Текст книги "Месть палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 33 страниц)
– Этот проклятый Никифор… – не выдержал глава корпорации макелариев.
– Мы говорили с тобой о том, что став на службу к его невероятным амбициям, ты подписываешь договор с дьяволом.
– Ты оказалась права… Как всегда. Но… Я был вынужден. А еще…
– Я знаю, дорогой, знаю. Ты думал о нас и о наших детях. Ты так желал привести нас в новый дом и дать все, о чем мечтает женщина. Я тебе скажу, как и прежде. У меня есть ты и большего мне не нужно.
Андроник склонил свою большую голову на ее ладонь. А она… Она нежно погладила по его жестким черным волосам с обильной проседью.
– Я знаю, как тебе трудно…
– Ах! – вздохнул глава корпорации макелариев. – Еще как! Сегодня ночью я потерял трех лучших бойцов, а остальные… Они как последние трусы бежали, оставив их тела. И это уже третье поражение за последние пять дней. Скоро эти бродяги из портовых кварталов заявятся и на площадь Стратигии. И тогда…
– Ты остановишь и уничтожишь их! – твердо сказала жена.
Андроник повернулся к Оливии и взглянул в ее большие серые глаза. Нет, она не шутила, и не сказала просто так. Она была уверенна в этом. Уверенная в своем муже.
– Да. Я остановлю и уничтожу их. Вот только…
– Прости, мой любимый, что перебиваю тебя, но позволь мне сказать…
– Говори… – и после паузы добавил первый раз в жизни: – Любимая!
– Позволишь мне рассказать одну легенду? А может быть, и быль…
Андроник молча кивнул головой.
– Это случилось в очень давние времена, о которых уже никто не помнит, но они записаны в древних книгах. Тебе, как и всем, известен тот полуостров, что далеко выступает в Черное море. В те времена это были земли древнего народа, называемого скифы. Такого древнего, что его представители с гордостью заявляли о том, что они – властелины мира, и им всё и все должны быть подвластны. Но был еще народ в Африке, и назывался он народ Египта. И этот народ оспорил старшинство скифов. Тогда грозные скифы сели на своих коней и отправились в далекую землю, чтобы наказать глупых египтян. Долго, ох, и долго длился их славный поход. Ведь Египет находится на краю земли, и нужны были многие годы, чтобы достичь его границ. А еще война… А еще возвращение… Более двадцати лет могучие скифы были в этом великом походе, а когда вернулись, то увидели, что их полуостров на севере отделен от большой земли глубоким рвом, за которым находились враги, не желавшие пускать их в собственный дом. Множество раз скифы атаковали врагов, и множество раз были отброшены от этого рва, который сами скифы назвали «Перекоп». Тогда они пали духом и решили искать другие земли для себя. Но нашлись те, кто страстно желал вернуться домой, обнять своих жен и детей. Даже тех, кто стал рабами неизвестных врагов. Эти люди тайно пробрались за ров и узнали… Страшное узнали!
Оказалось, что это их жены и дочери, устав от многих лет ожидания и вбив себе в головы, что их мужья и братья погибли, нашли себе других мужей. Из тех, кого могучие скифы оставили рабами в своих домах. За множество лет от тех рабов родилось множество мужчин, и теперь, опасаясь справедливого наказания неверным женам и подлым дочерям, дети рабов выкопали глубокий ров и взялись за оружие, чтобы не пустить тех, кто убьет их, а, возможно, и их матерей. В желании спасти своих дорогих жен и матерей бывшие рабы и их дети сражались, как боги войны. Таких одолеть было невозможно. Узнав об этом, скифы совсем поникли головами и стали собираться в другие земли. Но был среди них мудрец-воин, который остановил могучих скифов. И вот…
Когда на утро рабы и их дети снова стали на защиту Перекопа, то увидели, что скифы идут в бой… без оружия. В их руках были только кнуты и плети. От свиста того, чем наказывают рабов и понукают лошадьми, старые рабы тут же дрогнули и побежали. За ними побежали и их неразумные дети. И в тех и в других проснулась рабская кровь, что стынет при взмахе кнута. Раб упал на колени перед хозяином. Такова древняя быль.
Я знаю, что твои макеларии самые сильные и умелые бойцы на улицах Константинополя. Им нет и не будет равных. Но этот человек с кнутом… (Андроник согласно кивнул головой). Твои люди боятся этого человека, но не тех, многочисленных бродяг, что оплачивают купцы и навклиры портовых кварталов. Они боятся его грозного кнута. Да и не самого кнута… Они боятся быть избитыми тем, чем наказывают рабов и преступников. Они боятся подставить свои благородные тела граждан Византии, чтобы потом в банях никто не заметил и не посмеялся над шрамами, оставленными подлым оружием. Они боятся, что, будучи избитыми кнутом, у них проснется рабская кровь. Ведь многие из твоих мясников потомки рабов могучих некогда римлян. В этом случае вопрос не о силе и смелости твоих людей. Вопрос об их внутреннем состоянии… В тех внутренних терзаниях, когда им приходится выбирать между любовью и преданностью тебе и нежеланием, чтобы кнут оставил шрамы на их лицах. А я слышала, что тот кнутобоец очень умело хлещет именно по лицам твоих макелариев, некоторых оставив не только с ужасными и трудно заживающими ранами, но и без глаз. Такое уже было. Великий Александр Македонский советовал своим воинам бить персов именно копьями в лицо. Он знал, что закаленные телами и умелые в боях персы очень нежно заботятся о своих красивых лицах. И они обязательно дрогнут, если увидят изуродованные лица своих друзей рядом с ними в боевом строю…
– Так что же мне… Что мне делать с моими макелариями? Бить их кнутом, или изрезать пару щек и губ, чтобы они меня боялись больше, чем этого кнутобойца?
– Тогда твои люди не будут тебя любить и уважать. У них появится новый глава корпорации макелариев.
– Тогда как быть? Что делать?
Но на этот тяжелый вопрос Оливия не ответила. Она медленно наполнила два венецианских бокала на тонких ножках тягучим и красным, как кровь, вином. Один бокал она вложила в руку мужа, а второй…
Оливия держала левой рукой стеклянный корпус бокала, а правой медленно ласкала его высокую ножку, проводя пальцами то вниз, то вверх. Ее глаза смотрели на мужа. Чуть суженные и игривые.
Это сверхдостаточный эротический сигнал для того, кто любит и желает свою женщину…
* * *
Андроник сидел за своим знаменитым столом на возвышенности посреди площади Стратигии и… улыбался. Заметив эту странную улыбку, никто не желал беспокоить ее хозяина. Уж очень непривычно выглядел глава корпорации макелариев. И просители и требователи терпеливо ожидали, когда Андроник привычно сдвинет брови и сузит губы.
А сам Адроник был мыслями в это время все еще в опочивальне своей дорогой жены…
Оливия слизала капельки пота с его волосатой груди и наслаждением потянулась. А у самого Андроника осталось сил разве что провести широкой ладонью по ее упругой обнаженной груди.
– Ах, да! – встрепенулся муж. – Эй! Там! Подайте мой подарок.
На крик хозяина служанка внесла мешок из беленого льна. Оливия как была нагишом, так и вскочила с широкого ложа. Она быстро извлекла удивительной красоты плащ с таблионом из парчи, а также тунику-столу из многоузорчатого шелка.
– Я должен был это преподнести еще до того как… – виновато улыбнулся Андроник.
На это Оливия ответила с искренней улыбкой:
– Твой фаллос самый желанный подарок для меня…
О, Господи! Разве мог подумать Андроник в тот вечер на темной улице Пемптона[162]162
Один из районов Константинополя.
[Закрыть], что его пьяное вмешательство является самым важным в его жизни. Какое ему было дело до того, что несколько негодяев волочат за волосы истекающую кровью девочку. Мало ли в чем ее вина. Может, она воровка. Может быть, непослушная рабыня. А может, и решившая сбежать от хозяина блудливая девка. Так бы и прошел, покачиваясь, Андроник мимо.
Но судьбе было угодно другое. Один из негодяев грубо толкнул плечом тогда еще молодого макелария, да еще грязно обругал. Что вскипело в Андронике? Кровь или избыток вина? И сейчас не понимает. Но когда он с удивлением увидел лежащих у его ног негодяев и свои покрытые их кровью кулаки, Господь открыл ему глаза. Андроник увидел во взоре девчонки столько боли и печали, сколько не видел ни на одной иконе, запечатлевшей скорбь Богоматери над телом своего Бога-сына. Разве мог он оставить истекать кровью на опасной улице это несчастное дитя? Мог ли и дальше вышвырнуть из своего убогого жилища ту, кто, едва излечившись, приняла на себя все заботы о нем и о его малом хозяйстве. Ту, которой он в очередном опьянении овладел, а на утро, не увидев ни одной слезинки и не услышав ни малейшего упрека и обвинения, оставил на три дня саму. А вернувшись… Вернувшись, он обнаружил ее в украшенном цветами жилище и с покорно склоненной головой.
А дальше… Жизнь Андроника изменилась. И то, кем он сейчас есть, и то, что у него сейчас есть, всем этим он благодарен Богу и Оливии.
Остается только один всегда беспокоящий Андроника вопрос, за что Господь так наградил его, послав умную, заботливую, красивую жену, подарившую ему двух чудесных сыновей.
А еще… Глава корпорации макелариев до сих пор не знает об Оливии ничего более того, что она желает рассказать о себе. А особенно о том, откуда, или от кого у нее столько знаний, умений и здравого смысла.
Хотя… Она так и не посоветовала, как ему вернуть утраченные кварталы? Только сказала, что в жизни есть место случаю, который может быть и чудесным. Все ожидают чуда-расчудесного, что в один миг изменит ситуацию в лучшую сторону. Ждал чуда василевс Кантакузин и получил его стараниями Никифора. Ждет теперь чуда сам Андроник. Только чьими стараниями случится лучшее?
Но об этом позже. Андронику так желалось еще немного побыть, всего лишь в мыслях, со своей женой. И он вновь увидел (всего лишь в мыслях) улыбку своей Оливии!
– Я хочу с тобой поговорить. Наедине!
И надо же какому-то глупцу прервать Андроника в тот миг, когда его сердце находится все еще рядом с женой. Встать, да и отправить свой могучий кулак в рожу этого наглеца.
И глава макелариев встал и кулак занес, но…
Улыбка исчезла. Вместо нее теперь было отверстие с сильно вытянутое отвисшей челюстью. Кулак, как и ноги, стали в одно мгновение тряпичными. Хорошо, что корпус сохранил твердость и позволил усидеть, рухнув в бессилии на скамью.
– О, дьявольщина! – вырвалось приглушенно изнутри. – Ты ли это?!
– Я!
Глава восьмая
Что же дальше? Куда направиться. Как правильно поступить?
Правильный город. Удобный этот город святого Константина. Прямые улицы пересекаются с прямыми улицами. Здесь не собьешься с правильно выбранного пути. Это не грязные, пыльные, кривые и запутанные улицы европейских городов. Но от этого не легче обеспокоенному Гудо. Ему так и не понятно, куда следует идти и что нужно делать.
С одной стороны понятно – схватить за горло проклятого бургермейстера Никифора, встряхнуть его как следует и вырвать из его лап малыша Андреаса. Но непонятно, как пробраться в его дворец? Как обойти многочисленную стражу? Как проявиться, чтобы смертельно испугать этого Никифора, и в то же время не выдать себя, ибо на него набросятся тысячи тех, кто считает его магом и слугой дьявола. А как сделать так, чтобы уйти с малышом на руках и скрыться в городе с такими прямыми и открытыми улицами? Кто впустит в свой дом человека с ужасным лицом? Лицом, которое знает весь город, побывавший на казне этого человека.
А как быть с Гретой? Где ее разыскать в этом огромном городе? Тем более что Даут и сам не желаем в столице. Он и сам должен находиться в надежном убежище, и не показаться тому, кто знает его в лицо. Его не встретишь вот так просто на улице, и ни у кого не спросишь: «Знаете ли вы Даута? Начальника тайной службы самого Орхан-бея? Он где-то должен быть в этом городе…»
Так как же правильно поступить? У кого спросить совет? Кто подскажет? Кто поможет?
Была надежда, огромная надежда на отца Александра. Нетерпение вынудило Гудо совершить неправильный поступок. Дались ему эти монахи. Но и сами они виноваты в том, что он их покалечил. Малая надежда, совсем малая надежда остается в особе отца Иеремия. Но только по принуждению он будет помогать. И то… Чего ждать от того, кому поручено такое непростое дело, как надзирать над городом святого Константина и над его заумными горожанами? Ведь много раз Гудо слышал, что нет вероломнее человека, чем византиец. Отец Иеремий совсем непростой человек. Обманчиво его тщедушное обличие. Он, как крыса, не заметен в толпе себе подобных, но у добычи будет первый. Все это следует из того, что премудрый прот земли афонской доверил ему сверхважное.
Кто-то из мудрых утверждал, что человек от начала своего зол и коварен, и только по принуждению бывает или становится добрым. Остается принудить к доброму делу этого маленького монаха в огромной для него рясе и клобуке. А еще… А еще нужно побродить по городу. Как можно лучше узнать его. Прислушаться к говорящим (может, что нужного и услышишь!), найти нужных для поиска людей, и, конечно же, раздобыть серебро. А лучше – золото. Как-то Гальчини приводил слова отца Александра Великого, царя Македонии Филиппа: «Осел, груженный золотом, открывает ворота самой неприступной крепости».
Может быть, с этого и нужно начать?
Долго размышлял Гудо, долго бродил по городу, но ни на мгновение не выпустил из взора маленькое тело отца Иеремия. Нужно и ему отдать должное. Память у того превосходная. Святой отец ни разу не забыл, что за попытку побега поплатится сломанной ногой. Так и держится отец Иеремий в нескольких шагах от своего «дьявола». Лучше, чем привязанный. Они в паре уже несколько раз становились предметом насмешек прохожих. Огромный селянин с большим мешком за плечами и маленький монах, что едва ли не держится за этот мешок!
А вот и какая-то толпа на небольшой площади. Шумная, взволнованная. Нужно подойти. Может, и удастся услышать кое-что полезное?
Так казалось издалека. Подойдя ближе, Гудо увидел неприятное зрелище.
С незапамятных времен, а точнее с тех лет, когда христианские аскеты вышли из пустынь Египта, обрекли они свою жизнь на суровое одиночество по всему христианскому миру, умерщвляя свои тела и усмиряя инстинкты в пещерах, дальних пустошах, в ямах, на деревьях и в заложенных камнем кельях. Так, подражая святым, они спасали свои души от вечных мук. Многие истязали свои тела, нанося себе раны до тех пор, пока вызванные болью видения не подвергали их души проверке не менее суровой, чем та, что они устраивали своей плоти. При этом они часто повторяли слова святого Симеона: «Святые просияют на земле и станут святыми на небесах».
Но нашлись среди пустынников те, кто придумал для себя еще более суровое наказание и испытание одновременно. Первым из таких стал тот же святой Симеон. Он установил на границе Сирии и Киликии колонну, на которой и простоял до конца своей жизни, вкушая из еды то, что уронят ему пролетающие птицы[163]163
Для этого Симеон не убивал вшей в своих волосах, и не стряхивал червей живущих в его ранах, поскольку они могли стать пищей для тех же птиц.
[Закрыть], или, взобравшись на сорок локтей по столпу, подаст случайный путник.
У такого христианского подвига нашлось много последователей. Их стали именовать столпниками.
Первым столпником в Константинополе стал Даниил[164]164
Умер в 493 году, когда ему исполнилось 83 года. На столп он поднялся в 33 года.
[Закрыть]. Он имел своих учеников и прерывал свое стояние уже дважды в день, чтобы наставлять и поддерживать их. Многие времена его ученики и ученики учеников стояли на столпах в разных кварталах Константинополя, не присаживаясь и не опускаясь на колени. Они выдерживали испытание жарой и холодом, временами теряли зрение от палящего солнца или покрывались ледяной коркой от дождя и зимнего ветра. Одеждой для них служили лишь собственные волосы, отросшие до пят.
Столпник, которого увидел Гудо на черном от времени деревянном столпе, имел все же кожаную накидку, чтобы закрыть верхнюю часть своего тела. Он стоял на крохотной площадке, обнесенной поверху перилами, которые не давали ему упасть во сне, и с аскетическим равнодушием наблюдал за тем, что творилось у основания его столпа.
А там происходило истинное сражение между немногими учениками и сочувствующими с двумя десятками юношей в дорогих и изысканных одеждах. То ли без мерно выпитое вино, то ли озорство, то ли временное помешательство (а скорее козни дьявола), побудило их к спору: а удержит ли Господь столпника, если раскачать сам столп. Не прибегая к долгим разговором, юноши тут же принялись за древний столп. Тут же на них набросились ученики столпника и жители близлежащих домов. Ситуацию усугубил прибежавший вприпрыжку совершенно голый юродивый. Размахивая трупом маленькой собачки на веревке, он стал отчаянно сквернословить, брезжа слюной, хватать вышедших на шум женщин за грудь и ягодицы, а так же потушил свечи, что горели у нескольких икон, издревле стоящих у подножия столпа.
В суматохе кто-то нанес юродивому сильный удар, и теперь, заливая кровью беззубый рот, он вопил так, что можно было оглохнуть.
– Проклятые сынки богачей! Ничего святого нет в их душах! Мало того, что не дают людям прохода на улицах, врываются в дома и насилуют наших дочерей, теперь они решили плюнуть и самому Господу в лицо! Гореть им за это вечно в жарком пламени ада! Будьте вы прокляты, изверги! Чтобы вас чума поглотила! Проклинаем! Проклинаем! – услышал Гудо проклятия стоящих рядом женщин и старух.
– А вот и стража! Смиловался Господь над святым человеком!
Едва Гудо заметил, как с соседней улицы на площадь, выставив перед собой щиты, медленно вышла городская стража, как тут же раздался голос другой женщины:
– А вот и мясники пожаловали! Ну, эти точно накажут наглецов! И кровью, и деньгами поплатятся выродки!
Десяток крепких мужчин, вооруженных дубинами и длинными ножами, опередили стражников и с громким криком врезались в гущу драки.
– Стражники! – ахнул Гудо и подался назад. – Отец Иеремий!..
Но отца Иеремия и след простыл.
* * *
Вне себя от гнева, вспыхнувшего от такого давно забытого чувства, как растерянность, Гудо метался по улицам.
Правильный город Константинополь. Далеко видно на его прямых улицах. Особенно Гудо, который на голову, а то и более выше всякого здешнего человека. Вот только это совсем не помогает ему заметить маленькую фигурку отца Иеремия, даже в огромном для него клобуке.
Нет изворотливого монаха, улучившего момент. Не жаль ему своей ноги. Да и руки также. Нужно было взять с него клятву именем его православного бога, что не попытается бежать. Но что ему станется? Даст клятву и глазом не моргнет. Ведь для него Гудо – сын дьявола. А клятву отступничества он замолит, и братья святые отцы в том ему будут в помощь.
И вновь душу несчастного Гудо стал рвать вопрос – а что же далее? Как правильно поступить? Куда направить свои несчастливые стопы? Спросить об этом Господа?
Да! Верно! Сейчас же! И не на улице, а зайти в ближайшую церковь (благо их огромное количество и почти на каждой значимой улице), и поставить достойную просьбе свечу. Ведь множество раз Всевышний помогал ему. Не оставит и в этот непростой раз. Вот только…
Гудо ощупал за поясом тощий кошель, что без тени стыда отнял у маленького святого отца Иеремия. Ведь это он и его братья по вере задержали возвращение «господина в синих одеждах» в Константинополь. А что более нестерпимое – разлучили его с Гретой. А за это не то что серебром, но и головой поплатиться можно.
Гудо почувствовал, как еще больший гнев накатывает на его мозг. Хорошо, что болезнь покинула его в святых землях Афона. Хорошо, что был рядом с ним отец Александр, кто помог укрепиться полному выздоровлению…
Отец Александр… Кто он? Кто он на жизненном пути Гудо? Друг или враг? Но об этом сейчас не нужно думать. Нужно думать о…
Стоп! Стоп! Стоп!
Счастливая мысль пронзила воспаленный мозг Гудо. Мясники! Господи, как он сразу не подумал о них. Вернее не о тех, крепких парнях, что с веселыми лицами ринулись в гущу наглых, но слабых телесно сынков богачей. Нет, не о них. Он должен был сразу же вспомнить о нем!
Гудо остановился и прикрыл широкими ладонями свое лицо. Так. Собрать мысли и образы воедино. Вспомнить и развернуть тот план города, что начертал отец Иеремий… Да, Господи, что же это с ним?! Все же есть отрицательные стороны того, что непроницаемая броня, облаченная на него многолетними усилиями мэтра Гальчини, дала трещину. И не одну. Так Гудо рискует потерять то полезное, что вталкивал в него учитель-мучитель Гальчини. Хладнокровие, спокойствие… Вначале мысль, затем действие… Горячность и нетерпение – первые враги Гудо, что уже навредили ему. А вначале… Вначале нужно просто перейти на спокойный мелкий шаг. Раз!.. Раз!.. Еще шаг! Еще спокойный медленный мелкий шаг…
Хвала тебе, Господи! Ведь все так просто!..
Понадобилось всего-то остановить трех прохожих, обездвижить их своим жутким взглядом и выяснить, как пройти на площадь мясников, где убивают быков. Хотя бледнея и заикаясь, но прохожие сумели прояснить Гудо, что корпорация макелариев и их рабочие места находятся на площади Стратигии, которая не так уж и далеко находится.
А далее все было просто.
– Я хочу с тобой поговорить. Наедине!
Как он вздрогнул, как побледнел, как затряслась его правая могучая рука! Это можно понять. Этот глава корпорации макелариев наверняка видел, как сожгли «дьявола в синих одеждах». Его так же ввело в заблуждение схожесть лиц и тел того, кого толпа назвала Дигенисом Акритом, героем многих песен и легенд, и несчастного Никоса. Теперь, конечно, он будет долго приходить в себя. Но лучше он бы это делал в уединенном месте, не привлекая внимания множества людей, что окружили его знаменитый стол посреди площади Стратигии.
И опять же… Хвала Господу! В который раз хвала!
Это – сильный и мужественный человек. Он тут же узнал своего Дигениса Акрита, не смотря на то, что половину его лица скрывала головная накидка. Он тут же встал и, понимающе, кивнул головой. Вот только хорошо было бы, если бы его челюсть вернулась на место, а два пальца вниз, символ, разрушающий козни дьявола, вернулись в привычное положение.
А еще… Гудо уловил едва произнесенное главой корпорации слово «чудо». Но это не важно. Важно то, что Андроник кивнул призывно головой и поспешил в одно из зданий, окружающих площадь Стратигии.
С возвращающейся силой Андроник открыл большую двустворчатую дверь и громко заорал:
– Пошли все вон отсюда!
Что это было за место, для Гудо не имело значение. Не имело также значение, что из двери тут же стали выскакивать мужчины с намыленными щеками и головой. Что они поспешно натягивали на свои мокрые тела разноцветные туники. Что вперемешку с ними на площадь бежали многие обнаженные женщины, в страхе не попадая головами в проймы своих одежд. Как последним выбежал старик, так и не выпустив из рук окровавленный нож для кровопускания.
– Здесь будем говорить! – твердо сказал Андроник, и зачем-то смахнул со стола множество посуды с едой и вином.
– Говорить? – несколько удивившись тому, как быстро пришел в себя глава корпорации макелариев, переспросил Гудо. – Говорить… Ах, да! Говорить. Я хотел сказать… Вернее попросить…
– Попросить?.. – широко улыбнулся вернувшийся в цвет лица главный мясник Константинополя. – Проси!
– Когда я пришел к тебе первый раз просить о какой-нибудь работе, ты не отказал мне. Хотя это было несколько неприятно в первые мгновения нашего знакомства…
– Да! И я, и мои мясники позволили себе непростительную глупость. Мы смеялись над твоим лицом и… вообще внешностью. Но согласись! Не каждый день встретишь такого… Хотя и в самом Константинополе хватает всяких таких рож… Но чаще это горцы… Из дальних мест и… еще пастухи из дальних пастбищ. Те вообще неизвестно от кого рождаются… Ах, да! Прости меня… Прости…
Андроник по-детски развел руками и склонил голову. Тут же он увидел на глиняном полу погубленное им вино и виновато поднял голову:
– Может, я прикажу принести вина?
– Нет! – поднял руку Гудо. – Мне сейчас не до вина.
– Да. Ты хотел просить…
Глядя на то, как сжимаются и без того тонкие губы этого человека и на его лицо наплывает звериная маска, Андроник вспомнил тот день, когда отказал этому чудовищу в куске хлеба. Как потом удивился его сноровки и умению лекаря, спасшего множество жизней. Как потом опять смеялся над его обличием, и то… Как перестал смеяться сам, как и его мясники, после того, как это страшилище одним ударом «топора русича» отделил бычью голову от тела.
– Ты не уплатил мне за последнее зрелище.
– Я заплачу…
Андроник расплылся в улыбке, заметив, как посветлело и стало более человечным лицо «синего дьявола», смерть которого он наблюдал на ипподроме. Улыбнулся и сам себе удивился – как же он смог, не рухнуть без чувств, при появлении духа колдуна и мага? Как быстро сумел собрать в кулак свою силу воли? Как овладеть своим разумом и не выдать себя и своего столь невероятного гостя? Мало того, он и сейчас здраво мыслит и здраво поступает.
А все почему?!
Андронику опять вспомнилась его дорогая жена. Она знала, она верила… Нет. Она точно знала, что свершится чудо, которое непременно поможет ее мужу выкрутиться из столь ужасного положения в котором он оказался, продав душу Никифору. И вот оно – чудо! Даже невозможно поверить в то, что сам «синий дьявол» пришел к нему просить. Просить, как человек и просить малого. Андроник конечно не откажет, ведь ему нужно время, чтобы сообразить, как устроить так, чтобы это чудовище стало ему на службу? А уж службу он непременно сослужит. Дать ему хотя бы тот самый «топор русича»! Кто против него устоит? Что там какой-то кнутобоец… От него в припрыжку побегут все стражники и даже рыцари-каталонцы Никифора.
Какая мощь оказалась в руках Андроника! Только, как же правильно сейчас поступить? Не проиграть, не упустить, не сглупить…
– Ты ведь помнишь наш уговор? Я плачу тебе за зрелище прошедшее в день, когда будет новое зрелище. И то после него!
– Да, я помню, – печально опустил голову «синий дьявол». – Но я больше не смогу… Я не…
– Да что я в самом деле! – громко и весело воскликнул Андроник. – Да меня едва не вывернуло на изнанку, когда я тебя узнал. А я тебя сразу же узнал! Хотя точно знал, что проклятый Никифор сжег моего Дигениса Акрита на потеху толпе. И тут являешься ты! Чудо из чудес! Я тебе скажу… Я простой, не ученый человек. Я убиваю быков и копошусь в их чревах. Случалось, убивал и людишек. И ни разу тени убитых мною не являлись ко мне даже во сне. Не верю я как-то в демонов и в прочее… Хотя в Бога верую, и знаю, что где-то есть сатана. Но никогда его не встречал. А тут… Прости, но ты в первое мгновение явился мне…
– …сатаной, – улыбнулся неожиданный гость и от этой улыбке даже сам глава корпорации макелариев отвернулся.
– А еще мне подумалось о чуде. О том, на которое все ожидают (слукавил Андроник) и всегда ждут как милость божью. А тут чудо… Ты – чудо! Но от Бога ли?
– Да! – согласился Гудо. – Чудом меня еще не называли. Один человек… Мой учитель говорил: «Чудо не противно природе. Оно всегда в ней есть. Но чаще всего чудо не приемлемо для человеческой ограниченности. И, может быть, то, что Иисус излечивал прокаженных, возвращал зрение и даже оживлял умерших не чудо, а то, что пока человеку не подвластно в силу его ничтожных знаний. Ведь и Иисуса-человека не сразу признали богом. Его возвеличили только на Первом Вселенском Соборе в Никее»[165]165
Состоялся в 325 году, где представители церкви за это проголосовали большинством голосов.
[Закрыть]. Так рассказывал мне мой учитель…
– Не будем рассуждать о чуде, мы не церковники. Сатана ты, или не сатана, от Бога или не от Бога, но ты получишь своих три золотых за прошлое зрелище и сразу же получишь еще десять за… Но вначале дай согласие, что поработаешь на меня несколько вечеров.
– Тогда… тогда твои золотые спасли меня, чужака в этом городе. И только в силу обстоятельств я вынужден был оставить на время город. Но наше соглашение позволяло мне так поступить. Ведь мы согласовывали дни зрелищ. А в тех трех золотых мне уже не было особой нужды. Теперь обстоятельства другие. Я благодарен тебе, что ты не отказываешь мне в сомнительном долге… И в то, что ты даешь другую работу. Но…
Андроник подпер руками голову и внимательно уставился в глаза этого во многом странного человека.
– Я знаю, ты богатый и влиятельный человек в этом городе. А мне нужны деньги и помощь. Я готов выполнить порученную работу. Но вначале и ты мне должен дать согласие на несколько моих условий…
* * *
Церковь, посвященная двум святым мученикам Сергию и Вакху, была возведена и богато украшена еще при василевсе Юстиниане[166]166
Ок. 482 – 14 ноября 565, византийский император.
[Закрыть]. Эта была, пожалуй, самая красивая из первых церквей Константинополя. Но время и владычество латинян привели ее в убожество. Золото убранств заменила позолота. Уворованные врагами-католиками огромные серебряные поликандилы[167]167
Светильники из нескольких лампад.
[Закрыть], заменили на бронзовые, посеребренные. Вместо слоновой кости, инкрустирующей кафедру[168]168
Греч. сидение для архиерея или священника, поставленное в алтаре на горнем месте, а так же для архиерея в середине храма на архиерейском амвоне.
[Закрыть], пластины из разноцветного стекла. Да и сами одеяния священнослужителей утратили дорогую парчу и самоцветы. Но сохранилось самое важное, чему поклонялись прихожане самозабвенно – святые реликвии, хранящиеся в мартирионе; нетленная кисть святого Сергия и кусочек черепа святого Вакха.
Поклониться святыням, и отстоять службу в этот день пришли многие из паствы близлежащих кварталов, и тех, кто муки Сергия и Вакха принимали, как собственные.
Отстоять, ибо этот день был воскресным. А по воскресеньям, как и во все дни между Пасхой и Троицей, всем надлежало, согласно раннехристианскому обычаю, молиться стоя[169]169
Этот обычай сейчас предписан к любым действиям в православной русской церкви.
[Закрыть]. Согласно все тем же обычаям, в церкви великомучеников Сергия и Вакха, как и в других домах Божьих православных, мужчины и женщины молились раздельно – благочестиво; женщины молились на хорах[170]170
Вторые этажи.
[Закрыть], идущих по периметру здания. Сюда во время службы могли подняться лишь служители церкви и то в исполнении своей службы[171]171
Условное деление храма на женскую и мужскую половину до сих пор сохраняется у коптов.
[Закрыть].
Никто из женщин и не удивился тому, что во время исполнения катавасии[172]172
Греч. схождение – песнопение, поется на утрене в праздничные и воскресные дни после песен канона.
[Закрыть] между ними появился еще молодой и приятный лицом монах в черной камилавке[173]173
Греч. – верблюд – головной убор в виде расширяющегося к верху цилиндра, обтянутого материей.
[Закрыть], видавшей виды. Этот рясофорный монах медленно, чтобы женщины успели расступиться и не прикоснуться к его телу, прошелся вдоль второго ряда и спустился на дальнем краю, оставив после себя приятный дым, благоухающего ладаном кадила. Никто и не заметил того, что монах настойчиво вложил в руку богато одетой женщины многократно сложенную записку. Никто не заметил и того, что женщина, желавшая разгневаться, взглянув в лицо монаха, побледнела и онемела до конца службы. Никто, даже ее две служанки не заметили и того, как их кира, затерялась в толпе при выходе из церкви, и куда она потом подалась.
А женщина быстрым шагом, многократно оглядываясь и тщательно укрывая голову и половину лица шелковой накидкой, проследовала по нескольким улицам и, наконец, оказалась среди почерневших от давнего пожара деревьев, пройдя к ним через полуразрушенные столбы от некогда крепких ворот.
– Я здесь! – услышала она мужской голос и тут же побежала на него.
У стены некогда богатого, а теперь разрушенного дома женщина увидела того самого монаха, что втиснул ей в руку записку, и со слезами на глазах пала на его грудь.
