этим простым, а вовсе не «философским» вопросом? – вздохнул Гудо. – Куда ты так внимательно смотришь, святой отец?
Отец Иеремий повернул голову и печально посмотрел в лицо своего стража:
– Смотрю я, сын мой, с грустью вон на то прекрасное здание.
– И что в том здании? – значительно после утреннего побоища оживился Гудо.
– Здание то примечательное, – опять взялся за свои вздохи отец Иеремий. – Константин Великий… Тогда он еще не был святым… Здесь, на верху холма, в так называемой Зевгме, велел построить это весьма внушительное здание. Построил и поселил в нем грех телесный. Огромный зал разделил колоннами, а между ними натянул на кольцах занавеси. Вот в этих легких стенах грешники спускали свои деньги на плотские утехи. Справедливости ради скажу, что кроме этого публичного дома нигде больше в городе Константин не разрешил пользовать за деньги блудниц. Да еще статую бесовской Афродите установил перед этим домом. Статуя та была весьма знакома всем женщинам и девушкам Константинополя. Сюда мужья и отцы приводили тех, чья чистота подвергалась сомнению. Говорят, та бесовская статуя и правда была магической. Стоило утратившей девственность до свадьбы, или неверной жене подойти к ее пьедесталу, как у них тут же поднимались края одежды, обнажая стыд, и их разум затмевался. В том безумстве блудницы срывали с себя одежды и бесстыдно выставляли напоказ то, чем грешили…
– Святой отец…
– Что сын мой?
– Могу предположить, что у того пьедестала были проделаны отверстия через которые горячий воздух и поднимал одежды глупышек. Да и дурман можно подавать с тем же воздухом. В те времена, да и сейчас, жрецы, священники и прочие служители богов часто устраивали такие веселые демонстрации своего ума. И себя повеселить, и людей позабавить, и деньги с одураченных урвать… Но я вижу, что бесовской статуи нет.
– Нет. Верно. Разбила ее сестра жены тогдашнего апокуропалата Юстина. Несли ее мимо на ношах в баню, а одежды с нее так и поднялись… Но не об этом я желал сказать. А хотел сказать, что мудрый василевс Феофил устроил в этом здании госпиталь для больных и увечных. Вот глядя на эти стены, я и подумал о своих братьях, которых ты так безжалостно искалечил в нашем тайном убежище. Оставил я их без помощи и утешения…
– А чем ты мог помочь, святой отец? – нахмурился Гудо. – Вдавленный нос не вытянешь. Глаз не вставишь. Да и тому, что первым на меня бросился, не поможешь. Будет он до конца дней ходит, опираясь на две палицы. Не Господь, ты, и не лекарь. Хотя… Утешить бы мог… Но согласись. Выгодней говорить правду. Особенно тому, кто познал ее в подземелье Правды. Ведь ты говорил, что знаешь все обо мне. Так зачем было испытывать меня на самом хрупком? На моей дорогой Грете… Никто и ничто не остановит меня в желании быть рядом с моими милыми девочками. За них я готов отдать и жизнь и даже душу свою!
– Душу? Дьявол ты! Истинный сын сатаны! – в глазах отца Иеремия вспыхнули недобрые огоньки, которых не потушили даже многие крестные знамения, что в изобилии святой отец наложил на себя.
* * *
– Ты – сын ослицы и осла! Последыш гиены! Есть ли в твоей голове хоть немного разума, а в руках силы? И кому я доверил важное? Кому? Я тебя назвал братом. Я тебе дал силу и богатство. С моей доброй руки ты строишь свой роскошный дом, когда весь Константинополь стонет от близости врагов и надвигающегося голода. И чем же ты меня отблагодарил? Мало того, что твои мясники не смогли взять под контроль портовые кварталы от гавани Феодосия до гавани Юлиана, теперь они постыдно бежали из кварталов Эксокиония и Ксеролофоса. А дальше что? Опять запрешься вместе со своими мясниками на площади Стратигии, и над тобой будет смеяться весь Константинополь. Да что над тобой. Город будет смеяться надо мной, над эпархом Никифором. Да я тебя…
Нет, Никифор не ударил своего друга юности, но самому Андронику показалось, что по его вспотевшему лицу прошлась маленькая ручка рассвирепевшего эпарха.
– …Я ночи не сплю… Я есть не могу… Все думаю и думаю, как сделать так, чтобы город был под твердой рукой. Как заставить ленивых и глупых горожан раскошелиться. Мне ли нужна власть и золото? Нет, нет и нет. Они нужны нашей обмякшей империи, чтобы встать на ноги и отбросить врага. А для этого нужно войско. Большое, умелое… Каталонцы, варяги, русичи, персы… Да кто угодно, кто умеет мастерски убивать и честно сражаться. А они стоят множества золота. И оно мне необходимо! Убирайся с моих глаз! И чтобы через два дня макеларии вернулись в покинутые кварталы и… – Никифор поднял маленькую руку, от которой огромный Андроник по-детски зажмурился. – Портовые кварталы должны платить уже на следующей неделе! А если нет… Сам знаешь. И не надейся, что будешь долго сидеть в спокойствии в подвалах Нумеров…
Боже, как стыдно! Как душа переворачивается, а сердце рвется от позора!
Весь путь от дворца эпарха к площади Стратигии Андроник плелся на глиняных ногах. Как так получилось, что бесстрашный и могучий глава корпорации макелариев, как школьник[155]155
От др. – греч. σχολή, σχολά – досуг, учебное занятие, школа.
[Закрыть], потеет перед тщедушным Никифором. Да будь он трижды по три эпархом, еще недавно такого не могло случиться. А теперь… Что случилось теперь? Что случилось с самим Андроником?
– Могу я сказать слово достопочтенному Андронику?
– А? Что? – встрепенулся глава корпорации макелариев.
– Могу ли я…
Кто это? Ах, да! Это архитектор[156]156
Греч. главный строитель.
[Закрыть] Аросий. Славный и дорогой Аросий. Его было так трудно уговорить взяться за начертание и строительство нового дома Андроника. А рядом кто? Илларион. Богатый вестиопрат[157]157
Торговец шелковыми и другими дорогими одеждами.
[Закрыть] в роскошном скарамангии[158]158
Вид одежды, кафтан с полами спереди.
[Закрыть]. А далее кто? Да кто угодно – от квартального комита до грязного мистия[159]159
Наемный работник.
[Закрыть].
Неужели Андроник дошел до площади Стратигии? И не заметил в тяжких мыслях. Вот он – знаменитый стол на пьедестале посреди мясной площади. А вокруг него сотни просителей, требователей и прочего люда. И каждый со своим вопросом. Ох, и тяжкое взвалил на себя глава корпорации макелариев! Сам ли взвалил или проклятый Никифор нагрузил? И то и другое. Сотни вопросов, сотни дел, а Андроник один, как и прежде. И нужны ему были эти соседние кварталы? Теперь и с ними нужно возиться. Вернее с их проблемами. Ибо теперь он снимает с этих кварталов дань, а значит, вместе с золотом берет на себя ответственность за все, что там случается.
Но не себе же берет. Никифору. Хотя… Кое-что удается и оставить у себя. Ведь когда мясник режет и продает свиное сало, он весь кусок отдает покупателю. Но… На пальцах все равно остается жир…
Сотни проблем, сотни дел… И это только на сегодня. Хорошо, что два квартала уже отпали… Стоп! О чем это, Андроник? Их отбили в сражениях. Он потерял людей. На него накричал и едва не ударил эпарх Никифор. А еще… Еще нужно вернуть кварталы и эти и те, что у гаваней.
О, Господи! Как кружится голова. Большая голова, в которой все равно не умещается все необходимое, для того, чтобы быть тайной рукой эпарха Константинополя, благодаря которой город должен склониться… И перед кем! Никифором! Чахлым и убогим Никифором из детства и юности Андроника.
– Мой добрый Андроник!
Ах, да! Архитектор. Это важно. Это самое важное на сегодня!
Андроник закрыл глаза и увидел свой будущий дом. Дом скорого будущего! На выкупленном участке, выходящим на саму Месу, работники снесли все. Теперь на этом голом месте поднимался красавец-дом из новомодного белого камня с колоннами и, главное, балконами, с которых можно будет лицезреть первых лиц государства во время их торжественного прохождения на различных торжествах.
Это будет трехэтажный дом с двускатной крышей, крытой железом со свинцовыми прокладками на стыках, спасающими от дождя. Окна полукруглые, чтобы украшать внешний облик дома. А на них железные ставни изумительной ковки от лучших кузнецов Константинополя.
На нижних этажах комнаты для хозяйственных нужд и слуг. А под их полами внушительные погреба для вина, пива, продуктов и всякой всячины. На верхних этажах мраморные полы, стены украшенные фресками. Мебель с инкрустациями. Кровати, покрытые дорогими тканями. А еще фонтан и маленький садик…
– Да, мой дорогой Аросий! – едва не воскликнул в ответ глава корпорации макелариев.
– Нужен следующий аванс. Материалы, люди…
– Да! – быстро согласился Андроник. – После дипнона[160]160
Визан. – вторая трапеза дня (обед).
[Закрыть] я пришлю человека с кошелем. И к тебе, мой дорогой Илларион пришлю… Кажется, уже доставили мой заказ?
Торговец дорогими тканями и одеждами широко улыбнулся и указал рукой на мальчика из глубин Африки, что чернее угля, в руках которого был большой мешок из беленого льна.
– Да, да, да! – закивал головой Андроник. – После дипнона… Все после дипнона…
И, не достигнув своего знаменитого стола, глава корпорации макелариев резко повернулся и поспешил с площади Стратигии.
– Мой кир[161]161
Визан. господин. Соответственно кира – госпожа.
[Закрыть]… Мой кир… – загудела множеством голосов толпа. Но Андроник, не повернув головы, быстро удалился.
* * *
Покончив с сочным седлом ягненка и выпив полный кувшин вина, глава корпорации макелариев уставился в каменный пол своего старого надоевшего жилища. Ничего, скоро он будет видеть свое отражение в отшлифованном мраморе нового пола. Будет ли? Будет ли новый пол в новом доме? И отражает ли заказанный карский мрамор образы и предметы?
О завтрашнем дне не желалось больше думать. День сегодняшний, день многочисленных и тяжких забот все более покрывал тьмой день завтрашний. Тревога заполнила грудь так, что трудно стало дышать.
– Оливия, моя дорогая Оливия, – прошептал он.
С этим именем пришла и улыбка.
Андроник резко встал и быстро пошагал на женскую половину своего старого дома, в гинекей.
Очень давно, в древней Греции, задняя часть дома, где владычествовала женщина, назывался гинекей. В позднее римское время и во все времена Византии гинекеем называли государственные и личные мастерские, где работали рабы. Но его Оливия упорно именовала свои владения древним словом в его верном понимании. Это ее желание и право. Андроник никогда не спорил со своей женой, многократно убедившись в том, что она всегда права, и ее советы не лишены божественного участия, а точнее предвидения.
Ничуть не удивившись внезапному, не принятого для всех благородных домов Константинополя визиту мужа, Оливия не выразила своего удивления. Ведь она всегда готова была к встрече с ним. Ведь Оливия – особая жена. Такой нигде и ни у кого нет.
Едва Андроник откинул занавесь в опочивальню, жена поспешила ему на встречу. Остановившись в трех шагах, Оливия сдержанно поклонилась, и, выпрямившись, тут же радостно улыбнулась. И эта улыбка, как огромная свеча у иконы, осветила ее прелестный лик. Захотелось крепко поцеловать эту улыбку в сочные большие губы, которые никогда не изгибались в капризном «я так хочу», «я так буду», «я так решила».
Едва сдержавшись, Андроник спешно занял место за маленьким столиком, на котором стояли свежие фрукты и фруктовая вода. Спешно потому, что уже который раз за этот тяжелый день почувствовал слабость в ногах.
– Чашу вина? – с еще одной чарующей улыбкой спросила Оливия.
– Может быть позже, – вздохнул муж.
Оливия присела на краешек стульчика напротив и встряхнула своими тяжелыми, длинными светлыми волосами, что едва удерживала массивная золотая диадема с жемчужными подвесками. Из-под головного украшения тут же освободилась прядь волос, которая медленно и грациозно была водворена на место маленькой ручкой Оливии.
«Моя Оливия! Благодарю тебя, Господи!», – едва не задохнувшись от этого движения, воздал Всевышнему за щедрость глава грубых мясников на площади Стратигии.
«Как она прекрасна!»
Две шелковые туники-столы до пола и оплечье – воротник из жемчуга и драгоценных камней, казалось, должны были полностью скрыть ее тело. Но Андроник каким-то чудом видел ее большую упругую грудь, плоский живот, широкие бедра и маленькие коленные чашечки. Даже за широкой каймой вышивки бисером из мелких жемчужин на подоле верхней туники он узрел ее маленькие и изящные ступни.
В ожидании того, что скажет муж, Оливия откинула рукав нижней туники и капнула на внутреннюю сторону левого запястья несколько капель розового масла.
Не отрывая взгляда от этого места, Андроник еще раз поблагодарил Создателя: «Хвала тебе, Господи… Какая нежная кожа!..»
Не торопя своего супруга, Оливия направила на него долгий взгляд, потом отвела глаза и быстро вернула свой взгляд, но уже из-под длинных ресниц.
– Я хотел тебя увидеть… – тихо начал Андроник, и едва удержался, чтобы не подойти и не прижать ее к сердцу.
Оливия напротив тут же встала, и, двигаясь с прямой спиной, мелким шагом, слегка покачивая бедрами, занося пятку одной ноги за носок другой, медленно обошла своего мужа и положила ему руки на плечи.
– Скажи мне, дорогой, что так печалит тебя? Я вижу это по твоей не приглаженной бороде, по тому, как трудно тебе оторвать взгляд от носков твоих сандалий, и потому, как мелко вздрагивает твоя всегда сильная правая рука.
